— Уехал, наверное. Мы ведь когда въехали, он уже жил…

— Он уехал, а она, значит, с балкона… — Гуля задумалась. — Очень вероятно… От несчастной любви решила покончить жизнь самоубийством… Может, он на ней жениться обещал, а сам свалил…

Тут за моей спиной раздался тихий голос

— Девушки, я тут случайно услышала, о чем вы говорили…

Я обернулась, оказалось, что голос принадлежит официантке, которая бесшумно подошла и склонилась над нашим столом.

— Вы про Лену разговаривали, да?

— Вы ее знали?

— Нет, просто я ее столик обслуживала… Я не о том… — Женщина как-то опасливо оглянулась. — Она не кончала жизнь самоубийством!

— Случайно свалилась?

Официантка еще больше понизила голос и почти беззвучно произнесла:

— Ее убили!

* * *

ЧЕЛОВЕК в оцепенении сидел за своим обеденным столом и тупо смотрел в тарелку. Он боялся! Как же он боялся! Вдруг он понял, что его могут вычислить, поймать и осудить. Конечно, он был очень осторожен, но все же…

Страх этот появился только сегодня — до этого ЧЕЛОВЕК даже не думал ни о чем плохом. Просто наслаждался жизнью: пил, ел, купался, даже впервые за семь лет флиртовал… Но сегодня ему приснился ВРАГ. Он был, как живой, такой же самонадеянный, гордый и красивый, только на волосах алело кровяное пятно, но оно его не портило… ЧЕЛОВЕК не помнил деталей этого кошмара, но, проснувшись, ощутил себя таким незащищенным, одиноким, жалким и несчастным, будто не было ни КАЗНИ, ни ИЗБАВЛЕНИЯ…

ЧЕЛОВЕК стряхнул с себя оцепенение, зачерпнул ложкой десерт — хоть аппетит и пропал, но привычка доедать все до капли осталась у него с детства. Не надо бояться — сказал он себе, отправляя в рот порцию творожной запеканки. Подлеца если и хватятся, то, скорее всего, не скоро, к тому времени ЧЕЛОВЕК уже уедет, ведь ему осталось отдыхать всего пять дней. Но даже если и раньше — что с того? Пропал человек, исчез, сгинул… Сплошь и рядом люди пропадают. Может, загулял, может, сбежал от семьи, а, может, и в горы ушел, а там сорвался со скалы и умер, да мало ли…

ЧЕЛОВЕК повеселел, так что оставшуюся запеканку доел с удовольствием. Он не будет больше тревожится и грустить, ведь ему осталось отдыхать всего лишь пять дней.

* * *

Я поперхнулась творожной запеканкой.

— Что вы сказали? — кашляя, просипела я. — Убили?

— Вот именно! — закивала головой официантка. И опять начала озираться по сторонам, словно она была не обслугой санатория, а Джеймсом Бондом на задании.

— Кто?

— Как кто? — она истово перекрестилась. — Призраки!

— Кто? — хором переспросили мы.

— А вы разве не слышали? — зашептала она. — О проклятье…

— Нет, — переглянувшись, ответили Катя с Гелей, мы же с Эммой просто промолчали.

— Знаете, в какой комнате эта Лена жила? Нет? В 666! Да еще на 13 этаже! Представляете? — женщина впилась глазами в наши лица, дабы проследить должный ли эффектом произвели ее слова. — Представляете? — повторила она.

— Подумаешь! — фыркнула я. — У меня приятельница живет в квартире 666 и ничего — не только не умерла, а даже вышла замуж за нового русского!

— Вы не понимаете! — воскликнула женщина, всплеснув своими мозолистыми руками. — На этом номере проклятье! И уже не первый человек погибает загадочной смертью…

После этих слов даже я заинтересованно глянула на словоохотливую официантку. Не говоря уже о Гуле, которая буквально смотрела той в рот с самого первого момента.

— А началось все тридцать лет назад, когда создатель нашего «Солнечного» выбросился с того самого балконы, откуда упала Лена…

Вдруг женщина (судя по табличке на переднике, звали ее Эльвира) резко замолкла и начала суетливо убирать с нашего стола тарелки.

— А что дальше? — нетерпеливо спросила Катя.

