Запад! - металось сладкое слово и в мозгу у Ады. - Какое же спасибо Ноне! Надо же, за какие-то два месяца - вызов! А это значит сразу же новую жизнь. ОВИР, разные документы, разговоры вокруг, если и с открытым осуждением, то с тайной завистью. Решено! Там я тут же открываю частное издательство. Так и быть, вместе с Ноной. Если, конечно, та не предпочтет открыть книжный магазин. Впрочем, зачем мне вообще на Западе работать? Уж в Израиле-то умеют ценить таких инженеров и ученых, как Геша. Он продаст свои патенты и станет миллионером. Квартира! Да мы в первый же месяц купим виллу и... нет, надо перевести дух... машину. Иномарку, конечно, не "жигули" же. А Катеньку с ее семьей тут же вызовем к себе. Эта разлука не будет надолго. Значит, так... Завтра же с этим письмом в ОВИР, узнать план действий... Нет, сначала, сейчас же, ну и что, что поздно, звоню Ноне. Те, скорее всего, тоже получили вызов, посылали раньше меня, просто не решились мне сказать, а теперь можно... И едем вместе. У нее такой симпатичный, умный и решительный муж... можно при случае даже и отбить... Где-нибудь на Ривьере, а? Наконец-то начнется настоящая жизнь. И всего-то нужно было, оказывается, для вечного счастья - какого-то письма.

При таком настроении идти домой? Как бы не так! К Павлу! Только к нему, чтобы сразу начать долгожданное теплое прощание. Какой бы придумать Кате предлог?.. Да никакого! Скажу, что хочу кое-с-кем немедленно посоветоваться. Даже заходить домой не буду, вот что. ОН совсем, было, охладел в последнее время? Отлично, вот что его оживит - вызов наосточертевшей было пожилой любовницы не куда-то на конференцию в какую-то там Москву, а на постоянное место жительства - на Запад, понял? Где таких как ты - пруд пруди. Посмотрим, какая у него будет физиономия, когда я скорбно приду попрощаться... И как он тут же заюлит со своими тщетными извинениями. Он так симпатично и тщетно пытается всегда овладеть собой, когда волнуется. Интересно, как у нас сложится это самое прощание сегодня, а потом все эти месяцы до расставания всерьез... Вот где я, наконец, верну наши лучшие деньки. Письмо-счастье уже начало работать!

3. 1.

"Если я это опубликую, - лицо милой девушки-редактора пошло пятнами от волнения, - меня... меня просто расстреляют..." "Бросьте, - возразил Вадим Брук, самодеятельный писатель, - кто вас тронет? На дворе 1990. В стране гласность." "Гласность! Да вы хоть сами прочитали, что вы написали?" "Так это же фантастика. Действие происходит здесь же, во Владивостоке, но через пять лет." "После События? Так вы называете свержение советской власти?" "Не советской, а партийной." "С переходом к капитализму?" "А к чему же еще? Все остальное уже перепробовали. Что вас смущает? Сегодня о такой перспективе не говорит разве что какой-нибудь Лигачев. Я автор и готов за все написанное отвечать. А вам-то чего бояться? Тем более что книга не только и не столько о политике, сколько об экономике и... любви." "Вот именно, - теперь покраснела редактор. - И это вы называете любовью? Да я такое только случайно по видео... И тут же выключила. А вы хотите, чтобы утехами ваших героев упивался юный читатель?" "Почему же только юный?" "Тем более стыдно вам должно быть такое писать. И мне читать было стыдно. А чего стоят ваши фантазии о правоохранительных органах..." "Карательных, а не..." "Игра слов. Короче говоря, я такое публиковать пока не решаюсь." "Отлично. Найдем другое издательство." "Вот именно. И лучше... за границей... сами знаете где." "Спасибо за напоминание. Если вы окажетесь правы, то там я буду писать не о нашем городе."

Вадим собрал распавшиеся листки исчерканной красным рукописи и вышел на главную улицу имени самого свирепого и результативного авантюриста всех времен и народов. Руки его дрожали. Опять те же намеки. А ведь надо идти на очередную встречу.

"А, входите, входите, - еще неумело играл друга народа новоиспеченный депутат, спичрайтером которого выступал на выборах Вадим. - Рад вас видеть. Вы, я полагаю, по поводу вашей статьи об опасности атомного лихтеровоза..." "Его собираются поставить к терминалу на погрузку контейнеров на Магадан. А после двух подряд катастрофических взрывов в Армавире и Свердловске никто не гарантирует, что по головотяпству или по злому умыслу на борту или на причале не окажется 20 тонн взрывчатки. В тех поездах на все контейнеры были бумаги, как на самый безобидный груз. А от взрыва в Свердловске снесло до фундамента домостроительный комбинат. Такой взрыв испарит ядерный реактор атомохода в центре Владивостока. Это вам не Чернобыль!" "Я понимаю... понимаю... Надо будет... Тем более у нас тут недавно прошли натурные испытания, показавшие, что этот же лихтеровоз можно успешно разгружать вертолетами у не населенных дальних берегов. Как раз сегодня я беседовал с... тоже... так сказать... прямо не знаю... Геннадий Ильич Кацман. Руководитель этой темы и испытаний. Вот его телефон. Он хочет с вами встретиться. Дать, так сказать интервью. А сам я сделаю-ка депутатский запрос, знаете ли, на эту тему прямо генсеку на Съезде народных депутатов. Прямо на следующей неделе." "Спасибо вам..." "Да нет, это вам спасибо. У меня же нет надежды поселить семью... за бугром. А пока я организую здесь общественное мнение... А помните, как мы на выборах с вашей шпаргалкой моего конкурента-адмирала мокнули: Как, мол, вы собираетесь бороться за экологию края, если годами труба вашей котельной безнаказанно дымит вам прямо в форточку рабочего кабинета в штабе ТОФа? Вот я сегодня об этом напомню и второму моему конкуренту на тех выборах - начальнику пароходства - о смертельно опасном для города и края лихтеровозе. А потом, как я уже сказал, прямо Михал Сергеичу! И обязательно упомяну вас с Кацманом. Вот я прямо сейчас... Геннадий Ильич? Да, я. Тут у меня как раз этот... ну, журналист, автор статьи об атомоходе. Так вы договоритесь о встрече. Да. Его зовут Вадим Зиновьевич Брук. Мне тоже очень приятно... Договаривайтесь. Будем вместе спасать наш город!" 2.

