Йозеф Геббельс

Последние записи

ПРЕДИСЛОВИЕ

к русскому изданию

Дневниковые записи Геббельса, всемогущего министра пропаганды гитлеровской Германии, относятся к числу таких документов, без знания и осмысления которых невозможно создать сколько-нибудь полное представление о германском национал-социализме и политической истории нацистской Германии. Почти два десятилетия изо дня в день он вел записи, содержавшие все то, что, с его точки зрения, заслуживало быть отмеченным. Записи не предназначались для опубликования. Скорее всего, их автор, обладавший огромным честолюбием и втайне мечтавший о литературной славе, тешил себя надеждой когда-нибудь использовать их для фундаментальной историко-художественной эпопеи. Во всяком случае, к началу апреля 1945 года, когда были продиктованы последние дневниковые фразы, записи насчитывали предположительно 15 тысяч страниц текста. До сих пор далеко не все они найдены. Среди разысканных часть еще не полностью идентифицирована.

Вниманию читателя предлагаются дневниковые записи с 28 февраля по 10 апреля 1945 года — последних кризисных недель гитлеровской империи. К началу 1945 года война на Востоке и Западе вплотную приблизилась к германским границам. Фашистский военно-политический блок распался. Страна оказалась полностью изолированной как экономически, так и военно-политически.

За три недели до той даты, которой помечена первая приводимая запись, состоялась Крымская конференция глав основных держав антигитлеровской коалиции — СССР, США и Великобритании. На ней были окончательно сформулированы общие цели в отношении Германии. Они, как отмечалось в заявлении, принятом конференцией, состояли в уничтожении германского милитаризма и нацизма и создании гарантий в том, что Германия никогда не будет в состоянии нарушить мир. Было решено взыскать репарации за счет единовременного изъятия капитального оборудования, ежегодных поставок производимой продукции и использования труда германских военнопленных.

Конференция определила формы и функции управления побежденной Германией. Территорию Германии предлагалось разделить на четыре оккупационные зоны — советскую, американскую, английскую и французскую. Совместной оккупации подлежал район Большого Берлина. Для проведения согласованной политики в отношении Германии имелось в виду учредить в Берлине Центральную контрольную комиссию, обладающую полномочиями верховной власти. Было продолжено обсуждение идеи создания международной организации, имеющей целью поддержание мира и безопасности, — Организации Объединенных Наций. Ее учредительную конференцию согласились созвать в Сан-Франциско 25 апреля 1945 года.

Крымская конференция зафиксировала решимость ее участников довести до победного конца войну с фашистским блоком.

Вместе с тем в связи с приближением окончания войны в Европе в рядах союзников стали в большей степени проявляться разногласия по поводу перспектив социально-экономического и политического развития в Восточной Европе, те самые разногласия, которые затем стали детонатором «холодной войны».

Кольцо, в котором находилась Германия, неумолимо сужалось. В результате Висло-Одерской операции советские войска широким фронтом вышли к реке Одер и захватили ряд плацдармов на ее западном берегу. До Берлина оставалось всего 60-70 км. На севере была изолирована и расчленена на три части восточно-прусская группировка германских войск. В феврале — марте нацистские войска в Восточной Померании и Силезии понесли серьезные поражения. В завершающую фазу вступили бои в Югославии, Венгрии, Австрии.

В феврале началось наступление союзников на Западном фронте. К середине марта их войска вышли к Рейну на всем его протяжении. Был также захвачен важный плацдарм на его восточном берегу, в районе Ремагена. 1 апреля, продвинувшись на 100 км на восток, англо-американские войска окружили немецкую группу армий в Руре. Продолжались интенсивные бомбардировки германских городов.

Приближение краха усилило разногласия в руководстве «третьего рейха». Обострилась борьба претендентов на роль преемника Гитлера в случае его политической или физической смерти — командующего военно-воздушными силами рейхсмаршала Геринга, главы «СС» и Главного управления имперской безопасности Гиммлера, начальника главной канцелярии нацистской партии Бормана и министра вооружений Шпеера. Выход из создавшегося положения нацистские вожди видели в использовании противоречий в противостоявшей им коалиции. Предполагалось, что при дальнейшем углублении этих противоречий могут возникнуть условия, делающие возможным сепаратный сговор с одной из враждебных сторон. При этом имелись в виду два возможных сценария. Один был ориентирован на соглашение с Соединенными Штатами и Англией и образование — совместно с ними — единого фронта против СССР. Его сторонниками выступали остававшиеся во всем остальном непримиримыми соперниками Геринг, Гиммлер и Шпеер. В основе другого лежал расчет на сепаратное соглашение с Советским Союзом. Возможность такого сценария взвешивал Геббельс. Сам Гитлер воздерживался от оценки того или иного сценария. Он выжидал, рассчитывая, видимо, что внутренние противоречия взорвут коалицию, развязав руки нацистской Германии.

Дело, естественно, не ограничивалось размышлениями. Одновременно шел интенсивный поиск каналов связи с противной стороной. Гиммлер, используя подчиненный ему аппарат, нащупывал контакты через Швецию и Швейцарию. Зондаж в Швеции осуществлялся, в частности, начальником зарубежной разведки Главного управления имперской безопасности Шелленбергом, установившим контакт с представителем Международного Красного Креста шведским аристократом Бернадоттом, а в Швейцарии — руководителем службы безопасности итальянского фронта Вольфом, вступившим в переговоры с эмиссаром разведывательных служб США А. Даллесом и видными представителями английской разведки. Пыталось установить связи и нацистское министерство иностранных дел. С этой целью в Ватикан был направлен статс-секретарь германского МИД Вайцзеккер, в Стокгольм — видный чиновник этого министерства Хессе, в Швейцарию — советник фон Шмиден. Одни инициаторы зондажа не всегда знали, что делали другие. Все это в той или иной степени нашло отражение в дневниковых записях Геббельса.

Когда читаешь их, как бы смотришь на происходящее его глазами. Что же дает читателю такое видение? Описание автором внешней канвы событий малоинформативно. О международных встречах, событиях в столицах других государств, о ходе военных действий на Западе и Востоке известно больше и лучше из других источников. Если бы записи были ограничены этим, они не представляли бы серьезного интереса. Подлинное значение прочитанного осознается лишь тогда, когда его воспринимают как предметное отражение состояния верхов нацистского рейха накануне краха. И в этом смысле записи трудно переоценить.

Они исключительно важны, например, как материал для историко-политологического анализа. Одна из кардинальных задач, встающих перед исследователем прошлого, — дать адекватное реальности описание той немногочисленной группы лиц, поведение и решения которых определяют судьбы десятков и сотен миллионов людей, стран и даже континентов. Кто они такие — государственные деятели, принимающие решения, влекущие за собой страдания или счастье, зло или благо? В какой степени они похожи на тот образ, который формируется в массовом сознании? Обладают ли они качествами, необходимыми для реализации выпавшего на их долю исторического призвания? В какой степени их действия или бездействие являлись определяющими для последующих событий?

На эти вопросы ответить не просто. Обычно реальный образ людей высшего эшелона власти теряет свою рельефность в тумане многочисленных событий, не поддающихся однозначной оценке. Его выявлению препятствует политически обусловленная деятельность, направленная на то, чтобы скрыть правду. Не всегда горит особым стремлением выявить ее и общественное сознание: ведь терять веру в привычных идолов больно и страшно. В результате вместо реального знания потомкам остается набор утешительных мифов, создающих трудно преодолимую завесу для тех, кто хотел бы извлечь из истории полезные уроки.

Записи Геббельса позволяют бросить взгляд на эту завесу. Разумеется, перед нами открывается далеко не вся правда. Однако даже того, что мы видим, достаточно, чтобы воспринять реальность во всей ее неприглядности.