— Дальше кофе с булочками, — громко произнесла официантка и глазами показала нам на стоящую чуть в стороне пожилую администраторшу. Когда та отвернулась, Эльвира чуть слышно прошептала. — Пасет нас старая карга, сил нет… Особенно после этого случая с Ленкой…

— Ну а дальше-то расскажите, — так же тихо попросила Гуля.

— Если вам интересно, приходите в восьми в фойе, я все подробно расскажу. А пока мне надо другие столики обслужить.

После этих слов Эльвира быстренько укатилась вместе со своей тележкой, на которой остывал кофе, и заветривались булочки.

Как только она скрылась за колонной, завибрировал мой мобильник.

— Алло, — буркнула я в трубку, прекрасно зная даже без определителя, кто звонит.

— Леля, — раздался громкий Сонькин голос. — Я с голоду помираю.

— А я причем?

— Как причем? Ты должна мне что-нибудь принести. Я бы предпочла бифштекс с картошкой-фри и пирожное с кремом.

— И где я тебе все это возьму? — хмыкнула я.

— А у вас разве не шведский стол?

— Нет. Русский.

— Молочный поросенок, кулебяки и борщ?

— Нет. Творожная закаканка, картошка и булка.

— Ну-у-у, — расстроилась подруга. — Я закаканку не хочу.

— Слава богу! Потому что я уже съела.

— А булочку? — елейным голоском поинтересовалась она.

— Еще нет, — ответила я, откладывая сдобу в сторону, хотя до этого намеревалась ее съесть.

— Вот и славно. Мне оставишь.

— Слушай, подруга, ты так и собираешься меня все две недели объедать? — хмуро пробурчала я.

— Тебя не грех и объесть, у тебя четыре лишних килограмма, — хихикнула она в трубку.

Я зло засопела, мало того, что увязалась со мной, мало того, спать хочет на моей «полуторке», мало того, объедать меня решила, так еще и издевается! Это у меня-то четыре килограмма лишних! Врунья! Да у меня больше трех сроду не бывало!

— Короче, так, — процедила я, запихивая себе в рот остывшую булку. — Ничего ты не получишь! Я тебе даже хлеба теперь носить не буду! Черствого ржаного хлеба!

— Да ладно, Лель, я пошутила, все знают, что у тебя идеальная фигура, — начала юлить Сонька.

— Вот и хорошо, значит, лишняя булка мне не повредит. Кстати, очень вкусная была витушка. С изюмом.

— Ты ее сожрала? — возопила она. — И что я теперь буду есть?

— На набережной полно кафешек, иди шашлычок скушай или хот-дог.

— Но у меня нет денег!

— Займи у кого-нибудь, — пропела я и отключилась. Впредь будет знать, как считать мои лишние килограммы.

Пока я трепалась с подругой, мои соседки уже обмусолили все детали разговора с официанткой и пришли к единому мнению — все это брехня, но в восемь надо в холле быть, чтобы в этом до конца убедиться.

Засим мы расстались. Катя с Гулей пошли совершать вечерний моцион. Эмма удалилась в библиотеку — записываться. Я же пошла переодеваться.

Оказавшись в номере, я быстро скинула с себя платье, напялили купальник и шорты, залезла в Сонькин конспиративный карман на лифчике, выудила из него сотку, после чего бегом вылетела из комнаты — надо накормит ребенка, а то и правда помрет. Как не издевались мы с Сонькой друг над другом, как не подтрунивали, но не пребывали в ссоре больше пяти минут.

Я прочесала весь пляж на предмет обнаружения подруги. Но ни на старом, ни на новых местах, Соньку не нашла. Уж не потопла ли без моего присмотра? Плавает она отвратительно, глубины боится, к морю не привыкла…

Тут я услышала знакомое хихиканье. Я оглянулась по сторонам. Так, если на пляже ее нет, значит, она зависла где-то на набережной. Быстро вскарабкавшись по лесенке на бетонный парапет, я обнаружила Соньку сидящей под матерчатым грибком ресторанчика «Прибой». Перед ней дымилось блюдо с шашлыком, рядом стоял запотевший стакан с пивом, а по бокам сидели те два господина с соседних лежаков, которых я уже успела заприметить.

— Привет! — радостно прокричала Сонька, завидев меня. — Садись! Угощайся.