"Так вы не профессиональный журналист? - Гена вглядывался в собеседника с острым интересом, как только догадался, что это и есть загадочный муж той самой Ноны, с которой у его жены сначала была жестокая служебная битва три года назад, а потом такая же спонтанная дружба. Аде такие перепады настроения были в общем не очень свойственны. - Чем вы занимаетесь на основной работе?" "В принципе тем же, что и вы, насколько я знаю. Я ведущий конструктор такого-то ЦКБ и член консультативного совета издательства "Судостроение" в нашем регионе. Так что мы коллеги. Вы - теоретик, а я практик. И - конкуренты. Я занимаюсь баржами, амфибиями и воздушной подушкой для доставки грузов, а вы - вертолетами. Впрочем, у нас есть и другая точка соприкосновения." "Вы имеете в виду... Аду и Нону? Да, в общем-то, редкий случай перехода от войны к миру и дружбе." "Не передать, как ваша Ада нас достала совсем недавно. А теперь вот мы вместе с вами в Израиль собрались..." "Кто?.. Кто собрался? - помертвел Гена от поворота темы. - Я лично..." "Вам лично, как и мне лично, в числе прочих членов наших семей, месяц назад пришел вызов. Мы почти иностранцы в той стране, которую так самоотверженно, назло властям, спасаем саму от себя." "Вы что-то путаете, в голосе Гены теперь был лед. Провокатор? Похоже. И депутат очень даже при чем. - Ни в какой Израиль ни я, ни моя семья никогда не собирались и не собираемся." "А вы уточните у вашей жены. Что же касется меня, что вот копия вызова. Государство Израиль и так далее... И даже текст на иврите. А приглашает нас и вас одна и та же госпожа Эмилия Браун, проживающая в Тель-Авиве на улице Каплан. Насколько я знаю, у Ады точно такое же письмо, которое она показывала моей Ноне."

"Ада! - голос глупого как пробка мужа дрожал от волнения. - Нет, никаких "некогда", не бросай трубку. Тут со мной Вадим Брук, ну... журналист, муж твоей новой-старой подруги... Так он говорит, что..." "И правильно говорит. Пригласи их обоих к нам на выходные на дачу. Помогут нам сливы собрать и пару ведер возьмут себе на варенье..." "Подожди... Почему же я?.. Почему ты мне?.." "Да потому, что... потому. Пригласи, там все обсудим на воздухе под нашу наливочку." "Так... вызов действительно уже у тебя?" "А у кого же еще?" "А дети знают?" "А как же!" "Так вы что... без меня решили ехать?" "Стоило бы при твоей дурной политической активности. Кстати, именно поэтому я тебе ничего и не говорила, пусть, думаю, побегает еще." 3.

Желто-оранжевые от слив ветки деревьев едва удерживались подставленными под них досками. Вся земля под ними была усыпана сочными плодами, среди которых с ведрами ползали на коленях Вадим с Геной и Ада с Ноной. День выдался жаркий, но с по-августовски пронзительным свежим ветром с гор. Все были в пляжных нарядах и в соответствующем романтическом настроении.

На соседнем участке под таким же деревом прохаживался Антон, поглядывая на хохочущую Лауру. Она усиленно угощала сливами и малиной шустрого молодого человека, с короткой стрижкой. Если бы не семитская внешность, тот смахивал бы на зэка. Парень доходил своим ежиком до подбородка статной Лауре. А та подчеркивала материнскую любовь к "своему Давидке", поглаживая его то по черной колючей круглой головке, то по уже довольно округлому брюшку. По всей вероятности, это заметил не только Гена, так как Лаура звонко крикнула на веранду родителям: "Да это он у меня просто тут сливами и малиной обожрался с витаминной голодухи. Сейчас я его снова вон в тот домик свожу, увидите, какой стройный станет! Как дядя Гешка. Кстати, всем общий привет, соседи. И вашим гостям." "Не приставай к людям, блядочка, - благодушно заметил Антон, и Вадим с Нонной тут же вздрогнули и недоуменно переглянулись. - Займись лучше своим Додиком, пока он не сбежал раньше времени..."

"Странно, - заметил Вадим. - Кто он ей?" "Кто?" "Тот дядька, что на веранде." "Отец." "И такое обращение к родной дочери? При всех..." "А все уже привыкли, - тут же откликнулась сама Лаура. - Правда, тетя Раечка?" "Правда, правда, Лаура. Просто новых людей это, мягко говоря, несколько шокирует." "А че тут? У каждой семьи свои отношения. У нас откровенные. Если я откровенная, то и прозвище точное. А ежели кто скрытные, так их до поры до времени и зовут иначе... И некоторые это ой как хорошо понимают. Додик, тебя ведь не очень шокирует, что твою любимую так прозвали?" "Еще не знаю..." "Чего не знаешь, блядка я или не очень? А кто тебе в первую же минуту наедине отдался так беззаветно? Женщина-мать что ли? Часто ты раньше одерживал такие победы? А мне показалось, что до меня ты вообще не представлял что, куда и как..." "Ну, ты уж очень... действительно... болтаешь. Дура какая-то... " "А я может горжусь, что я такая. Не нравится, не ешь. Да не, ты че? Я ж не о шкварках, кушай себе не здоровье. Я ж просто так, из анекдота, знаете?.." "Знаем, - важно заявила Ада. - Тебе Лаура, лишь бы наговаривать на себя. Вы ей не верьте. Девушка как девушка. Впрочем, это не наше дело."

"Еще бы! - фыркнула Лаура, обнимая своего Давида. - Теперь это дело только моего черненького карапузика. Возьмешь меня в жены, Дода?" "Еще не знаю, - налегал тот теперь на сковородку с молодой картошечкой и шкварками. Лаура тут же подлезла со своей ложкой и стала есть из той же сковороды, вызывающе поблескивая глазами на публику за деревьями. - А вообще-то мне Ларочка очень нравится, как бы ее ни прозвали, - вдруг объявил он. - Она добрая. И щедрая." "Да я ж тебя на руках носить буду, - вдруг действительно, подняла она его под коленки. - Пушинка, а не супруг! Всю жизнь о таком мечтала. Чтоб всю ночь по мне бегал и кричал: неужели это все мое!"