Перед читателем проходят чередой козырные тузы третьей империи: фюрер немецкой нации Гитлер, второй человек в фашистской иерархии Геринг, всевластный глава аппарата насилия Гиммлер, руководитель наиболее массовой организации нацистского режима — Трудового фронта Лей и некоторые другие. На протяжении 12 лет они безраздельно властвовали в Германии. Для десятков миллионов немцев они были небожителями, олицетворением государственной мудрости, объектом преклонения. В верхах международного сообщества их рассматривали как равных. С их позицией считались, с ними вели переговоры. Когда свойственный им авантюризм вверг мир в очередную мировую бойню, в большинстве стран их стали оценивать со знаком минус. Однако при всем этом предполагалось, что речь идет об опытных и хитрых политиках, действующих на высоком профессиональном уровне.

Свидетельства Геббельса, при всей его сдержанности, стремлении изобразить состояние дел лучше, чем это было на самом деле, рисуют иную картину. Оказавшись в тяжелой ситуации, верхушка нацистской Германии ведет себя немногим лучше, чем паникующие пассажиры на получившей пробоину прогулочной яхте. Очевидна, например, неспособность руководства страны адекватно оценить обстановку. Оно предпочитает тешить себя иллюзиями. Поступающая информация неосознанно фильтруется: то, что свидетельствует о нарастающей опасности, отбрасывается или преуменьшается, зато кажущейся благоприятной придается несвойственное ей значение. Естественно, что основанные на таком подходе решения либо не реализуются, так как их реализация попросту невозможна, либо приводят к обратным результатам.

Показательно также повсеместное избавление представителей правящего клана от идеологических одеяний. Только немногие из актеров этого последнего акта драмы вспоминают, что шли к власти и пользовались ее плодами во имя осуществления неких идеологических постулатов. Соответствующие слова произносят лишь Гитлер и Геббельс. И звучат эти слова не столько искренне, сколько ритуально. Для всех остальных это балласт, от которого следует освободиться — и чем быстрее, тем лучше.

Практически уже никто не выполняет надлежащих функций. Гитлер, держащий в своих руках основные нити руководства, по сути дела, не принимает принципиальных решений, ограничиваясь импульсивными действиями и обрушивая на приближенных водопады сбивчивых, мистически многозначительных изречений. Геринг, разрушивший своей бездеятельностью и волюнтаристской кадровой политикой военно-воздушные силы Германии и окончательно выпустивший бразды правления, продолжает сибаритствовать. В той степени, в какой он все же проявляет энергию, она направлена на решение собственных, сугубо личных задач. Гиммлер, явно потерявший чувство реальности, воображает себя военачальником и, отстранив профессионалов, берет на себя верховное командование группой армий на самом ответственном участке фронта, чем ускоряет катастрофу. У Лея возникает публицистический зуд. Свою патологическую ограниченность, известную до поры до времени лишь небольшому кругу лиц, он демонстрирует публично, печатая статьи, вызывающие растерянность, а иногда и панику. Дело доходит до того, что Геббельс оказывается перед необходимостью изъять уже подготовленную к печати статью Лея — и это несмотря на его очень высокое положение в нацистской иерархии.

Нечто подобное происходит и в более низком эшелоне власти. Гаулейтеры — всевластные уполномоченные нацистской партии в землях и провинциях — либо демонстрируют неспособность справиться с положением на подопечных территориях, либо просто исчезают, оставляя их на произвол судьбы. Те немногие министерства, которые подают признаки жизни, лишь имитируют деятельность.

Особого разговора в связи с изложенным заслуживает сам автор публикуемых записок. Считается общепризнанным, что написанное — будь то литература, публицистика или что-либо иное — свидетельствует о самом написавшем не меньше, чем о предмете изложения. Дневники Геббельса полностью подтверждают это. Разумеется, более полное представление об их авторе можно получить, лишь ознакомившись с дневниками полностью. Однако многое в этом отношении дают даже записи 1945 года.

В ряду главных нацистских бонз Геббельс стоял особняком. Он был значительно умнее, интеллигентнее большинства партнеров. Ощущая это, они его не очень любили, на что он отвечал взаимностью. Немалую роль играло и то, что в руководство НСДАП Геббельс попал из противостоявшего Гитлеру лагеря партийной оппозиции: на протяжении ряда лет он был ближайшим сотрудником уничтоженного в 1934 году Грегора Штассера. Это побуждало будущего министра проявлять особую осторожность, тщательно взвешивая каждый шаг, каждое произнесенное слово.

Явная неординарность главного пропагандиста «третьего рейха» побудила Рольфа Хоххута, талантливого драматурга и публициста, взявшегося написать предисловие к немецкому изданию дневников 1945 года, посвятить изложение исключительно их автору, рассматриваемому как своеобразный социально-психологический феномен. Это предисловие в полном объеме воспроизводится ниже, и читатель имеет возможность составить о нем представление.

Тем не менее имеет смысл обратить его внимание на то, что написанное Хоххутом вовсе не предисловие, призванное помочь читателю погрузиться в воспроизводимую атмосферу. Это, скорее, самостоятельное эссе, своего рода заготовка драматургического материала. Его герой — интеллектуал с высокими творческими запросами и потенциями. Он обижен судьбой, наградившей его физическим недостатком, и безжалостным обществом. Мстя ему, он становится на неправедный путь и избирает ложных кумиров. В дальнейшем, не выдержав испытания властью, он обретает новую, инфернальную сущность.

Очевидно, что пьеса, созданная на этом материале, вышла бы крайне интересной. Однако к реальному Геббельсу изложенный сценарий относится лишь частично. Да, молодой выпускник университета, доктор философии остро переживал из-за своего малого роста и искалеченной ноги. Да, его литературные и публицистические опыты не встретили понимания и поддержки. Однако реальное политическое и идейное созревание Геббельса происходило гораздо сложнее. Он не был простой жертвой обстоятельств. Пройденный им путь гораздо сложнее. Не только среда формировала его, но и он в значительной мере формировал эту среду.

Для Хоххута он слабый литератор, но неплохой оратор, умевший срывать аплодисменты. В действительности же, как нам представляется, Геббельс еще и незаурядный пропагандист. Ему принадлежит пальма первенства в создании современной системы политической манипуляции. Им был сформулирован ряд ее принципов, которые и поныне считаются классическими. Среди них принцип размаха и концентрации, согласно которому заранее отобранные лозунги должны внедряться в сознание населения последовательно и методично, принцип простоты, исходящий из того, что массовое сознание в наибольшей степени открыто примитивным постулатам, освобожденным от нюансов и не требующим аргументации, и некоторые другие.

Одним из первых Геббельс оценил огромные возможности манипуляции общественным мнением, открывшиеся в связи с прогрессом в области средств информации и связи. Он широко использовал на практике пропагандистскую силу радио и кино. Большой эффект дала осуществленная им концентрация контроля над средствами массовых коммуникаций с помощью созданного впервые в истории министерства пропаганды.

Разумеется, эффективность нацистской пропаганды — обстоятельство, признанное ныне повсеместно, — была обусловлена не только мастерством Геббельса. Ей способствовали и некоторые объективные факторы. Первым из них был недостаточно высокий уровень политического и интеллектуального развития значительной части тогдашнего германского населения. Вторым — возможная в то время относительная монополия в области информации. Третьим — постоянное подкрепление пусть незначительными, но тем не менее видимыми успехами политики, которой служила пропаганда.

Не случайно в конце войны, когда воздействие двух последних факторов ослабло, ослабло и воздействие механизма манипулирования массами. Это, в частности, видно и из записей, сделанных главным нацистским пропагандистом. В отличие от большинства своих партнеров Геббельс сохраняет высокую степень активности. Он прилагает огромные усилия, чтобы помешать параличу, который поразил его министерство, и добивается замены впавших в прострацию высокопоставленных чиновников. Он тщательно отрабатывает тексты своих традиционных статей в еженедельнике «Рейх» и речей, произносимых по радио, регулярно контролирует тональность всех еще действующих пропагандистских каналов. При всем этом ему с растущей горечью приходится констатировать крайне низкую отдачу предпринимаемых усилий. Исчезла готовность народа принимать сказанное на веру, и, наоборот, усилилось доверие к информации, исходящей от противника. То, что раньше порождало восторг, экзальтацию, теперь оставляет равнодушным или вызывает раздражение.

