— Вне сомнения. Однако, если ты собираешься воспитать крепких, сильных, свирепых воинов, в какие условия их надо поместить?
— Но как потом добиться преданности от этих людей?
— Есть проверенные способы: играть или на их чувстве собственного превосходства, или на мистике тайного завета, или на духе общности пережитого страдания. Этого можно добиться. Подобные вещи делались издревле и не однажды на многих мирах.
Пол кивнул, не отрывая глаз от отцовского лица. Он чувствовал, что приближается некое откровение.
— Возьми Арракис, — произнес герцог, — за пределами городов и гарнизонов это ужасный мир, как и Салуза-Секундус.
Глаза Пола округлились: «Вольный народ».
— У нас будет возможность создать войско столь же грозное, как и сардаукары. Для этого потребуется терпение — занятие требует секретности — и деньги, чтобы всех полностью обмундировать и вооружить. Но Вольный народ живет на Дюне, и специя добывается там же. Поэтому и направляемся мы на Арракис, зная, что там ловушка.
— А Харконнены не знают о Вольном народе?
— Харконнены презирали фрименов, охотились на них, как на зверей, даже не потрудились пересчитать их. Как же, обычное отношение Харконненов к населению собственных планет — тратить на людей лишь минимум, необходимый для поддержания жизни!
Герцог изменил позу, и металлические нитки, которыми был вышит ястреб на его груди, блеснули перед глазами Пола.
— Ты понял?
— Значит, мы ведем сейчас переговоры с Вольным народом, — ответил Пол.
— Я послал к ним делегацию во главе с Дунканом Айдахо, — сказал герцог. — Дункан горд и жесток, но любит правду. Я думаю, фрименам он придется по нраву. Если нам повезет, быть может, они будут судить по нему о нас. Дункан — воплощение строгой морали.
— Дункан — воплощение морали, — продолжил Пол. — А Гарни — доблести.
— Именно, — подтвердил герцог.
Пол подумал: «Гарни — один из тех, о ком Преподобная Мать говорила, что основа миров — это доблесть храбрых».
— Гарни доложил мне, что ты сегодня неплохо управлялся с оружием.
— Мне он говорил совершенно другое.
Герцог громко расхохотался:
— Гарни сегодня был скуп на похвалу. Он сказал (его собственные слова), что ты прекрасно ощущаешь различие между лезвием и острием.
— Гарни говорит, что убивать острием некрасиво, мастер делает это лезвием.
— Гарни — романтик, — пробормотал герцог. Эти слова, произнесенные сыном, вдруг смутили его. — Хотелось бы, чтобы тебе никогда не пришлось убивать… но если случится нужда… все равно — лезвие ли, острие, — делай как сумеешь. — Он глянул на потолочное окно, по которому барабанил дождь.
Проследив за направлением отцовского взгляда, Пол подумал о влажных облаках над головой… На Арракисе их не увидеть… а за ними — пространство.
— Корабли Гильдии действительно колоссальны? — спросил он.
Герцог поглядел на него:
— Ты впервые покидаешь планету, — сказал он. — Да, они огромны. Путешествие дальнее, и мы едем на лайнере-экспрессе. А они воистину велики. Все наши фрегаты и транспорты поместятся в одном уголке трюма… Мы займем лишь маленький кусочек грузовой ведомости.
— А покидать фрегаты мы не сможем?
— Такова часть платы за обеспечиваемую Гильдией безопасность. Корабли Харконненов могут оказаться в трюме рядом с нашими, но можно не опасаться… никто не станет рисковать своими транспортными привилегиями.
— Я буду смотреть на экраны, хочется увидеть кого-нибудь из Гильдии.
— Не увидишь. Даже собственные агенты Гильдии не видят навигаторов. Она столь же ревностно охраняет свое уединение, как и свою монополию. Не вздумай рискнуть нашими транспортными привилегиями, Пол.
— А тебе не кажется, что они прячутся потому, что мутировали и полностью потеряли человеческий облик?
— Кто знает? — Герцог пожал плечами. — А поскольку решением этой загадки мы с тобой не собираемся заниматься, остаются куда более неотложные проблемы… и среди них — ты.
— Я?
— Твоя мать хотела, сын, чтобы именно я сказал тебе это. Видишь ли, у тебя могут оказаться способности ментата.
Пол от неожиданности замолчал, а потом выдавил:
— Ментат? Я? Но ведь…
— И Хават согласен с ее мнением, сын. Ошибки нет.
— Но я думал, что обучение ментата начинается с детства, и сам он не должен знать об этом, чтобы не помешать раннему… — он умолк. Все его воспоминания внезапно сошлись в мгновенном расчете. — Теперь понимаю, — сказал он.
— Настанет день, — сказал герцог, — когда потенциальный ментат должен узнать о том, что делается. Он не может далее быть предметом обучения. Ментат сам должен сделать выбор: продолжать обучение или прекратить. Некоторые способны к дальнейшим занятиям, некоторые — нет. И только сам потенциальный ментат может решить это для себя.