***

Только те, кто часами терпеливо стоял в очереди за полугнилыми полузелеными помидорами, кто, как Нона, становился рядом с продавщицей, чтобы помогать ей выбирать из текущих мразью ящиков хоть что-нибудь съедобное и за это получить право на выбор для себя, может оценить тот стол, что выставили бывшим врагам и будущим соплеменникам Кацманы на своей даче. Только тот, кто десятилетиями жил в краю, где овощи и фрукты, кроме картошки и лука, можно попробовать разве что два-три месяца в году, способен по-настоящему радоваться колючим огурчикам прямо с грядки, пахучим до спазмов в желудке помидорчикам со слезой, тугому лучку, мало кому вне Дальнего Востока знакомой кинзе, редкому здесь овощу под названием кабачки, янтарным картофелинам, присыпанным мелко нарезанным укропом. А когда все это подано на стол, стоящий прямо в саду, а в одном графинчике наливочка, а в другом - родниковая вода, то разговор может быть только дружеским. И более чем оптимистичным, так как уже достоверно известно, что в Израиле, куда едут все наши собутыльники, ко всему этому круглый год еще подаются не зеленые оливки из банок, добытые по особому блату, а восемнадцать (прописью) сортов маслин, включая давно забытые греческие. И все это будто бы продается, вы не поверите, всем подряд, без нормы в одни руки и вне очереди! А если учесть, что там снимают по нескольку урожаев в год, а потому все дешево, то... Скорее бы, если без лишних слов.

Вадим сказал, что совсем недавно в командировке в Москве приобрел несколько брошюр, издаваемых частными лицами для будущих репатриантов. И все тут же стали читать и обсуждать прочитанное. Начали, естественно, с пресловутого квартирного вопроса. В Израиле, говорилось в буклете, вы можете выбирать для себя несколько вариантов жилья. По системе "Амидар" государство предоставляет новым гражданам новые благоустроенные коттеджи или квартиры в новых домах. Но израильтяне предпочитает собственное жилье в виде домов или квартир, купленных в кредит на льготных для репатриантов условиях. Третий вариант - покупка в кредит участка земли и постройка на нем дома на собственный вкус своими силами. Глядя вокруг, все собеседники тут же согласились с последним вариантом. Южный сад на берегу синего моря или в горах представлялся куда лучше привычной квартиры в муравейнике. Тем более, что в другом буклете было сказано, что репатриантам за символическую сумму можно тут же приобрести новый автомобиль с кондиционером и автоматической коробкой передач. Не слабо, а!.. При таких малых расстояниях по всей стране и свобственной машине, можно поселиться где угодно. Скорее бы...

С трепетом душевным все перешли к брошюре "Трудоустройство в Израиле".

Оказывается, в стране существует дефицит многих профессий, а государственные и частные (кабланы) бюро оперативно и бескорыстно подбирают специалистам место работы в соотвестствии с квалификацией и пристрастиями. Тут же давались разделы по профессиям, и Вадим страстно зачитал о широких возможностях для инженеров-конструкторов, а Гена - об ученых, которых ждут, не дождутся в таких-то израильских университетах, один перечень которых приводил в благоговейный трепет. В пятимиллионной-то стране! Почти как во всем Ленинграде... Не говоря о частных научных центрах и фирмах, о возможности легально основать (поднять, как говорилось в буклете) собственную исследовательскую компанию с выходом на прорву заказчиков в Штатах и Европе. Вот это жизнь! Скорее... скорее...

Нону, как потенциального предпринимателя, ждали доходы от собственного книжного магазина в центре Тель-Авива с предложением книг на русском языке миллиону новых граждан Еврейской страны. Достаточно только взять кредит в банке на аренду помещения и закупку оборудования и книг в СССР.

В буклете подчеркивалось, что русскоязычная община в Израиле, ватиким, готова оказать помощь новым гражданам в подборе жилья и работы. Что ватиким в восторге оттого, что все-таки дождались своих земляков на святой земле и опекают их с первой минуты. В частности, репатриантам дарят электротовары, мебель, одежду и все прочее, что является неслыханным дефицитом по советским понятиям. Многие ватиким сразу поселяют новые семьи на своих виллах.

Что хорошего ждало директора Аду с высшим биологическим образованием, оставалось пока за кадром, но не очень волновало - при таких-то неслыханных возможностях ее ученого мужа, самого, кстати, потенциального директора своей собственной фирмы. "Буду просто его представителем в Германии, я в школе и университете учила немецкий, - гордо заявила Ада. - Давно мечтала пожить в Европе."

Нечего и говорить об эйфории при чтении книжечки о природе и климате будущей родины. Не холоднее плюс десяти градусов зимой! Боже, как у нас иногда в июне... Почти круглый год солнце, море не ниже 18 градусов зимой и тридцать летом.

Как-то и не подумалось о том, от какого же воздуха и солнышка так нагревается целое море... К тому же, как следовало из текста, израильтяне жаркое время года проводят в основном за пределами своей страны, преимущественно в Швейцарии, где стали постоянными туристами. И вообще все рядом - до Парижа три часа лету без посадок. Можно съездить на выходные, как вот на эту дачу... А красоты самого Израиля! Какие города, пляжи, горы, какие, как ни странно, снега на Хермоне, какие кораллы! В одной стране четыре моря, включая Кинерет и Мертвое, два разных океанских бассейна Атлантический и Индийский. При выборе места приезда все дружно выбрали Хайфу потому, что там, во-первых, Технион, а, во-вторых, метро.

***

Как ни странно, на ту же тему мечтали и на веранде соседней дачи, где боцман Антон уже примерял на свою семью счастливую жизнь на Западе, с магазинами не хуже, чем в Японии, с работой на океанском лайнере. Ибо Давид уже объявил, что жить без Лауры больше не сможет, а родителей, которые пока и не помышляли, об эмиграции, он уговорит. В крайнем случае, поедут сначала вдвоем с Лаурой, а потом вызовут и тех родителей, и других.