Осознал ли Геббельс значение этого профессионального краха в той области деятельности, которой он посвятил значительную часть своей сознательной жизни, мы не знаем. 10 апреля он прекратил записи. Быть может, и по этой причине.

Думаю, что наш читатель с интересом примет новое документальное свидетельство, бросающее свет на еще одну важную страницу из прошлого нацистской Германии. Ведь история без опоры на документальные источники — не наука, а мифология. Тем более мифологией является выдающая себя за историю, но пренебрегающая документами модная ныне псевдопублицистика.

Александр Галкин

ГЕББЕЛЬС В СВОИХ ДНЕВНИКАХ (Предисловие)

Гегель, Дарвин, Ницше — вот кто стал действительной причиной гибели многих миллионов людей. Слова преступнее любого убийства, за мысли расплачиваются герои и толпы.

Готфрид Бенн. К вопросу об истории (1943)

I

5 марта 1945 года Геббельс убеждал своего фюрера Адольфа Гитлера в необходимости сформировать в Берлине женские батальоны. Еще 14 марта он считал возможным на время, пока в Берлине существует Верховный народный суд, отказаться от военно-полевых судов. Но потом он продиктовал: «Фюрер говорит мне, что теперь под руководством генерала Хюбнера начали действовать летучие военно-полевые суды. Первым был приговорен к смерти и двумя часами позже расстрелян генерал, повинный в том, что не взорвал ремагенский мост. По крайней мере хоть какой-то проблеск». При посещении 9 марта в Силезии своего кумира фельдмаршала Шёрнера Геббельс расхваливает его за то, что тот приказывает без счета вешать немецких солдат. «Большую помощь оказывает Шёрнеру во всей этой работе мой сотрудник Тоденхёфер». 1 апреля Геббельс выражает надежду, что можно добиться перелома в воздушной войне с помощью немецких самолетов-истребителей для таранного боя — они должны врезаться в английские и американские бомбардировщики и таким образом сбивать их: «Ожидают, что это даст исключительный эффект». Однако «самой лучшей вестью последнего времени фюрер считает сообщение о том, что на Ялтинской конференции Рузвельт сделал уступку Сталину, согласившись на отправку немецких военнопленных в качестве рабов с Запада в Советский Союз. Это и подобные ему известия, полагает он, наверняка будут способствовать подъему боевого духа наших войск: ведь должны же мы где-то остановиться на западе».

Подлинность этого дневника подтверждают два чиновника геббельсовского министерства (они еще живы), которые стенографировали то, что диктовал им министр. Одна лишь их экспертиза может исключить подозрение, будто эти цитаты — злая пародия. В самом деле, даже прожженные циники не смогли бы по какому-нибудь направляемому, из Лондона антинацистскому радиопередатчику более точно описать тот страх перед самоубийством, из-за которого Геббельс и Гитлер снова и снова откладывали срок своего ухода из истории — сначала на недели, а под конец на дни. Символичен тот наглядно демонстрирующий «безмерную любовь» Гитлера к «своему» народу факт, что на последних из уцелевших его фотографий можно видеть тринадцати-, четырнадцати-, шестнадцатилетних юношей, которым он прикрепляет ордена или «отечески» похлопывает по щекам, ибо они сражались за него — за то, чтобы он и семья Геббельса могли протянуть еще несколько дней в бомбоубежище под разрушенной имперской канцелярией, прежде чем наконец покончить с собой, а следовательно, и со смертоубийством наверху, на улицах.

14 марта, как и каждый год, госпожа Магда Геббельс со своими детьми Хельгой, Хильдой, Гельмутом, Хольдой, Геддой и Хайдой [1] поздравила с днем рождения гинеколога Штёккеля, который помогал появлению на свет ее детей. Она сказала: «Сегодня, мой дорогой господин тайный советник, мы не сможем как следует отметить этот праздник. Но вскоре, когда господину Сталину здорово достанется и Гитлер во главе объединенной Европы победит Россию, мы снова отпразднуем ваш день рождения так же хорошо, как и раньше». Из окна квартиры семидесятичетырехлетнего Штёккеля были видны баррикады. Госпожа Геббельс спросила госпожу Штёккель, что бы это могло значить, и «услышала» ответ (конечно, она знала, в чем дело), что это баррикады для уличных боев. Штёккель: «И госпожа Магда с величайшим оптимизмом заметила: „Ах, это сделано лишь для успокоения народа, практически же это ничего не значит“».

Она разыгрывала комедию даже лучше, чем ее муж, которому Штёккель тогда уже ни в чем более не верил; впрочем, Штёккель полагал, что, возможно, госпожа Геббельс все еще не имеет правильного представления о политической становке. Врач не знал, что госпожа Геббельс уже двумя месяцами раньше сказала референту своего супруга по вопросам печати Вильфреду фон Овену (последний 21 января зафиксировал ее слова в своем дневнике): «Мы с мужем уже давно решили покончить с жизнью… Но что меня еще волнует, так это судьба детей. Конечно, я понимаю, что не имею права допустить, чтобы из-за того, что они наши дети, они стали беззащитными и бесправными жертвами еврейской мести». Геббельс напомнил ей о Фридрихе Великом, чью биографию, написанную в восторженных тонах Карлейлем, он принес незадолго перед этим Гитлеру для прочтения. Госпожа Геббельс ответила: «…Но у Фридриха Великого не было детей». А 29 января фон Овен записывает: «Госпожа Геббельс безудержно плачет. Она еще не пришла ни к какому решению о судьбе своих детей…»

Гаулейтер Геббельс, выходец из мелкой буржуазии, более, чем любой другой национал-социалист, преуспевший в том, чтобы уговорить стать попутчиками и соратниками Гитлера многих из тех, кто, как говорилось в народе, «встал под красное знамя еще до того, как на него нашили знак свастики», спустя 19 лет распрощался с «маленькими людьми» Берлина, осуществив «мероприятие», которое в предпоследней из продиктованных им записей, датированной 8 апреля, описано так: «В Берлине-Рансдорфе впервые с начала войны произошли небольшие беспорядки. 200 мужчин и женщин ворвались в две булочные и взяли себе хлеба… Хотя снабжение продуктами питания сейчас далеко от совершенства, никоим образом нельзя мириться с подобными эксцессами… Во второй половине дня… трое — мужчина и две женщины — будут приговорены… к смертной казни. У одной из женщин есть серьезные смягчающие обстоятельства, так что я решусь на ее помилование. Двух других… я прикажу ночью же обезглавить».

Вообще-то Геббельсу, назначенному 24 июля 1944 года также «генеральным уполномоченным по тотальной военной мобилизации», уже давно нечего было делать. В упомянутый выше день, 8 апреля 1945 года, американцы заняли Эрфурт в Тюрингии, а русские — Восточный вокзал в Вене и западный берег реки Одер. И хотя теперь Геббельс мог только диктовать дневники или отдавать приказы о казнях «соотечественников и соотечественниц», он оставался самым энергичным после Гитлера из всех нацистов. Полностью оправившись от логореи, которой он заболел 9 июля 1941 года, он перестал сам вести дневник, а начал диктовать своему стенографу Рихарду Отте или его заместителю Отто Якобсу. В среднем он диктовал по 30 машинописных страниц в день (максимальный объем сохранившихся продиктованных им текстов превышает эту цифру на целых 100 страниц). Разумеется, тексты печатались специальным крупным шрифтом на так называемой «машинке фюрера», названной так потому, что Гитлер не хотел выступать публично в очках и приказывал печатать свои речи, а также распоряжения на такой машинке.

Геббельс диктовал ежедневно, пока не переселился в бомбоубежище имперской канцелярии, и уже тогда взор его был устремлен не столько в настоящее, сколько в будущее. Только так следует понимать и последнее его деяние — отравление шестерых своих детей: он покончил с ними так же, как покончили с собой он и его жена. Решение о самоубийстве он принял — как явствует из одного разговора с фон Овеном — еще 27 августа 1943 года, причем «его мысли были направлены на единственную цель — произвести впечатление на будущие поколения». Его сотрудник Вернер Штефан сделал следующее наблюдение, совпадающее с тем, что заметили другие: «Того, кто грозил посмертной славе Геббельса, он старался уничтожить. Так случилось со сбежавшими от него под благовидными предлогами сотрудниками его личного штаба. Он передал по полицейской радиостанции приказ задержать и немедленно казнить их». Штефан подтверждает также, что главной заботой Геббельса было теперь сохранить дневник. Он поручил это «секретчику» Отте и приказал ему изготовить с машинописной копии микрофильмы, а затем сжечь копию. Значительную часть оригинала, вероятно, захватили русские в бомбоубежище имперской канцелярии. На основе оставшихся записей, подобранных в развалинах на Вильгельмштрассе неким безымянным антикваром, в 1948 году Луис П. Лохнер впервые издал избранные места из дневника.

Под конец Геббельс жил только ради своего дневника. Это, так же как и тщетность его усилий по организации тотальной войны, послужило причиной логореи — неустанной жажды говорить и диктовать, что, впрочем, уже начало проявляться и в непомерно длительных беседах за трапезой и после нее, которые с июня 1943 года конспективно записывал фон Овен. Чем меньше Геббельс ставил на стол угощений и чем меньше поднимал вопросов, тем дольше он говорил за едой. От обилия дневниковых материалов стонал уже американец Луис П. Лохнер, составивший свою публикацию на основе просмотра не менее чем 7100 машинописных страниц.

Болезненная болтливость Геббельса определила и его стиль. Он расцвечивал текст такими перлами, каким мог бы позавидовать подвергнутый им остракизму комик Вернер Финк. После занятия Касселя 3-й армией Паттона в дневнике записано: «Население верило в возможность того, что наши гаулейтеры будут сражаться в своих гау и, если необходимо, сложат там свои головы. Этого ни в коем случае не произойдет». По его словам, 13 марта 1945 года где-то на востоке будто бы надлежало попытаться «окончательно обратить противника в бегство». 12 марта он решил, что надо убить всех немецких священников («Здесь мы найдем широкое поле деятельности для наших террористических групп»), сотрудничавших с англо-американцами. Фюрер будто бы намерен «предать этих священников военно-полевому суду, о котором они никогда не забудут».

А еще несколько позднее, когда американцы вступили уже в Готу, он сравнивает агонию Германии с «приступом обильного потения»: «Мы переживаем опасную критическую стадию этой войны, и иногда кажется, будто в разгар военного кризиса у сражающегося немецкого народа появился приступ обильного потения, и непосвященный не решает, приведет ли это к смерти или к выздоровлению». На той же странице он утверждает, что фюрер совершит «решающий для войны подвиг», если только ему удастся «снова сколько-нибудь отрегулировать положение на западе» — как будто центральную часть Тюрингии вообще можно было называть «западом»! «Здесь противник продвинулся до Готы. В данный момент нам нечего ему противопоставить, так как мы не хотим пока изматывать наши наступательные силы». Несомненно, он верил в то, что диктовал: ведь эти фразы были предназначены для его дневника, а не для того, чтобы ввести в заблуждение общественность.

Почти в той же мере, что и фюрер, Геббельс уже давно отрешился от «мира сего». Это подтверждается хотя бы тем, как неосторожно он, годами не разглашавший, а тщательно скрывавший в дневнике уничтожение евреев (правда, 27 марта 1942 года он подробно описал процедуру истребления), теперь, 14 марта 1945 года, вроде бы не беспокоясь о посмертной славе, заявил, что евреев следует «убивать, как крыс. В Германии мы, слава Богу, это уже честно сделали. Я надеюсь, что мир последует нашему примеру».

Показательна его истерическая реакция на одну тривиальность — сообщение от 18 марта из Вашингтона о том, что противник намерен занять всю территорию рейха. Хотя в этом не было ничего неожиданного, поскольку противник уже занял обширные части Германии. Геббельс комментирует: «Сверх того, никаких других требований он [противник] пока не выдвигает. Но, может быть, появится еще требование, чтобы мы друг друга перевешали или перестреляли».

Американцы не сказали этого, но он,естественно, говорил это себе каждодневно в течение многих недель и месяцев. И он добавил: «Страсть к уничтожению, проявляемая врагом, цветет сегодня пышным цветом. Приступы мстительных чувств, находящие свое выражение на страницах английской и американской еврейской прессы, невозможно ни с чем сравнить».

Разве он забыл, сколько различных стран — большей частью даже нейтральных — занял вермахт Гитлера под его, министра пропаганды, ликующий вой? И разве он запамятовал, что сам (и это только один пример) еще накануне занятия Норвегии и Дании сделал следующую запись в своем дневнике: «Фюрер… излагает мне свои планы: сегодня в 5 часов 15 минут утра войска займут Данию и Норвегию… Если короли будут вести себя честно, они смогут остаться. Но мы никогда не возвратим эти страны»? Мертвые евреи, истребление которых он пропагандировал вопреки своему убеждению, теперь, может быть, все же легли тяжелым бременем на его совесть.

До назначения гаулейтером Берлина Геббельс был многие годы обручен с одной женщиной, наполовину еврейкой. А Магда Геббельс была обязана одному еврею по фамилии Фридлендер тем, что выросла не как внебрачная дочь горничной, а жила в хороших условиях семьи еврея-коммерсанта, женившегося на матери Магды и давшего Магде возможность пользоваться благами зажиточного родительского дома, получить прекрасное воспитание, овладеть несколькими иностранными языками и учиться в дорогих заграничных интернатах. Отношение Магды и Йозефа Геббельс к своим еврейским благодетелям и наставникам вроде гейдельбергского доктора, научного руководителя Геббельса Фридриха Гундольфа или дяди Конена, от которого он, испытывавший острейшую нужду в студенческие годы, получал иногда деньги, омерзительно. Евреи сделали им так много хорошего, как сделали только еще Адольф Гитлер и родители Йозефа.

В противоположность Гиммлеру и Гитлеру Геббельс, как и Герман Геринг, осознавал то, что делал; он понимал, какое зло причинил евреям, которых знал лучше, чем оба главных виновника того, что творилось в Аушвице. Он их не ненавидел, за исключением некоторых «евреев из прессы», отклонивших его просьбу о сотрудничестве в их «ротационной синагоге» [2], которого он упорно добивался. 4 апреля 1945 года Геббельс диктовал свои соображения о конференции в Сан-Франциско, на которой евреи хотели настоять на запрещении во всем мире антисемитизма: «Евреев вполне бы устроило, чтобы после ужасающих преступлений, совершенных ими против человечества, человечеству теперь запретили даже думать об этом». Он не уточнил, какие преступления евреев имел в виду. Вероятно, теперь он вспоминал иногда о своих статьях в журнале «Рейх», в которых, например, говорилось: «В нынешней исторической схватке каждый еврей является нашим врагом независимо от того, прозябает ли он „в польском гетто“, влачит ли существование в „Берлине или Гамбурге или призывает к войне в Нью-Йорке“. Разве евреи — тоже люди? Тогда то же самое можно сказать и о грабителях-убийцах, о растлителях детей, сутенерах. Евреи — паразитическая раса, произрастающая, как гнилостная плесень, на культуре здоровых народов. Против неё существует только одно средство — отсечь её и выбросить. Уместна только не знающая жалости холодная жестокость! То, что еврей еще живет среди нас, не служит доказательством, что он тоже относится к нам. Точно так же блоха не становится домашним животным только оттого, что живет в доме».

Под «блохой» он подразумевал ту составлявшую менее одного процента часть немцев, из среды которых вышло 25 процентов нобелевских лауреатов, приходившихся на Германию; он также знал, что в 1914-1918 годах на стороне Германии сражались и пали 12 тысяч евреев.

Для тех, кто считал Геббельса высокоинтеллигентным человеком (репутация, которой он еще сегодня пользуется почти у всех, кто никогда не заглядывал в его дневники), весьма поучительно и то, что говорит о нем его биограф Вернер Штефан, опубликовавший в 1949 году в высшей степени содержательную книгу о своем бывшем шефе: «Геббельс выразил крайнее удивление, что [процитированная выше] подстрекательская статья напечатана повсюду за рубежом, даже в Англии, на видном месте. Разве, спросил он, там не понимают, что это опасно для евреев во всем мире? Он не понял, что подобной публикацией он нанес страшнейший удар не ненавистным представителям „чужой расы“, а, скорее, немецкому народу».

Никто не сможет с такой разоблачительной силой и так уничтожающе писать о Геббельсе, как он сам пишет в своем дневнике. Благодаря дневнику он стал своим собственным Георгом Гроссом [3].

II

Когда биограф Зибург взялся за написание биографии Робеспьера, он не мог не остановиться на вопросе, которым задается и тот, кто пытается на основе дневников Йозефа Геббельса обрисовать его облик или понять его: «Можно ли описать облик смертного, не испытывая к нему расположения? Не требуется ли хотя бы капли симпатии?» Симпатия действительно является ключом к пониманию характера. Именно по этой причине столь многие психиатры не понимают своих пациентов, а только строят догадки: их связывают лишь финансовые отношения, в то время как познание без Эроса немыслимо. Но если нет симпатии, если нельзя вместе с Зибургом сказать: «Самое горячее чувство, которое может вызвать у нас этот человек, — уважение» (ибо можно ли уважать человека, помогшего Гитлеру, как лишь немногие другие, разделить Европу между двумя мировыми державами), то нужно продолжать поиск, пока не появится доброжелательство, на которое всякий человек, о котором мы не молчим, имеет право, по крайней мере применительно ко времени, предшествовавшему его преступлениям.

На какое-то время, пока читаешь — еще не опубликованный — дневник, который Йозеф Геббельс начал вести в двадцатишестилетнем возрасте и в котором он четырьмя месяцами позже мог записать, что сегодня в его родительский дом поступил первый экземпляр первой газеты, руководимой им как редактором и содержавшей в основном написанные им статьи, этот человек пробуждает сочувствие к себе и даже симпатию. Читая его неопубликованные заметки к автобиографии («Листы воспоминаний», которые писались им в июле — августе 1924 года, то есть перед вступлением в партию — преемницу Национал-социалистической германской рабочей партии, запрещенной со времени мюнхенского путча 9 ноября 1923 года), тоже испытываешь к нему сочувствие потому, что он наткнулся на Гитлера. (То, что он вступил в партию еще в 1922 году, когда интересовался не политикой, а искупительной литературой, — одно из его давних ложных утверждений.)

Тот давний дневник, который он вел, еще неуверенный в том, что ему предстоит политическая карьера, помогает понять его тогдашнюю восприимчивость к нацизму. Тогда он еще чувствовал себя «обязанным» изображать окружающих его людей, вещи и самого себя перед всеми так, как их должно было бы видеть потомство.

Лежащая передо мной часть дневника, начатая 27 июня 1924 года с намерением стать «…проще в мышлении, величественнее в любви, доверчивее в надежде, горячее в вере и скромнее в речах» и обрывающаяся 6 октября того же года, заканчивается заверением: «Мы должны искать Бога, для того мы и существуем в мире». Как литератор Геббельс представляет собой отмеченный выраженно поздним созреванием лирически-субъективный талант. Он ничем и никем не занимается, кроме как самим собой и Богом. Его не интересует ни одна надличностная проблема, например классовая борьба, последствия войны, экономические проблемы, история, природа или хотя бы любовь другого, будь то женщина или мужчина.

«Горячее в вере…» Стоящий вне церкви человек с высшим образованием, переживший уже взрослым первую мировую войну и оккупацию победителями Рейнской области; еще школьником не захотевший стать священником, хотя родители могли бы тогда освободиться от заботы по частичному финансированию его учебы в размере 50 марок ежемесячно (финансирование производилось главным образом церковью на основе беспроцентного займа); доктор философии, из всех преподавателей восхищавшийся превыше всего своим профессором евреем Гундольфом и подготовивший диссертацию под руководством одного еврея с благородной фамилией; прирожденный демагог, который еще в годы развязанной Гитлером мировой войны потехи ради цитировал в самом узком кругу им самим подвергнутого остракизму сатирика-еврея Роберта Неймана и политического памфлетиста Эриха Кестнера; журналист, обладавший живостью ума, хотя и лишенный и капли иронического отношения к себе, — как может такой человек двадцати семи лет от роду клясться в дневнике, что он станет «горячее в вере»? В кого или во что хочет он верить?

Иисус Христос, человек, которого, по мнению Геббельса, церковь неправомерно присвоила себе и использовала в качестве галиона, все еще был в то время для некогда ревностного слуги церкви, получавшего на экзаменах высший балл по закону Божию, абсолютным образцом, единственным идеалом. Разумеется, не тот Иисус, о котором говорили священники, вообще не тот, который вознесся на небо, а земной Иисус, отверженный, друг бесправных, то есть немцев, которых, по мнению Геббельса, находившегося во власти настроений, характерных для немецких нации и народа в первые годы после Компьена, союзники, марксисты и евреи обманом лишили победы на полях сражений 1914— 1918 годов.

Геббельс не смог принять участия в войне. В 1914 году, запершись один в своей комнате, он провел целый день в слезах, едва военный врач успел осмотреть его — этого добровольца, одержимого беспримерным упорством в принятии желаемого за действительное и надеявшегося, что сделает невозможное для него от природы возможным и добьется зачисления в армию, несмотря на колченогость. Поистине трагическое начало: военные игнорировали его так же, как когда-то его игнорировали девушки на танцульках, которые Геббельс посещал со своими школьными товарищами. Это многое объясняет. Например, его «уверенность» в том, что победоносной немецкой армии якобы помешал войти в Париж «удар ножом в спину». Геббельс не видел ни одного поля битвы, ему никогда не приходилось бояться пуль. Кто должен был бы разъяснить ему, что Германия уже не могла выиграть эту первую из мировых войн после того, как из-за объявления неограниченной подводной войны пошла насмарку почти необъяснимая победа кайзеровской армии над Россией и в войну были вовлечены США? Если Гинденбург позже и признавал, что «это было выше наших сил», он никогда не говорил этого публично тем демагогам, которые восхваляли его как «непобедимого на поле боя» полководца.

Этот уже немолодой, но в политическом отношении еще только созревающий Геббельс как раз тогда неделю за неделей безуспешно добивается места в редакции газеты «Берлинер тагеблат» и — что характерно для него — скрывает эту неудачу даже в дневнике, постепенно вводит в оборот слово «еврей» как синоним капитализма, республики и парламентаризма. Фактически наиболее обожаемые им публицисты — это либералы, которые, во-первых, блестяще пишут, во-вторых, отклоняют его сотрудничество и, в-третьих, нередко являются евреями.

О том, что в прессе существует явно ограниченные немецкие националисты-евреи (такие, как подвизавшийся в публицистике в 1908-1915 годах Максимилиан Гардер или погибший в Терезиенштадте [4]бывший редактор журнала «Зюддойче монатсхефте» Пауль Николаус Косман), которые с одинаковым шовинистическим рвением печатают погромные речи против гомосексуалистов и против союзников, Геббельс, конечно, хорошо знает. Но он не упоминает об этом. Теперь, идет ли речь о евреях или нет, он принципиально называет евреями писателей и политиков, если они отклоняют его услуги или вызывают его неудовольствие тем, что придерживаются других политических взглядов. В противном случае он может ими восхищаться, как, например, романистом Якобом Вассерманом, которого он первым из всех авторов упоминает в дневнике, даже не давая понять, что Вассерман — еврей. Очевидно, бедность и разочарования гораздо легче перенести, когда знаешь, на кого возложить за это ответственность. Здесь Геббельс учится позже доведенному им до совершенства умению рисовать образ врага и находить цель для своей стихийной демагогии, истоки которой так и не удастся настолько проанализировать, чтобы ответить на вопрос, вызваны ли речи, которые он стал впоследствии произносить, яростью или, наоборот, сам процесс говорения доводил ярость и энтузиазм оратора до точки кипения, а его слушателей — до оргазма.