— Спасибо, я только что поужинала, — буркнула я, но все же села.

Мужики оказались калининградскими торгашами. Отдыхали они дикарями, а на наш пляж ходили потому, что тут чище, чем на городском. Лет им было далеко за сорок, и животы она за эти годы напили приличные.

Сонька очень оживленно с ними болтала, напропалую кокетничала, острила, хихикала (не забывая уплетать халявный шашлык), мужики млели, а я скучала. Я в отличие от подруги не знаю о чем говорить с мало интересными мне людьми. Ей же только бы свободные уши найти. К моменту ополовинивания подноса, она уже рассказала им и о месте своей работы, и об образовании, и о дочери, и том, что ее морю голодом.

Мужики от Соньки были без ума, причем, оба. И каждый из кожи вон лез, чтобы ее очаровать. Они же не знали, что так искрит она не столько по симпатии, сколько по инерции. Сонькино обаяние я бы сравнила с дверьми на фотоэлементе, то есть оно у нее включается автоматически, стоит только какому-нибудь человеку приблизиться к ней ближе, чем на метр, и не важно; мужчина это или женщина — Сонька очаровывает всех. В отличие, например, от меня. Я свое обаяние включаю только в экстренных случаях (если надо: выпросить надбавку у начальника, умаслить Геркулесова, уговорить подружек заплатить вместо меня за квартиру), а в остальное время я бываю приятно-вежливой, иногда сжержанно-надменной, реже стервозно-циничной или как сейчас отстраненно-насмешливой. Поэтому наши нынешние кавалеры так бились за Сонькино внимание, никому не хотелось кадрить пусть и красивую, но стервозную бабенку.

Когда мне наскучило выслушивать их хвастливые байки, я решила откланяться. Строго настрого наказав Соньке, не пить водки (после ерша мы обе становимся дурными) и быть в комнате не позже девяти, я побежала на свидание с Эльвирой.

* * *

Когда я влетела в холл, все уже были в сборе. Даже скептически настроенная Эмма притащилась.

— Как вы думаете, она придет? — в волнении вопрошала Гуля, беспрестанно теребя свою косу.

— Раз сказала, значит, придет, — успокаивала ее Катя.

— Лучше бы побыстрее, — недовольно молвила Эмма. — А то мы уже привлекаем внимание.

Оказалось, что она права — внимание мы привлекли — так как к нам после недолгого совещания направились две дамы. Я их заметила еще в столовой, очень уж они были колоритными. Одна, статная брюнетка, красивая, моложавая в ярко-красном сарафане была похожа на Клеопатру, единственное, что приземляло ее облик, так это совсем не аристократичная привычка постоянно шевелить носом, будто она сгоняет невидимую муху. Вторая привлекла мое внимание не красотой, а отсутствием комплексов. Эта ста килограммовая красотка была облачена в лимонную майку на тонким бретелях и голубенькие бриджи в облипочку. И из-под этого фривольного облачения со всех сторон выпирали жировые складки, складочки и бугорки, причем, далеко не молодого тела. Но ее это нисколько не смущало.

— Девочки, — заговорщицки подмигнула нам брюнетка. — Я случайно подслушала ваш разговор с официанткой.

— Да, — поддакнула пожилая «плюшечка». — Мы сидим за соседним столиком. Меня Валя зовут. А ее Марианна.

— Можно, мы тоже про проклятье послушаем, — почти взмолилась Марианна и дернула своим подвижным носом.

— Нам-то что, — не очень радостно проговорила Катя. — Оставайтесь.

Тут дверь столовой отварилась, и из нее вышла Эля. Без фартука и шапочки она была неузнаваема. Оказалось, что она гораздо старше, чем на первый взгляд, и волосы у нее совсем редкие.

— Ну что, девчонки, почирикаем, — весело молвила она, плюхаясь на кресло. — Только вы никому ни слова… особенно из врачей и администрации, у нас это, как военная тайна…

Мы побожились. Эля с серьезно миной кивнула и начала свой рассказ.