Давида командировали на соседнюю дачу к разомлевшим от водки и мечтаний евреям - за теми же красочными буклетами. И - пошли охи и ахи, как математик-аспирант Давид Левитан за год сделает ученую степень и станет преподавать в университете. Что же касается новоявленной Лауры Левитан, то для нее в любой свободной стране открыты все дороги - в шоу-бизнесе ей, с такой фигурой нет равных! "Крутану пару раз попой, - горела блядка, - и полные колготки зеленых баксов..."

И потом, - думала коварная красавица, - нафиг мне этот паршивчик-жидок, что сейчас лихорадочно обсасывает тут пятое свиное ребрышко из жаркого. Стерплю полгодика, как визу на ПМЖ с бесплатным проездным билетом, а уж там, где я буду себя показывать, отбою не будет от менов с нормальной фактурой, с какой стороны не притронься... От воображения этих прикосновений к фактуре зашелся ее блядский дух. Для сохранения тонуса при грядущих ближневосточных победах она пока что увлекла располагаемого мини-мена в шалаш для инструментов.

***

Чай на соседнем участке оказался таким вкусным, что Нона поинтересовалась, из какой воды он получается. Раскованные хозяева тут же рассказали о яме и банке.

Дорогим гостям эта история очень не понравилась. Особенно в сочетании с частым купанием обеих семей в той же яме. Но... как говорится, подобное подобным! Яма была недалеко, шалаш с новобрачными еще ближе, а одеваться для купания хоть во что-то Лаура давно отвыкла. Бесплатное шоу так завело Гену и Вадима, что их жены только растерянно переглядывались.

"До этой банки, - торопливо заговорила Ада, чтобы перебить настроение, - я никогда не сталкивалась с так называемыми паранормальными явлениями. А теперь этот свет в окнах, странные сны, которые тотчас забываешь, но уверена, что снилось нечто исключительно важное... И вообще этот шиньон... Вроде бы как джин в бутылке, но почему-то закатан в современную банку..."

"Подавляющему большинству людей, - Гена тревожно поглядывал на удивительно красивую сегодня, но отчужденно молчавшую Нону, - ни разу в жизни не приходилось увидеть что-то сверхъестественное. Вам с Вадимом случалось? Или только нам тут так повезло?"

"Случалось... - как-то неуверенно переглянулась с мужем гостья. Правда, Вадик?"

"Ты имеешь в виду в Москве прошлой зимой?"

"А что это, если не мистика?"

"Расскажите! - фальшиво оживилась Ада. - И - поподробнее!"

"Дело в том, что мы с женой, - начал, сильно волнуясь, Вадим, - как-то слишком обостренно воспринимаем творчество Мастера... Восхищаемся и без конца все анализируем. И вот как-то посылают меня в декабре в командировку в Москву и Ленинград, а Нона решила устроить себе отпуск без содержания и сопровождать меня. Ну, о гостиницах в столице, как вы знаете, не может быть и речи. Я даже один всегда останавливался у моего друга-москвича, на Пресне, Грузинский вал."

"Они были всегда рады не только Вадику, - заметила Нона, глядя на банку, - но и нашим подаркам. Семья небогатая, а мы привезли красную рыбу и прочее, что на их столе редкость. Плюс мои книжки."

"После перелета, - продолжал Вадим, - я всегда чувствую себя на западе больным. А тут еще налицо наше незванное вторжение в чужую семью. А у них как раз были какие-то проблемы между супругами..."

"Дело даже не в этом, - перебила Нона. - Просто как вообще можно в новом городе сидеть дома? Зачем тогда было так долго и трудно лететь? Так что мы поспешно сбежали не только потому, что Миша с Юлей стали ссориться, а..."

"Это она к тому, что надела свою шубку прямо на домашний халат..."

"Вот в таком виде мы вышли в ночную метельную Москву, которой оба почти не знали... И куда-то быстро пошли. Как-то почти мгновенно оказались на Садовом кольце около театра Эстрады... А это, как потом оказалось, очень не близко."

"И как-то сами свернули с улицы в какой-то проезд, где все стены были исписаны автографами фанатов Булгакова..." - Вадим.

"А во дворе были остатки сгоревших стропил - там как раз недавно был пожар..."

"И мы решили, что в очередной раз сгорела как раз "нехорошая квартира", куда мы хотели было подняться по такой знакомой лестнице..."

"Но почему-то в подъезд не зашли, а, напротив, заспешили..." - перебила мужа Нона, удивляясь своей торопливости и некорректности.

"...неестественно быстро, - лихорадочно вступил Вадим, - словно Иван Бездомный за Воландом, оказались на улице Горького..."

"...где ярко светились витрины, и была обычная московская толпа снаружи и внутри всех магазинов. Протолкнуться же мимо театра имени Станиславского, где как раз давали "Собачье сердце", было вообще невозможно из-за соискателей лишнего билетика..." - Нонна.

"Но нас окликнул какой-то парень и предложил именно два билета в шестой ряд!"

"Но я-то была в домашнем халате! Прямо как герой Зощенко в "рубашке апаш"!"

"Не сознавая, зачем, ибо те билеты у него просто должны были тотчас оторвать с руками, а до третьего звонка оставалось пятнадцать минут, Вадим, - мы побежали куда-то и оказались у входа в магазин готового платья "Наташа". Каждую свою прошлую командировку я, естественно, проходил по главной улице столицы, но в "Наташу" и заходить не решался - столько там всегда было народу."

"Да и не дешево," - ухитрился вставить слово Гена, хорошо знавший московские охотничьи угодья для заказов жены.

"Это была для нас тогда не проблема. Я как раз получил министерскую премию за одну перевозку спецгруза куда надо... Короче, у нас никогда в жизни не было с собой столько денег, как в ту поездку! Как нарочно..."

"Но главное, - дрожала Нона, - что в отделе костюмов огромной "Наташи" в эту минуту не было ни души. Мы двое и четыре продавщицы. И все они, я сейчас сама себе не верю, когда рассказываю, подошли прямо ко мне! И почти тотчас вынесли черный костюм, провели в раздевалку... И он мне не просто понравился, но - первый же - оказался точно по мне!.."

"Сунув халат в сумку, - раширял глаза Вадим, - мы вернулись к театру, где уже прозвенел первый звонок, но тот парень, один! стоял и снова предложил нам свои билеты, хотя, как обычно, был аншлаг."

"Мы поспешили в гардероб... Нона мельком взглянула на себя в зеркало..."

"И никогда в жизни я не была такой красивой!"

"Мы сели на свои места..."

"И были так благодарны Михаилу Афанасьевичу за откровенное приглашение на свой спектакль, что были в восторге от каждой мелочи на сцене."

"А что потом?" - из вежливости спросила ни слову не поверившая Ада.

"А потом ничего, - как-то сразу сникли оба супруга. - Напротив. Перестало везти. Вышли - снегопад страшный, ни одного такси. А наши милые хозяева поставили жесткое условие - не возвращаться поздно, моему другу в шесть утра на завод. Как мы бежали! Хорошо хоть, что дорогу я знал, - Вадим. - Успели до отбоя... И - никакой больше нам мистики!"

"Для меня она продолжалась, - мило смутилась Нона. - Но этот сюрприз устроил мне сам Вадик! Взял билеты до Ленинграда в СВ! Я так измучилась и дома, и в гостях от изобилия людей, а тут - роскошь, вагон мягкий, койки мягкие и только один муж рядом. Любимый, к тому же," - неожиданно поцеловала она Вадима.

"И верный? - со знанием дела сузила на гостя глаза тайная Лаура. - Ну, дай Бог, дай Бог! При таких-то частых командировках. И с неконтролируемыми деньгами в кармане. Ты ведь сама никогда бы не узнала о такой премии, правда?"

"Девочки, - засмеялся Гена. - О мужиках - только шепотом и без нашего при этом присутствия."

"А вообще-то, между прочим, за вашим рассказом вечер настал, - заметила Ада. - Нет! Никаких капризов. Ночуете здесь."

"С вашей банкой? - насторожилась Нона. - Я что-то боюсь этих снов."

"Так все равно ничего не помнишь после пробуждения! - возразил Гена. Зато как интересно... пока снится." "Так хорошее снится, или плохое?" осторожно спросил Вадим. "Какая разница? - отмахнулась Ада. - Мы же все равно там будем. Уже решили. Уже горим. Баночка может хоть разорваться, предупреждая нас о том, что там нас ждет самое ужасное. Все равно не поверим, раз хотим только хорошего." "Вся беда в том, - заметила Нона, - что все вот это, нынешнее, мы знаем. А потому не любим и стремимся оставить в прошлом. А все то, что нас там ждет, не ведаем. А потому на всякий случай любим, как счастливое будущее. Так устроен человек. Надеяться и верить всегда куда приятнее, чем знать и разочароваться. Так что вы правы. Банка может стараться как ей угодно. Бесполезно! Будет так как будет!" 4.

За окном был рай из ярких цветов, кипарисов, сосен, пальм и холмов, застроенных нарядними белыми виллами с красными крышами. Сияло голубизной ноябрьское летнее небо. Окно занимало почти всю стену, а потому Вадиму приходилось без конца прыскать хомером на стекло, едва удерживаясь на высоте третьего этажа над ярко зеленой лужайкой. Он тщательно тер стекло тряпкой и снова пускал в ход спрей, чтобы не пропустить губительного пятнышка. Сквозь сияющее стекло он видел Нону, которая, расставив босые ноги, мыла белый мраморный пол в огромной комнате. Незнакомая женщина, вскользь, но очень тщательно следила, чтобы пожилые уборщики все сделали должным образом, хотя на столе, выдраенном бывшим инженером, внештатным корресподентом и писателем Бруком до зеркального блеска, уже лежали двести шекелей за шесть часов работы, по три на нос. Потные и счастливые, Бруки быстро сложили рабочую одежду в сумку, переодевшись в приличное, взяли мешки с мусором, поулыбались хозяйке, вышли на чистую красивую улицу и поспешили к остановке автобуса. Тот был, как всегда полупустой, благоухающий, с тихой музыкой и красивым водителем.

Через час, приняв душ и накрыв на стол, Нона и Вадим дружненько выпили по рюмочке коньяка и заели все это салатом из свежих овощей, включая авокадо. Все это происходило в достаточно приличной квартире, немногим уступающей той, что они только что убирали. Из собственного окна сияла та же зелень, за которой синело теплое ноябрьское море. Туда они собирались пойти через час-другой.

Но блаженную тишину разорвали вдруг дикие вопли...

***

Гена тут же бросился к своему мачете, косясь на зловещую банку, но шиньен был плоским и неподвижным.

С крыльца были видны в ночи только черные кроны деревьев, а во тьме снова взрывается близкий, прямо под домом, лай двух собак, яростное шипение и вой, как ему показалось, не кошки, а рыси. В воздухе словно разлилась смертельная угроза от флюидов смертельно перепуганных яростью друг друга живых существ, сцепившихся в ночи. Все это сопровождалось треском, рычанием, хриплым дыханием. Потом с улицы наверху раздался призывный свист, обе собаки, все так же тяжело дыша, умчались, людские голоса смолкли, кошка затаилась, и тотчас настала душистая влажная тишина. Только дождь умиротворяюще застучал вдруг по крыше. И как-то сразу вдруг напали комары.

Гости не вставали, но и не спали, блестя глазами в темноте чердачной комнаты, куда к ним заглянул Гена. "Все в порядке, - сказал он, все еще дрожа. - Под дом спряталась кошка, а на нее напали две собаки... Снилось что-нибудь? - неожиданно для себя спросил он, все еще под впечатлением своего собственного сна, уже почти испарившегося. - Что-то необычное?" "Снилось, - глухо прозвучал в темноте мужской голос. - Тут действительно у вас нечисто... Мне сроду такие яркие сны не снились..." "И мне, откликнулась Нона. - Только вот не пойму, хорошо нам там или плохо. С одной стороны - рай. С другой... Нет, в это поверить невозможно..." "И тем не менее, - тихо сказал Гена, садясь на ступеньку лестницы в мезонин. - Это и есть наше сионистское будущее... Банка знает. И не ошибается." "Что вы имеете в виду? - совсем другим голосом сказал Вадим. - При чем тут Израиль?" "Понятия не имею, - смущенно поднялся Гена. - Я что-то заговариваться начал, по-моему."