Пол потер подбородок. Все его специальные занятия с Хаватом и матерью: мнемоника, фокусирование восприятия, контроль над мускулами, развитие чувств, изучение языков и голосовых тонкостей — все это по-новому укладывалось в его голове.
— Когда-нибудь, сын, ты станешь герцогом, — произнес отец. — Герцог-ментат — очень внушительная перспектива. Ты можешь принять решение прямо сейчас… или тебе нужно дать время на размышления?
Колебаний не было.
— Я буду продолжать тренировки.
— Внушительная перспектива, — пробормотал герцог, и Пол подметил гордую улыбку на лице отца. Она вдруг потрясла Пола — словно из-под кожи узкого лица выглянул череп. Пол закрыл глаза, ощущение ужасного предназначения вновь пробудилось в нем. «Может, быть ментатом на самом деле ужасно», — подумал он.
Он сконцентрировался на этой мысли, но разум его возразил. Нечто, пробудившееся в нем, протестовало.
***
На примере леди Джессики и Арракиса особенно очевидны плоды, принесенные зернами имплант-легенд Бинэ Гессерит, засеянными Миссионарией Протективой. Мудрость, с которой известная нам вселенная охвачена сетью пророчеств, необходимых для защиты Дочерей Гессера, оценена уже давно, но никогда еще не было в истории столь экстремального положения, в котором обычная система Миссионарии так соответствовала бы индивидуальностям. Пророческие легенды ее укоренились на Арракисе вплоть до прямых заимствований, (включая и само звание Преподобной Матери, распевы и возгласы, и большую часть Профетической Защиты Шари-а). Пора признать, что латентные способности леди Джессики ранее существенно недооценивались нами.
Вокруг леди Джессики вдоль стен Большого зала резиденции в Арракейне штабелями высились коробки, думпящики, чемоданы, сундуки с багажом, часть их была уже распакована. Шум возвестил, что рабочие с челнока Гильдии внесли в зал новую порцию груза.
Джессика стояла в середине зала. Она медленно повернулась, оглядывая выступающие из потолка темные балки и глубоко врезанные окна. Гигантский старинный зал напомнил ей палату сестер в школе Бинэ Гессерит. Но в школьном зале было тепло и уютно. Здесь же вокруг был блеклый камень.
«Какой архитектор позаимствовал голые стены и темные гобелены из далекого прошлого?» — подумала она. Громадные балки свода в двух этажах над ее головою явно были доставлены на Арракис за чудовищную цену. Деревья, из которых можно было изготовить подобные брусья, на планетах этой системы не росли… разве что архитектор здесь ловко имитировал дерево.
Впрочем, едва ли.
При старой Империи здесь была резиденция правительства. Цены тогда были пониже. Дом этот строили задолго до Харконненов, до того еще, как они построили свой мегалополис Картаг — латунную дешевку сотнях в двух километров к северу, за Ломаной Землей. Лето мудро выбрал место для своего пребывания. В имени города — Арракейн — звенела древность… И еще: небольшой городок легче очистить от врагов и защитить от них. У входа вновь раздался стук сгружаемых ящиков.
Джессика вздохнула.
Справа от нее к коробке был приставлен портрет отца герцога. Кусок упаковочного шнура картинно свисал с него. Джессика все еще не выпускала его из левой руки. Внизу картины лежала черная бычья голова на полированной доске. Темным островком выступала она из моря упаковочной бумаги. Деревянная панель была на полу, и блестящая морда быка задралась к потолку, словно зверь вот-вот протрубит вызов к бою.
Джессика удивленно подумала, с чего вдруг достала она в первую очередь две эти вещи: бычью голову и картину. В этом поступке она почувствовала нечто символическое. С того самого дня, когда покупщики герцога забрали ее из школы, не чувствовала она себя столь испуганной и неуверенной.
Голова и картина.
Смятение ее усилилось. Она поежилась, глянув на прорези окон высоко над головой. Было еще раннее утро, в этих широтах небо казалось холодным и черным, куда темнее привычной теплой синевы Каладана. Тоска по дому пронзила ее.
А Каладан так далеко отсюда!
— Ну вот и мы! — раздался голос герцога Лето. Она вихрем обернулась, он широкими шагами вышел из сводчатого прохода в зал. Его черный рабочий мундир с красным вышитым ястребом на груди был запылен и помят.
— Я вдруг подумал, что ты потерялась в этом отвратительном доме, — сказал он.
— Холодный дом… — произнесла она и поглядела на его высокую фигуру, загорелая кожа напоминала ей оливковые рощи и золотые отблески на голубой воде. Серые глаза его словно были подернуты дымом костра, но лицо было лицом хищника — худым, с резкими выступами и впадинами.
Внезапный страх стиснул ее сердце: таким яростным, свирепым он стал недавно, когда решил подчиниться приказанию императора.
— Какой холодный город, — повторила она.