Но до этого еще далеко — пройдут годы, прежде чем Геббельс осмелится произнести свою первую речь. Однако этот поневоле сугубо интимный дневник — интимный потому, что тот, кто его ведет, все еще не имеет профессии, хотя он уже больше двух лет (с 21 апреля 1922 года) имеет степень доктора философии, — дает ответ на решающий вопрос о становлении его как автора: как мог двадцатисемилетний человек так быстро заглушить в себе наверняка очень сильные сомнения в отношении главного пункта «Программы» Гитлера — пронизывающего ее антисемитизма? Пролетарии и мелкие буржуа Западной Европы, к которым по происхождению и доходам явно относился Геббельс, нередко были антисемитами, так как они почти ничего не знали о еврейском пролетариате Восточной Европы и большей частью сталкивались только с евреями, которым посчастливилось экономически подняться до уровня состоятельной буржуазии. Неимущие из неевреев ненавидели в зажиточном еврее (впрочем, почти так же и в зажиточном нееврее) буржуа, которому жилось лучше, чем им; им были чужды расовые концепции и предрассудки хотя бы потому, что «чистота крови» для них не была привычным представлением. Гитлер и его погромщики постоянно прибегали к аргументу, будто благосклонность к евреям даже таких великих немцев, как Бисмарк и Фридрих II, объяснялась тем, что они совершенно не осознавали, какую «расовую опасность» для «немецкого организма» представляли евреи. Известно, что Бисмарк в присутствии гостей, собравшихся за столом в Версале, высказался за то, чтобы «укрепить» юнкерские семьи браками с еврейками, считая, что полезно «случить христианского жеребца немецкой породы с еврейской кобылой» и что «не существует плохих рас». «Я не знаю, — добавил он, — что в будущем посоветую своим сыновьям».

Для Геббельса, который в молодости не воспринимал всерьез даже проповедуемую католицизмом религиозную разновидность антисемитизма, «считал» одного из евреев духовным наставником, указующим ему путь, и, уже зная всю классическую литературу, преподнес любимой девушке с дарственной надписью именно «Книгу песен» Гейне, расовые лжеучения не имели значения, пока у него хватало мужества на то, чтобы с иронией смотреть на себя в зеркало, и пока он сохранял за собой право на духовное самоопределение в отношении нелепых с научной точки зрения нацистских теорий; однако вскоре он полностью отказался от собственного мнения и больше не позволял себе его иметь.

Для подрастающего, а затем вполне созревшего, но политически не определившегося Геббельса вовсе не было обязательным воспринимать антисемитизм своего будущего фюрера как мерзость: никто, кроме Гитлера, не считал тогда осуществимыми или хотя бы желательными принятые позже зверские меры в отношении евреев — антисемитизм был просто смешон. Потому ли, что описанный в автобиографической заметке 1924 года дядя Конен, посылавший деньги нуждающемуся Геббельсу, за пределами школы проложил путь его духу, благодаря чему его последователь Геббельс, вероятно, и смог сделать запись о глубоком впечатлении, которое впервые после чтения сказок произвели на него «Будденброки» (в родительском доме никто не мог обратить его внимание на Томаса Манна), или потому, что Геббельс видел, каковы его университетские преподаватели, его горячо любимая невеста — наполовину еврейка — и он сам, не отличавшийся породистыми «арийскими» чертами и отнюдь не воплощавший ницшеанского идеального образа «белокурой бестии», — он не мог принять всерьез расовое учение Гитлера. И тем не менее в 1941 — 1942 годах, занимая пост гаулейтера Берлина, он стал одним из самых рьяных палачей эпохи, изо всех сил старавшимся доставить радость фюреру возможностью доложить ему, что Берлин «очищен от евреев», и притом действовавшим с такой стремительностью, что даже руководители военной промышленности запротестовали против депортации еврейских рабочих. 19 августа 1924 года, после первой встречи со своим школьным учителем Юлиусом Штрейхером (повешенным в 1946 году, в Нюрнберге), ответственным редактором антисемитской подстрекательской газеты «Штюрмер», Геббельс сделал запись: «Он прямо ставит вопрос, об антисемитизме. Фанатик с плотно сжатыми губами. Свирепый воин. Возможно, несколько патологический тип. Но он хорош, как таковой. И такие нам нужны. Для увлечения масс. Гитлер тоже не без этого».

Уже здесь примечательно, как внезапно не только портится стиль всегда заботившегося о нем филолога Геббельса, но и как он грешит против грамматики: «для увлечения масс» вместо «чтобы увлечь массы»! Позже, по мере того как он все развязнее ругается, это поражает его дневники, как зараза. Примечательно, однако, и то, что двадцатисемилетний Геббельс, которому еще инстинктивно противен патологический Штрейхер, очень скоро изменяет своим убеждениям. Из всех прислужников Гитлера Геббельс находился в наибольшей рабской зависимости от него — и притом (что доказывает приведенная выше цитата) еще не зная Гитлера и никоим образом не завися от благосклонности фюрера, ставившего его выше всех других высокопоставленных нацистов, о которых Геббельс мог бы написать то же, что он писал в своей ранней автобиографии о своих однокашниках: «Мои товарищи меня не любили. Никто из них, за исключением Рихарда Флисгеса, никогда не любил меня».

Насколько тот факт, что не только все карикатуристы за пределами Германии после 1933 года строили свои самые удачные шутки на несоответствии между «арийским» учением национал-социалистов и физическим обликом руководителя нацистской пропаганды, но и сами высокопоставленные нацисты еще в 1927 году посмеивались над «расовой чистотой» будущего гаулейтера Берлина, способствовал тому, что маленький Йозик с Даленерштрассе в Рейдте впоследствии травлей евреев «доказал», что он «стопроцентный ариец»? Гельмут Хайбер, написавший уникальную биографию Геббельса, напечатал в качестве приложения к изданному под его редакцией дневнику Геббельса 1925-1926 годов антигеббельсовский памфлет; он был опубликован в 1927 году Эрихом Кохом (который позже занял пост гаулейтера Восточной Пруссии, а в годы гитлеровской войны стал палачом Украины) предположительно по настоянию Грегора Штрассера в издававшемся этим последним журнале «Национале зоциалист» под заглавием «Последствия смешения рас». Геббельс требовал, угрожая выходом в отставку, не только того, чтобы берлинские нижестоящие фюреры его гау сделали единодушное заявление о верности ему, но и чтобы сам Гитлер защитил его от вымыслов Эриха Коха. Последний не назвал Геббельса по имени в своем излиянии, вобравшем в себя все предрассудки нацистов, но всякому руководящему члену их партии было ясно, что Кох имел в виду Геббельса, когда писал: «Телесная гармония нарушается в результате уродств, нескладности отдельных частей тела. В этой связи я хотел бы указать лишь на нижнесаксонскую поговорку: „Берегись уродством отмеченного!…“ Английский король Ричард III из Йоркской династии был образцом подлости. Он приказал убить в Тауэрэ обоих своих племянников… задушить жену во время родов. И что же, он, оказывается, был горбат и хромал. Как и он, хромым был также придворный шут Франциска I французского, пользовавшийся дурной славой и сомнительной известностью из-за своих гнусностей, интриг и злословия… Талейран был колченогим. Характер его известен. Едва ли можно пользоваться по отношению к нему словом „характер“». Эрих Кох не знал — иначе он, несомненно, с радостью сообщил бы и это — что согласно действовавшему в раннем средневековье порядку избрания германских императоров запрещалось избирать калеку; это, как известно, приводило к тому, что сторонники одного кандидата в императоры ухитрялись отрубать его конкурентам руку или выкалывать глаз, с тем чтобы лишить их возможности оспаривать трон. Этот «расизм» древних, побуждавший их закрывать ущербным доступ к верховной власти, возможно, зиждился на опыте, говорившем, что действительно от «одноруких» — также и в переносном смысле, как было эффективно доказано в XX веке на примере Вильгельма II и Сталина, — может быть больше неожиданностей, чем от физически нормальных людей. Кто знает, не связана ли дьявольская жестокость Фридриха Великого («Вы что, ребята, хотите вечно жить?»), Робеспьера и Гитлера с тем, что (как подозревали современники) ни один из трех, кроме Фридриха прусского в молодости, не поддерживал приносящих облегчение сексуальных отношений с женщинами или отношений с друзьями? Геббельс, которому с девятнадцатилетнего возраста — когда еще у него не было власти для того, чтобы пользоваться приманкой в виде предложения крупных ролей в кинофильмах, — красивые женщины помогали преодолевать комплекс неполноценности, все-таки ужасно страдал от того, что (согласно фон Овену) иногда почти половина ноги у него была в шинах. На гнусную статью Эриха Коха он ответил (вместо того чтобы промолчать, тем более что подобная пачкотня, помещенная в захудалом листке сомнительной репутации, не требовала никакого ответа): «Нога моя была повреждена в результате несчастного случая, происшедшего со мной, когда мне было 13-14 лет, так что с расовой точки зрения нельзя делать отсюда никаких неблагоприятных выводов, какие были бы в противном случае оправданны».

Сказал ли здесь Геббельс правду, проверить невозможно. Его заботила не только и даже не столько нога. Геббельс был самым низкорослым и тщедушным среди своих школьных товарищей; уже будучи отцом семейства, он весил всего сто фунтов, и у него была слишком большая голова по сравнению с телом; только он один мог прийти к странному предположению, что он похож на Шиллера, хотя его большие и очень выразительные, горящие темнокарие глаза, равно как и агрессивное поведение, напоминали Савонаролу, а народ называл его «сморчком-германцем». Однако нога была у него больным местом. Всего за полтора года до самоубийства он сказал фон Овену: «Тяжелейшее наказание, которое кто-нибудь может придумать для меня — это заставить меня обойти строй почетного караула. И все-таки не всегда этого можно избежать. Когда по программе какого-нибудь мероприятия мне надлежит идти вдоль фронта солдат, накануне всю ночь мне снятся кошмарные сны».

Однако он страдал не только от подлости судьбы, сделавшей его единственным среди миллионов марширующих в строю, кто не мог, подобно всем другим, надеть для этого сапоги, — его больше тяготило, чем радовало, и противопоказанное партии приданое в виде интеллекта, которым ему суждено было отличаться в среде бандитов с развитыми челюстями и маленькими головами. Ведь он и интеллигентов оплевывал почти столь же рьяно, как и евреев, когда интеллигент и еврей не были для него просто одним и тем же. В глазах руководящих нацистов и, вероятно, в его собственных его ум, способность быстро формулировать мысль, чувство стиля (впрочем, все эти качества быстро слабели по мере того, как развертывались события войны) «увечили» его гораздо серьезнее, чем нога. Он испытал величайшее удовлетворение в своей жизни, когда Гитлер сказал, что Геббельс — единственный оратор, которого он может слушать не засыпая. Это замечание «реабилитировало» его в кругу тех — то есть почти всех, — кто просто презирал дух как «еврейский дух» в той мере, в какой ему самому его не хватало.

Эта ранняя автобиография и дневник 1924 года не только раскрывают характер Геббельса, но и побуждают читателя (хотя ему известно, во что позже «превратила» власть терзавшегося нищего доктора философии) испытать все-таки сочувствие к нему. В обычные времена — то есть не омраченные унизительной массовой безработицей — Пауль Йозеф Геббельс мог бы стать образцовым гражданином независимо от того, были бы у него обе ноги нормальные или нет. Он стал патологическим типом не из-за больной ноги, а в результате обладания властью. Он стал патологическим типом, как им стал бы и любой другой, кому достается власть и кто питает иллюзию, будто сам не находится в ее плену. И немецкий народ — за исключением того единственного трагически кончившего соотечественника, каким был еще и сегодня почти неизвестный инженер доктор Ганс Куммеров, обезглавленный за то, что в 1942 году попытался взорвать ведущий в Шваненвердер мост вместе с находившимся на нем Геббельсом, — этот народ, который Геббельс, как никто другой, кроме Гитлера, помогал развратить, развратил также и его, безудержно одобряя речи «литературного факельщика» (так назвал Геббельса Эрих Кестнер, выступая в 1934 году на площади перед Берлинским университетом).

III

Как раз тогда, когда не имевший долгие годы работы доктор Пауль Йозеф Геббельс — еще отнюдь не национал-социалист — вступил в 1924 году в партию Гитлера потому, что ему предложили место ответственного редактора эльберфельдской субботней газеты «Фёлькише фрайхайт» с далеко не малым месячным окладом в 100 стабилизированных марок, Адольф Гитлер, находясь в заключении в комфортабельной Ландсбергской крепости (так хорошо он еще никогда не жил), писал свою книгу «Майн кампф». Нужно быть ханжой и поглупевшим от благополучия человеком, чтобы упрекать двадцатисемилетнего доктора философии за то, что он с жадностью ухватился за первую попавшуюся хорошую редакционную работу, о которой он мечтал годами и в которой ему отказывали. Ведь он, хотя и репетиторствовал, давая уроки латинского языка, и брал на дом бухгалтерскую работу, все еще, даже год спустя, висел на шее заботливого отца, который сам ежемесячно приносил домой только 300 марок на шесть едоков! Как это постоянно унижало его и наполняло ненавистью к собственному родителю, который уже едва ли воспринимался им в таковом качестве, а скорее выглядел в его глазах благодетелем!

На то, чтобы после успешной защиты диссертации об одном берлинском драматурге романтической школы сдать еще экзамен на звание старшего преподавателя (возможно, но не наверняка это спасло бы его от безработицы), Геббельс не смог решиться, вероятно, по той вполне понятной причине, что над колченогим учителем дети подтрунивали бы еще безжалостнее, даже наградили бы его, как они сделали бы в отношении хромого одноклассника, кличкой «черт». Невеста устроила его в кёльнское отделение Дрезденского банка на работу в качестве биржевого служащего, обязанностью которого было оглашать курсы акций.

Геббельс не смог там долго выдержать. И это едва ли можно поставить в вину германисту, считавшему своим призванием литературу. Его ненависть к капитализму, который он по-прежнему презирал и после того, как Гитлер сделал его богатым человеком и владельцем элегантных загородных домов, ненависть, из-за которой сепаратный мир с Россией представлялся ему гораздо более привлекательным, чем мир с западными державами, в отделении Дрезденского банка могла бы разрастись еще сильнее, чем в жалком родительском доме, где по вечерам члены семьи занимались еще надомной работой для небольшой фитильной фабрики, на которой отец Геббельса под конец дослужился до должности прокуриста. Работали, конечно, на кухне: в комнату из всех детей мог входить только Йозеф, чтобы упражняться там в игре на фортепьяно. Целую месячную заработную плату Фридрих Геббельс затратил на то, чтобы купить сыну фортепьяно, конечно подержанное.

Можно ли такого человека — доктора философии, который, достигнув двадцати семи лет, все еще размышляет в своем дневнике, удастся ли раздобыть 20 марок, нужных для того, чтобы встретиться с невестой в номере кёльнского отеля, и который годами остается без заработка, хотя и кипит от неудовлетворенного стремления к деятельности, потому что он даже не смог, подобно своим школьным товарищам, отправиться на фронт, — презирать за то, что он в конце концов пошел к Гитлеру?

IV

Тот, кто в 1977 году в таком сравнительно упорядоченном государстве, как Федеративная республика («дожившая», однако, до того, что в ней насчитывается более миллиона безработных), беседует с выпускниками гимназий, которых на основании незаконного Numerus clausus [5]на годы лишают возможности получать дальнейшее образование, при виде сегодняшнего классового мира думает: насколько же должны были быть недовольны государством граждане молодой Веймарской республики, которым на годы был закрыт доступ к образованию и получению работы! Люди, разорившиеся в послевоенные годы, в период с 1925 года до водворения Гитлера в имперской канцелярии не могли питать большой любви к этой первой немецкой республике, хотя ее слабые властители были повинны в этом меньше, чем Версальский договор и позже мировой экономический кризис. Кто первым бросит камень? Даже если Штреземан был видным политиком, добившимся очень многого и за это подвергавшимся неустанным нападкам Геббельса, тот, кто намерен давать оценку Геббельсу не смеет упускать из виду, какие ужасные годы должен был незаслуженно пережить в Веймарской республике этот познавший постыдную нищету человек с высшим образованием. И сегодня следует спросить себя, как государство, парламентарии которого обеспечили себе на уровне федерации, земель и общин блестящее жалованье за счет этого государства и пенсию в старости, может требовать лояльности от молодых людей, когда оно даже неспособно предоставить им работу учителя или дать возможность учиться. Терроризм исходит ведь не только от молодых людей, но и от властей, обрекающих молодых людей на безработицу. Почему сверстники доктора Йозефа Геббельса после четырех лет пребывания на фронте и полной лишений учебы должны были проявлять лояльность к Веймарской республике, если эта республика обрекла их на жалкое существование безработных? И Геббельс, бесспорно, пришел к Гитлеру только потому, что не мог устроиться, какие бы настойчивые усилия ни прилагал. Чувство ущербности, от которого он страдал из-за ноги и которому часто придают слишком большое значение, он давно более или менее компенсировал своими успехами в университете и у женщин; в основе его комплекса неполноценности лежали уже не физические недостатки, а главным образом социальные причины: Геббельс был очень беден и не мог надеяться, что изменит свое положение.

Это, и только это, сделало его, до 1925 года не интересовавшегося политикой (не говоря уже о том, что он не был ангажирован), радикалом. Именно это изгнало его из лагеря демократии: она не давала ему жрать! Между тем даже Брехт и Бейль тремя годами позже пели о том, что на первом месте стоит жратва, а затем идет мораль…

Тогда Геббельс еще не открыл себя даже как оратор. Он хотел быть поэтом, что ему было не дано, и хотел писать статьи, что он делал бы не хуже тех, кто в отличие от него печатал свои произведения. Одним словом, законное и неукротимое, хотя и не имеющее еще четкой цели страстное желание Геббельса действовать заставило его пойти сначала не к Адольфу Гитлеру, а к Теодору Вольфу. Являясь и до и после 1914 года главным редактором одной из влиятельнейших газет, Вольф давно уже был воплощением «солидной фирмы». Он пришел в «Берлинер тагеблат» еще в 1898 году, после того как в более молодые годы принял участие в основании журнала «Фрайе бюне» — средоточия не левой (как подозревал кайзер), а только новой культурной жизни, ведущий представитель которой Герхарт Гауптман вошел в историю. Геббельс добивался расположения Вольфа как никого другого.

Вольф являл собой образец для честолюбивого Геббельса, потому что и Геббельс хотел когда-нибудь сыграть и сыграл первую роль. Первую — это было ясно. Где — это было неясно. Геббельс не был тем человеком, который посылает статьи кому попало. Он посылал их «естественно», лучшему журналисту нации — Теодору Вольфу. Биограф Хайбер называет почти невероятную цифру: Геббельс послал напрасно пятьдесят статей. Целых пятьдесят! То, что ни одна из них не была напечатана, хотя какие-то из них вполне подходили для «Тагеблат», то, что Геббельс все-таки добивался — и снова напрасно — места редактора у того же всемогущего Вольфа, свидетельствует о безрассудном упорстве отвергнутого; но это говорит также и о том, что власть портит еврея не меньше, чем она портит христианина. Вероятно, писателю Теодору Вольфу даже в голову не приходило, что этот безвестный доктор из Рейдта, столь упорно предлагавший ему свое сотрудничество — притом, разумеется, часто с сопроводительными письмами, в которых освещались мучительные обстоятельства его жизни, — заслужил дружеского, ободряющего слова и, возможно, согласия опубликовать ту или иную из его статей.

«Мировой дух» чем бы он ни был, нашел свое выражение и в том, что пятидесятисемилетнего Вольфа, заблаговременно бежавшего от нацистов, депортировали из Франции в рейх, где он и погиб в Заксенхаузене. Мстительность, вызванная отвергнутой любовью, постоянно являлась сильнейшим и отвратительнейшим побудительным мотивом, которым объясняются всяческие истории и сама история и которому соответствует качество «истории».

Геббельс отбросил все личные и надличностные сомнения в отношении Гитлера и его «целей», так как он стал необузданным карьеристом скорее из-за нужды, которую терпел, чем по характеру, как, впрочем, и сам Гитлер, признававшийся в «Майн кампф»: «Унизительным было то пренебрежительное отношение, от которого я больше всего страдал». А если кто-то становится карьеристом из-за нужды, разве он уже не оправдан наполовину? Оправдан, как оправданы миллионы безработных, поверивших Гитлеру, который не только обещал им работу и хлеб, но и дал им то и другое.

V

Геббельс — пусть у нас не появится никаких иллюзий в отношении его — был наравне с Гитлером повинен во всех преступлениях последнего. Он превозносил деяния Гитлера сверх всякой меры даже тогда, когда его собственные разум, инстинкт и расчет противились этому; даже тогда, когда заблаговременно пытался отговорить Гитлера от его намерений, например от развязывания второй мировой войны и предположительно от «Endlösung», «окончательного решения» [6]. И так как Геббельс был все-таки умнее и хитрее почти всех других членов узкого кружка — не в вермахте, а в партии, — то, естественно, его совиновность и последствия его бесхарактерности серьезнее, поскольку он вопреки голосу своего разума пропагандировал то, что приказывал ему Гитлер. Геббельс был настроен против войны хотя бы потому, что питал отвращение к военным, особенно прусским. Он понимал и говорил также, что если сам фюрер сменит свой коричневый партийный китель на армейскую форму защитного цвета, то первую роль в государстве автоматически станет играть уже не партия, глашатаем которой был Геббельс, а вермахт.

Уничтожение евреев также и в Западной Европе, пока Гитлер не принял об этом твердого решения на совещании в Ванзе, Геббельс охотно отложил бы до «окончательной победы»; то же относится и к нанесению удара по христианским церквам. (Геббельс, как и Гитлер — а Геббельс всегда придерживался мнения Гитлера, стоило тому лишь утвердиться в нем, — хотел удушить после войны все церкви, лишив их экономических средств).

Но однажды он, кажется, все же мягко поспорил с Гитлером, стремясь отговорить его от осуществления «окончательного решения» по крайней мере во время войны. 7 марта 1942 года он прочел, как это видно из дневника, протокол совещания в Ванзее, проходившего под председательством Гейдриха и в присутствии Эйхмана, на котором был детально осужден вопрос об истреблении евреев в Западной Европе. Проработав этот, как я думаю, ужаснейший, документ мировой истории, Геббельс продиктовал: «Отсюда вытекает бездна чрезвычайно щепетильных вопросов. Как следует поступать с полуевреями, с теми, кто породнился с евреями, с находящимися с ними в свойстве, состоящими с ними в браке? Нам еще придется здесь кое-чем заняться, и в рамках решения этой проблемы наверняка еще разыграется множество личных трагедий. Но это неизбежно. Настало время окончательно решить еврейский вопрос. У последующих поколений не будет уже ни смелости, ни охранительного инстинкта. Поэтому мы поступим правильно, если будем действовать здесь радикально и последовательно. То, что мы сегодня примем на себя как бремя, будет для наших потомков пользой и счастьем».

Неделей позже Геббельс снова был в штаб-квартире — Гитлер вел там с ним в течение одного или двух дней многочасовые беседы, которые всегда «заряжали» Геббельса подобно церковной службе. Гитлер пережил тяжелейшую зиму в своей жизни. Он говорил Геббельсу (и позже это подтвердили Йодль и Кейтель, выступая в качестве обвиняемых в Нюрнберге): «Допусти он [Гитлер] хотя бы на один миг слабость, фронт [под Москвой] рухнул бы и мы оказались бы на грани катастрофы, которая затмила бы катастрофу Наполеона. Тогда миллионы храбрых солдат были бы обречены на смерть от голода и от холода… В остальном фюрер довольно высоко оценивал советское руководство войной. Жестокие меры Сталина спасли русский фронт…

Гитлер часами взволнованно изливал Геббельсу свои жалобы по поводу того, насколько ужасна была для него эта зима подле его трусливых и глупых генералов, целиком виновных в катастрофе, которую потерпела в условиях русской зимы армия (не обеспеченная полушубками и варежками).