"Что там у вас опять? - раздался со двора голос Антона. - Блядя говорит, что в ваших окнах опять сияние было, а потом какой-то балаган." "Да просто кошка под нами спряталась, а собаки хотели ее оттуда достать. Война биологических видов." "А! Тогда спокойной всем ночи. А то я уж подумал, что это твой скальп из банки вырвался. Все в порядке, блядинька, спите спокойно. Анюта, ты что? Все вполне реально, никакой больше мистики. Кошки, собаки, как в мирное время, ей-Богу..." 5.

"За короткий срок, - слушал Вадим голос докладчика, - алия в Израиль из бывшего СССР составила около миллиона человек, из которых восемь тысяч людей с учеными степенями, включая пятьсот докторов наук. До этого в стране работало около шести тысяч ученых. То есть речь шла о необходимости удвоения рабочих мест. Фактически же за двенадцать лет количество должностей в университетах не изменилось. Сегодня мы можем утверждать, что абсорбция алии полностью провалилась. Люди катастрофически потеряли свой статус, а многие оказались на грани или за гранью нищеты. Это в основном касается кандидатов и докторов наук, чей возраст к моменту прибытия в Израиль был более 55-60 лет. Сегодня мы собрались здесь, чтобы проанализировать психологически аспекты интеграции..."

"А зачем? - спросил седой господин, сидевший рядом с Вадимом, обозначенным в списке приглашенных, как В.Брук, писатель. - Если все провалилось, если научная алия навеки остановилась. В алие последних лет есть кто угодно, но не ученые, Впрочем, сегодня евреи к нам вообще почти не едут..." "Мы все, - нервно заметил импозантный устроитель встречи, уловивший в этом замечании намек на очевидную никчемность всей своей многолетней деятельности с такими результататми, - должны отдавать себе отчет в том, что существовало и существует многообразие факторов, повлиявших и влияющих на абсорбцию, как-то область науки, знание языков, способность критической оценки ситуации. В конце концов, нашим ученым следовало заранее понять, что у Израиля иные критерии ценностей, и соответственно снизить планку своих претензий." "Правильно! - заметил психиатр. - Завышенная самооценка, свойственная этим людям, - источник психозов и самоубийств. Впрочем, мы давно знаем, что все ученые - психи, а уж евреи - тем более. Поэтому я считаю, что надо создавать не рабочие места, коль скоро, как мы тут выяснили, это неосуществимо, а реабилитационные центры для выживших." "Вас послушать, - заметил сосед Вадима, - так в Израиль хлынуло в основном старичье. Представители не нужных Стране специальностей и изначально беспреспективные деграданты." "Если бы это было так, - запальчиво возразили ему за круглым столом, - то не было бы программ стипендий Шапиро, Гилади и Камея, в рамках которых трудоустроены тысячи ученых..." "Не трудоустроенны, а временно пристроены, чтобы отмазаться от американцев, давших в свое время десять миллиардов долларов на абсорбцию алии. Простой подсчет показывает, что ваши степендиаты съели максимум четверть миллиарда. Кто-нибудь знает куда провалились остальные деньги? И что дала ваша стипендия для реальной интеграции тысячас счастливчиков? Что они сейчас убирают, охраняют или продают в стране высоких технологий?" "Правильно! -мощно вступила в дискуссию моложавая дама с партийной осанкой. - Условия "трудоустроенных" разительно отличаются от тех, в которых трудятся их туземные коллеги. У репатриантов нет социальных благ, они полностью зависят от каприза начальника, который зачастую ниже "стипендиата" по научному уровню." "Конан Дойль как-то заметил, - прервал ее серенький старичок, черты которого были совершенно неразличимы на фоне его ядовито желтого галстука. Он говорил, прижав губы к микрофону, а потому его тихий голос услышали все, - что мозг Шерлока Холмса, подобно перегретому мотору, разлетается на куски, когда не подключен к работе, для которой создан! Именно эти невидимые обществу взрывы, а не ваши объективные факторы - причина массового стресса и деградации еврейских мозгов в еврейском государстве." "Вот именно, - гнула свое дама, нетерпеливо прервав желтенького оратора. - Временность и неопределенность, а не излишняя самооценка - источник психологического стресса! На исследования наших ученых нет ассигнований, у них нет социальной защиты, они лишены права преподавать, а потому их статус ниже, чем у их студентов. У наших профессоров и доцентов отнято право на ученые звания. Наши получают половину или четверть зарплаты израильских коллег."

"Такой дискриминации евреев, - заметил Вадим удивленно посмотревшему на него соседу, - не было даже в Царской России, не говоря об СССР. Это Третий рейх какой-то..." "А вы, собственно кто? - мучительно вглядывался сосед в новое для него лицо на привычных теплых междусобойчиках. - Ах, писатель! Представляю, что вы напишите! Впрочем, и без вас всякие писатели так разрекламировали Израиль, что репатриация почти остановилась. Вам этого мало? Как, кстати ваша фамилия-то? Не слышал..."

"Сегодня, девятого октября 2002 года, - царапал нервы голос председателя собрания, - мы начинаем разработку новых серьезных предложений общественным научным организациям и депутатам Кнессета по выработке на государственном уровне срочных мер по трудоустройству ученых-репатриантов..." "Двенадцать лет и все срочно, - бурчал другой сосед. - Кого устраивать-то собираемся. Иных уж нет, деградировали, а те далече едут уже не в наши объятья. И кому это все двигать? Вот этим "русским" депутатам? Смешно..." "И ничего смешного, - сказал кто-то, жуя даровые вафли и запивая колой из жестяной банки. - Ситуация с научной алией напопинает мне картину Верещагина "Апофеоз войны". Только пирамида не из полых черепов, а с еврейскими мозгами." "Типичная паранойя, - откликнулся психиатр. - С иммигрантами так поступают всюду. Между прочим, еще хуже поступили с оставшимися еврейскими и нееврейскими учеными в постсоветской, бандитской России. Там им установлена символическая зарплата, которую месяцами не платят." "Вы не правы, - возразил третий. - У России есть иные источники национального богатства. У нас же главный источник нашей мощи испокон веков были еврейские мозги. Пригласивший нас Израиль расправился со своим главным достоянием с той же безумной жестокостью, с какой большевики со своим украинским и русским крестьянством."

В зале было душно и скучно. Страсти казались искусственными и надуманными, участники действа говорили вроде бы дело, да только кто их слушал? Те немногие, что выступали тут на иврите, принадлежали к той же кормушке, кропая диссертации на чужой беде. Все это делало пребывание Вадима среди своих застарелых оппонентов какой-то дикой мистификацией, а потому он совсем не расстроился и не удивился, открыв глаза на пролетающий за окном вагона сочащийся грязной слизью туннель при подъезде к конечной станции электрички и чувствуя, как бешенно колотится сердце.

Нона спала, привалившись к его плечу. Веки ее вздрагивали, лицо пылало.

Поезд со скрипом подходил к засыпанному свежим снегом перрону. Пока они спали, сегодня, первого ноября 1990 года, тут прошел первый в этом году снег, да такой, что сразу засыпал мокрыми сугробами все склоны, сделал пепроезжими улицы. Серый ноябрьский вечер стремительно опускался на почерневший от непогоды город.

От толчка Нона проснулась и стала крутить головой, пытаясь понять, где она, с кем и зачем. "А где же?.. - начала она. - Проклятая банка! Опять такое приснилось..."

Надо было добираться домой на автобусе, а какой может быть в этом мессиве автобус? Снег косо летел зарядами с близкого моря, залепляя ступени лестницы с перрона. Толпа привычно сгрудилась вокруг. Люди одинаково ссутулились и отворачивались от ветра в одну сторону, посильно продвигаясь вперед и осторожно ставя ноги на уже блестящие ото льда ступени. Нона крепко держала мужа за рукав уже мокрой куртки, протирая глаза от снега ладонью. Она не догадалась взять с собой на дачу перчатки - до конца октября было относительно тепло и сухо и вдруг... А теперь отчаянно мерзли на ветру мокрые руки.

На привокзальной площади елозили в глубоком снегу редкие такси, в темнеющем мареве едва угадывался трамвай на черной от толпы остановке, но в поле зрения не было видно ни одного автобуса. Положение было безвыходным. Привычно безвыходным, а потому никого не пугало. В крайнем случае, за каких-то час-полтора можно было дойти до дома пешком. Не впервой. Они и направились к главной площади. Кроме рук стали мерзнуть ноги, мокрые от колен до пальцев протекших туфель, но они знали, что после первого часа быстрой ходьбы станет жарко. На такси надежды не было - каждая подошедшая машина бралась штурмом, а то и отходила пустой из-за каких-то хитрых шоферских расчетов.

На площади ветер был ураганным, сбивал с ног, а ухватиться можно было только друг за друга. Положение становилось все хуже. Чтобы не замерзнуть, надо было хоть ненадолго зайти в ГУМ, но и около его входа клубилась такая толпа, что они прошли мимо. "Зайдем в первый же подъезд, - говорил Вадим, и Нонна поспешно кивала. - А то вообще закоченеем на таком ветру..."

И тут сбоку раздалось: "Вадим Борисович? Это вы?"

Залепленный снегом "москвич" коллеги вписался между поспешно расчищаемыми бульдозерами сугробами и осторожно двинулся вперед, буксуя на подъемах, но как же тепло и сухо было внутри после безуспешной борьбы с циклоном!

== "Ну, можно ли к этому хоть когда-нибудь привыкнуть? - Нона неспешно двигала руками в голубой прозрачной воде. - Первое ноября! И - лето..."

Лето наконец-то стало благом, а не многомесячной пыткой нестерпимым влажным зноем. Вадим и Нона словно парили в воздухе - настолько прозрачной была вода. Над ними сияло голубое африканское небо, а перед глазами вздымалась зеленым горбом гора Кармель. В прозрачном осеннем воздухе белели вдали, по ту сторону Хайфского залива белые пригороды, а на рейде стояли разноцветные океанские суда. Наши герои заплыли, как это у них считалось шиком, "за последнего еврея" и резвились среди голубого простора. Спустя полтора часа морской ванны они вскарабкались по скалам на пирс.

Недавно здесь закончился вничью двухмесячный матч между муниципалитетом и народом. Последний кризис заставил власти закрыть пляж из-за отсутствия денег на циклопические зарплаты спасателям. В один день огородили акваторию столбами с сеткой, которую народ в первую же ночь порвал. Тогда власти срезали автогеном единственную лестницу, ведущую с пирса в воду. А народ запросто стал лазить безо всякой лестницы и прыгать с пирса в воду, что раньше категорически запрещалось. После этого установился статус кво. Спасателей тут больше не было, купальщики тут же дружно перестали тонуть, а власти списали куда-то расходы на столбы и сетку, которая просто сгинула куда-то. Вадим и Нона и раньше не нуждались в парнях на вышке, а теперь и вовсе забыли, что они тут когда-либо были.

Сложив ласты в сумку и приняв душ в раздевалке, они пошли домой, на соседнюю улицу, любуясь буйной зеленью, пальмами, кедрами и кипарисами. Все прочие деревья, что свободно росли здесь, были им некогда знакомыми по стереотипу приемной большого начальника - "фикус в кадке". Дома была прохлада с ветерком из открытых окон и потолочного пропеллера-вентилятора. Вокруг был уют представителя среднего класса, предметы и агрегаты, что на родине имели очень немногие из знакомых. Для субботнего обеда накрывался стол с блюдами, которые вряд ли знавал самый высокий чиновник в их крае, причем большинство блюд были все-таки из русской кухни. И говорили за столом, естественно, только по-русски. "Помнишь, как мы с тобой после последнего визита на дачу к Кацманам как раз первого ноября попали в буран? - ежилась от воспоминания Нона в своем легком халатике. - Просто не верится..." "Бог наградил нас за все эти Полярное, Норильск, Комсомольск, где мы так мерзли..." "Да и за Владивосток, если на то пошло!"

== "Господи, как хорошо-то было во сне, - тряхнула головой Нона, просыпаясь и выходя из машины у подъезда своей "хрущебы". - И баночка с нами. Страшно подумать, каково было бы этой такой живой прическе, на заколоченной на зиму стылой даче..." "Да уж... - почему-то задыхался Вадим. - Снов у нас теперь будет в избытке..." "Жаль только, что они тут же забываются. Вот точно помню, что только что у нас с тобой было что-то невыразимо хорошее, а что - не помню. А ты?" "Я? - помотал Вадим головой. Боюсь, что что-то помню..." "Хорошее?" "Н-не сказал бы..."

Их пятнадцатилетняя дочь Рита выбежала из своей комнаты (выгороженного шкафом угла микроскопической родительской спальни) с наушниками, ритмично двигаясь в такт мелодии. Когда ее знаком попросили снять наушники, она рассказала, что в школьном спортзале раскололась - едем в Израиль. Произошло это очень просто. В последнее время, в связи с заменой лозунга "Слава КПСС" на "Слава Богу", ребята стали носить на шее крестик. "А меня тот маген-довид, что вам подарил дядя Гена. Подходит ко мне бывший комсорг и строго так спрашивает: "Та хоть знаешь, Брук, что это такое?" "А как же, говорю. - Щит Давида. Герб моей родины! Как у вас серп и молот..." Они так и сели кто куда. "Твоей родины? Не нашей, а твоей? Ты что, к сионистам примкнула?" "А у нас теперь перестройка и свобода. Каждый примыкает, куда хочет. Если Лешка принес гнусную фальшивку - "Протоколы сионских мудрецов", а вы все, комсомольцы, читаете эту дрянь запоем, то я - сионистка." "Ну так убирайся в свой Израиль!" - кричит Лешка. "Я бы и тебе посоветовала убираться в свою фашистскую Германию, да ее повергли в прах наши с тобой дедушки. Так что оставайся в своей России, делай из нее, что хочешь. А я действительно уезжаю в свой Израиль!" Что тут началось! Все меня обступили, поздравляют, расспрашивают. Даже... ну, Витька Титаренко, что демонстративно меня не замечал, подсел и стал мне, представляете, руку гладить, до дома проводил, поцеловал даже в подъезде, а потом спрашивает: "А друзей евреев к вам пускают? Ну, не в гости, а... насовсем. Чтобы с тобой не расставаться?" "Тогда давай я останусь..." Он тут же скис и стал прощаться... А это у вас что? Неужели та банка? У-ра! Теперь и мне будут сны сниться. А то вы оба давно Израилем наслаждаетесь, а я..."

== Серые закопченные строения вокруг навевали уныние. Рита стояла рядом с мамой, отражаясь в зеркале, занимавшем полстены в их мизноне (буфете), пока папа возился в заросшем бурьяном дворе-свалке с забарахлившими газовыми баллонами. Улица была пуста. Прохожих, каждый из которых мог оказаться долгожданным покупателем, не было. А была приготовлена еда и напитки для десятка покупателей.

За тонкой бетонной стенкой раздался непривычный мат папы. "Что случилось?" - крикнула туда мама. "Башкой стукнулся... сплошные железяки откуда-то торчат. Баллон я переключил. Можете греть..." "Сильно стукнулся? Иди сюда." "Сильно не сильно, а кровь идет... Иду уже... не пролезть тут, зараза... колючая проволока откуда-то..."

"Мама, покупатели!"

Их было двое. Решительные молодые люди. Мама радостно заулыбалась и оживленно заговорила на иврите, предлагая свои знаменитые домашние пирожки и тортик. Парни сели на высокие табуреты и охотно поглощали непривычно вкусную "русскую" пищу. Потом, не спеша, расплатились, поулыбались и вышли. Но когда появился весь перемазанный грязью и кровью папа, прикладывающий ко лбу платок, а мама бросилась к раковине, оба вернулись. Они снова сели на те же сидения и достали какие-то бумаги. "Мас ахнаса (налоговое управление), объявил старший, очень черный и в кипе. - Где квитанции за проданный товар?" Мама что-то горячо объясняла, показывая на насмерть перепуганного властями мужа, по лицу которого текла кровь. Но грозные чиновники даже не взглянули в его сторону. Быстро переговариваясь друг с другом, они заполняли бумагу за бумагой. Мама все подписывала. В этот момент папе стало плохо, и он сел прямо на пол между коробками с водой. Мама бросилась к нему, потом к раковине со стаканом. Чиновники бесстрастно наблюдали драму, ожидая очередной подписи. Когда Рита сменила маму около папы, та подписала еще что-то и робко спросила, что ей за это будет. Пришлют штраф. Сколько? Оба дружно пожали плечами. "Поймите, мы только открылись, у нас совершенно нет денег, минус исчерпан... товар покупать не на что... А если штраф несколько тысяч? Ведь не несколько тысяч?" "Мы не знаем. Может и больше, - смеялся младший, рыжий и щуплый, без кипы. - Надо выписывать квитанции." "Но я же просто забыла из-за того, что ранен муж, - плакала мама, а Рита только злобно сопела, глядя, как насмешливо щурится рыжий. - Я всегда выписываю, вот же, посмотрите, вот же копии квитанций. Я сегодня продала, смотрите... два шницеля... бурекас... два кофе капучинно... вареники, вот, со сметаной... На все есть кабалот!" "Мы тоже купили, - был ответ. - И ушли без квитанции." "Нона, пошли их к чертям... - прохрипел Вадим из угла. - Пусть подавятся... фашисты..."

== Рита села в кровати, дико глядя на едва заметное синеватое свечение над банкой на подоконнике. Сердце колотилось так, что онемели руки и ноги. За шкафом беспокойно бормотали со сна родители - каждый свое. Шел третий час ночи.

Девочка встала, побежала на кухню, включила свет, вспугнув со стола неистребимых тараканов, и поспешно напилась прямо из крана. За спиной раздался шорох. Рита обернулась. Там стоял сонный папа в перекошенных трусах. Он отодвинул дочь и шагнул к тому же крану. Как и Рита, он пил прямо оттуда, потом подставил под струю лысеющую голову, на которой Рита только что видела глубокий кровоточащий шрам. Сейчас ничего не было. Но лицо было старое и отражало то же страдание, что только что в ее сне. "Тебе снилось, что ты ударился головой, когда менял баллоны?" - спросила девочка, уже не совсем соображая, что она имеет в виду. "Если бы баллоны! - хрипло ответил отец. - Какие еще баллоны?.. Я вообще не помню, что мне снилось... Чертова банка." "Что тут у вас?" Рита уже и не удивилась, что мама, вбежавшая на кухню в ночнушке, напролом тянется к тому же крану.

Потом все трое молча пили чай.