— Построили санаторий в 1974. Архитектор, который это уродство сварганил, был из блатных. Сынок местного рыночного воротилы Артурик Беджанян. Парень только закончил московский вуз, вернулся домой в Сочи и очень хотел блеснуть полученными знаниями. Папа подсуетился — и госзаказ на проект получил молодой неопытный, но честолюбивый архитектор Беджанян. Как это чудо-юдо строили, не знаю, говорят, строители за головы хватались, потому что все было безграмотно спроектировано, перепутано, ну не об этом речь… Когда санаторий был готов и сдан приемной комиссии, его открытие Беджаняны решили устроить торжественное, с помпой. Армяне, они вообще все любят с помпой делать… Назвали важных персон, от местных мафиков до министров и артистов. Приехала куча народа, столы накрыли под открытым небом, все пальмы шарами увешали. Артурик весь светился от счастья и разувался от гордости. Ходил меж гостей, как индюк, и вдруг увидел девушку неземной красоты. Не знаю уж, какой она была: беленькой или черненькой, худой или толстой, но говорят, очень эффектной…

— А кто говорит? — встряла Катя.

— У нас до сих пор тут несколько старушек работает, ну из тех, что присутствовали при открытии. Тогда девчонками были официантками, а теперь горничными трудятся… — Эля хмыкнула. — Только они запутались в мастях и комплекциях. Одна говорит, блондинкой была, другая брюнеткой, а самая старая, баба Паша, она у нас сторожиха, утверждает, что мулаткой…

— И что? — опять проявила нетерпение Катя. — Он в эту красотку втрескался?

— С первого взгляда, — кивнула Эля. — Она тоже на него глаз положила, что не удивительно, он был очень хорош — черный, смуглый, зеленоглазый и белозубый, к тому же стройный и молодой. Короче, стоило им познакомиться, как искры полетели. Весь вечер они не отходили друг от друга, танцевали, на лавке сидели, потом к морю пошли… И договорились они, стоя у моря, встретиться в полночь у него в номере.

— Том самом «666»? — смекнула Гуля.

— Артурик любил гневить бога и искушать дьявола. Он специально рассчитал, чтобы самая последняя комната в здании имела номер 666. И закрепил ее за собой. Ну и накликал…

— Красотка не пришла?

— Пришла, как миленькая. Только у нее муж был. Какой-то важняк гебешный. Да не из местных, а московский.

— Так она от живого мужа загулять решила? — охнула Гуля.

— Мало того от живого — от присутствующего на празднике! Она ведь с ним пришла, но он весь вечер что-то с кем-то обсуждал, на молодую жену ноль внимания, вот она и воспользовалась. Только все он заметил, гебист как-никак. А она-то дурочка молодая, думала, что обманет старого волка, подошла к нему и говорит, так и так, муж мой, голова разболелась — сил нет, пойду к себе в номер спать. Да и время позднее — полночь. Он ее отпустил.

— А она к Артуру в койку? — все еще не веря в такое бесстыдство, ужаснулась морально устойчивая Гуля.

— Ага. Кувыркались всю ночь. Уж и гости все разошлись, а они все прелюбодействуют.

— А как же муж? О нем она подумала? — начала горячится Гуля. — Ведь он вернулся в номер, а жены нет…

— Об этом точных сведений нет, но думается мне, к утру Артурик с этой красоткой уже порешили вместе быть. То есть пожениться. Только не знали они, с кем связались… Артурик по себе судил и по собратьям своим. Армяне же люди горячие, узнай тот же Беджанян, что его жена к другому в номер пошла, так ворвался бы туда, сопернику морду набил, жену за косы оттаскал, и все с криками, руганью, битьем стекол. На утру бы успокоился, да отпустил прелюбодеев… Это я вам, как эксперт по армянам говорю, у меня все три мужа были этой национальности… — Эльвира как-то мечтательно вздохнула, видно припомнила всех своих горячих армянских мужей. — Ну вот… О чем я? А! Артурик, значит, и красоткой лежат в кровати, спят, тут тихонько открывается дверь, и входят в комнату трое. Муж и два неприметных мужичка. Мужички стаскивают Артурика с кровати, как есть — голого, заклеивают ему рот и бьют на глазах у красотки. Бьют умеючи и с охотой. Красотка пытается орать и брыкаться, только и ей рот заклеили, а руки и голову ей муж держит, чтобы смотрела. Потом бросают Артура чуть живого на пол, а девушку отволакивают на балкон. — Эля выдержала театральную паузу. — И там муж собственноручно сталкивает девушку с тринадцатого этажа!