— Грязный, пыльный гарнизонный городишко, — согласился он, — но мы все здесь переменим. — Он оглядел зал. — Это зал для официальных приемов. Я только что осмотрел семейные апартаменты в южном крыле. Там много лучше. — Он шагнул к ней, тронул за руку, не скрывая восхищения ее точеной фигурой.
И вновь он подумал о ее неведомых предках… Кто они? Какой-нибудь из ренегатствующих Домов-изгоев? Незаконная ветвь королевской крови? Величия в ней было куда больше, чем в собственных дочерях императора.
Под внезапно отяжелевшим взглядом его она полуотвернулась, став к нему боком. И он вдруг понял, что красота этого лица не сводилась к единственной черте. Овальное лицо под шапкой волос цвета полированной бронзы. Широко поставленные глаза… зеленые и чистые, как утреннее небо на Каладане. Небольшой нос, широкий благородный рот. Стройная и худая, чуть ли не тощая.
Он припомнил, что сестры Ордена звали ее худышкой. Это сообщили ему покупщики. Но любое описание ее было слишком упрощенным: она вновь влила в кровь Атридесов величие королей. Он всегда радовался, замечая, что Пол похож на нее.
— А где Пол? — спросил он.
— Где-то в доме, занимается с Юэ.
— Должно быть, в южном крыле, — сказал он, — мне послышался там голос Юэ, просто не было времени заглянуть. — Он посмотрел вниз на нее и с легкой неуверенностью в голосе произнес — Я зашел сюда, лишь чтобы повесить ключ Каладанского замка в столовой.
Она задержала дыхание, подавила желание прикоснуться к нему. Повесить ключ — это символический жест. Но посочувствовать ему было не время, да и не место.
— Когда мы входили, я заметила наше знамя над домом.
Он глянул на портрет отца:
— Где ты собираешься его повесить?
— Где-нибудь здесь.
— Нет, — тон был окончательный и решительный. Теперь ей оставалось хитрить, ведь открытый спор стал невозможен. Но надо было попробовать хотя бы для того, чтобы напомнить себе: нельзя использовать против него способы Бинэ Гессерит.
— Господин мой, — сказала она. — Если бы вы только…
— Ответ мой — нет. Я позорно много использую тебя во всевозможных делах, но не в этом. Я только что пришел из столовой, где…
— Господин мой! Ну пожалуйста!
— Выбирать приходится между твоим пищеварением и достоинством нашего рода, моя дорогая, — ответил он. — Реликвии будут висеть в столовой.
Она вздохнула:
— Да, господин мой.
— Ты можешь по-прежнему обедать при возможности у себя. Я ожидаю тебя лишь в официальных случаях.
— Благодарю, господин мой!
— И не будь такой холодной и формальной. Ты должна быть благодарна мне за то, что я так и не женился на тебе. Иначе ты была бы обязана присутствовать за столом рядом со мной за каждой трапезой.
Она кивнула с застывшим лицом.
— Хават уже установил над обеденным столом ядоискатель, — сказал он, — в твою комнату поставили переносный.
— Ты предвидел… наше несогласие, — сказала она.
— Дорогая, я хочу, чтобы и тебе было хорошо. Я нанял слуг, они местные, но Хават разобрался — все они из Вольного народа. Пригодятся, пока мы не сумеем освободить от прочих обязанностей наших людей.
— А за пределами дома можно ли чувствовать себя в безопасности?
— Да, если ненавидишь Харконненов. Быть может, ты захочешь оставить домоправительницей Шадут Мейпс.
— Шадут, — сказала Джессика, — это какой-то титул у Вольных?
— Мне говорили, что он значит «хорошо черпающая», — здесь это звучит по-другому. Быть может, она не покажется тебе услужливой, но Хават о ней прекрасного мнения, как и Айдахо. Оба убеждены, что она хочет служить нам, но в особенности — тебе.
— Мне?
— Фримены узнали, что ты из Бинэ Гессерит, — сказал он, — здесь о вас сложены легенды.
«Миссионария Протектива, — подумала Джессика. — Ни одно место не избегнет их внимания».
— Значит ли это, что Дункан добился успеха? — спросила она. — Они заключили союз с нами?
— Пока не могу сказать ничего определенного, — ответил он. — По мнению Дункана, фримены хотят какое-то время понаблюдать за нами. Но обещали соблюдать перемирие и не делать набегов на дальние деревни все время перехода. Этот факт важнее, чем может показаться. Хават утверждает, что фримены были глубокой занозой в боку Харконненов и степень причиняемого ими ущерба держалась в глубоком секрете. Барону невыгодно, если император узнает о немощности войск Харконненов.
— Домоправительница из фрименов, — удивилась Джессика, возвращаясь мыслями к Шадут Мейпс. — И у нее будут совсем синие глаза.
— Пусть внешний вид этих людей не обманет тебя, — сказал он, — в них скрыта сила и здоровая жизнестойкость. Я думаю, в этих людях заключено все, что нам нужно.
Поделиться книгой: