Некоторые русские воины, особенно те, кто в свое время пострадал от татарских набегов, потерял жен и детей, были к пленникам немилосердны: девок брали силою, а то и убивали. И вот как-то раз Курбский избавил от такого рассвирепевшего ратника девушку по имени Фатима. Она была рождена русской полонянкой от татарина и красотой отличалась необыкновенной: чернобровая, смуглая, с тонкими чертами лица, она обладала ярко-синими глазами и роскошной светло-русой косой. Ни о матери своей, ни об отце Фатима ничего не знала: подобрала ее из милости и воспитала богатая вдова.

Спасенная Фатима припада к серебряному стремени князя, покрыла его сапоги слезами и поцелуями, поклялась служить ему вечно и отдать за него жизнь по первому его слову.

Курбский взял Фатиму двумя пальцами за подбородок и долго смотрел в восхищенное полудетское лицо. И князь сказал:

— Я окрещу тебя и подарю царице. Служи ей, как ты хочешь служить мне.

Фатима не понимала. Когда ей перетолмачили слова князя, она склонилась в знак того, что покоряется его воле, однако в голосе ее звучало упорство:

— Отдай меня кому хочешь, но служить я буду только тебе!

Государь спешил в Москву: Анастасия вот-вот должна была разрешиться от бремени. Во Владимире русские полки встретила радостная весть: как раз на день Дмитрия Солунского[6] царица родила сына!

Когда дозволено было посетить молодую мать и поздравить ее, все преподносили богатые подарки и Анастасии Романовне, и младенцу. Князь Курбский среди всего прочего подарил царице очаровательную синеглазую и золотоволосую смуглянку по имени Настя. Это была Фатима, окрещенная в честь самой царицы.

Анастасия Романовна пришла в восторг от ее красоты, сердечно поблагодарила князя Курбского — и отдала девушку в помощницы мамкам и нянькам маленького царевича.

Казалось бы, время после победы настало — живи да радуйся! Однако Анастасия чувствовала себя плохо. Сердце по ребеночку болело и тревожилось. Хоть мамок и нянек у царевича не счесть, но не зря говорится, что у семи нянек — дитя без глазу. Царевич рос медленно, был маленьким, болезненным, а уж до чего крикливым — просто не описать словами.

Порою Анастасия срывалась с постели среди ночи и через все покои, сопровождаемая переполохом ночных боярынь и прислужниц, а также недовольством царя, бежала посмотреть — жив ли еще сын. Его старшие сестрицы, умершие во младенчестве, снились ей по ночам и доводили до тайных, мучительных слез. Но стоило Анастасии подойти поближе к детским покоям и услышать тихое, словно бы мяуканье обиженного котенка, хныканье Мити, как от души отлегало: жив еще, слава те, Господи!

Сначала кормилицы и нянюшки на стенки лезли, когда царица отдала им Настю-Фатиму, и нипочем не подпускали ее к царевичу. Держали на грязной работе. Но вот как-то раз в тяжелую минуту, когда все уже с ног падали от усталости, а Митенька-царевич никак не унимался (Анастасия строго-настрого запрещала давать ему маковый сок для утишения крика, опасаясь, что сын слишком слаб и может не проснуться), позволили-таки басурманке взять на руки царево дитя. И в то же мгновение оно перестало плакать, словно по волшебству! Митя уснул и крепко спал до утра.

Решили, что это случайность. Однако и в другой, и в третий раз младенчик успокаивался на руках у Насти.

Вдобавок ко всему новая нянюшка рассказала старшей мамке о том, что в Казани болезненных ребятишек прикармливают козьим молоком, разведя его теплой водой. Дали такого молока Мите — и он поздоровел на глазах.

Анастасия осталась очень довольна.

Шло время. Вот и Рождество осталось позади, зима катилась к закату, хотя еще цеплялась за жизнь последними морозами и метелями. Мужа Анастасия видела теперь мало, только ночью на супружеском ложе, которое он продолжал делить с ней, почти не удаляясь в свою опочивальню.

Целые дни царь проводил в Малой приказной избе, которую отдал Алексею Адашеву и в которой тот принимал народные прошения, разбирал жалобы и давал ответы, либо в Благовещенском соборе у Сильвестра, либо в своей приемной комнате, беседуя с Курбским. Тот совсем забросил и свой старый Пронск, и Ярославль, дарованный ему в вотчину, — безвыездно жил в Москве и так же, как царь и его окружение, казался озабоченным одним вопросом: воевать Ливонию в будущем году или погодить немного, чтобы служилый народ отдохнул после казанского похода? А может, пойти на Крым?

Царице, впрочем, и в одиночестве особенно некогда было скучать. Надо было заниматься делом милосердия, помощи бедным, нуждающимся. Множество людей, особенно женщин, взывало к милости царицы и подавало ей через дьяков челобитные о своих нуждах.

«По сиротству своему чаю найти убежище в монастыре и прошу на постриганье, сколько подашь, матушка ты наша и заступница народная»[7].

«Мужа моего убили на вашей государевой службе в Казани, за вас, государей, голову он сложил и кровь свою пролил. Пожалуй меня, бедную вдову, за мужа моего и за кровь, вели меня постричь в Вознесенский монастырь; а я стара и увечна, и скитаюсь меж двор; чтоб я, бедная, волочась меж двор, не погибла, а я, государыня, нага и боса…»

Слушая монотонный голос читающего дьяка, разжалобившись, Анастасия подбирала слезы с ресниц, как вдруг дьяк начал запинаться. Прислушалась к голосу…

«…якобы государь наш Иван Васильевич за спинами прятался, а все подвиги свершал князь Курбский. Он и в бой полки вел, он и коня государева за уздцы тянул, чтоб заставить царя выехать на бранное поле…»

— Что такое? — вскинула голову царица. Дьяк покрылся красными пятнами и комкал какое-то прошение, бессвязно бормоча:

— Прости, матушка-государыня, не пойму… Бес попутал, подсунули мне сие, подсунули! Не вели казнить…

— Дай сюда! — протянула руку Анастасия.

Дьяк не посмел ослушаться и подал скомканную грамотку. Плюхнулся в ноги. Анастасия с трудом начала разбирать корявую скоропись.

Какой-то человек, забывший назваться, убил слугу своего за то, что тот «лаял царя и называл оного трусом». Оказывается, слуга был при Казани в полку Курбского и теперь болтал языком направо и налево, царь-де при воинском деле молитвами ограничивался да поклоны бил. Курбский есть истинный герой, а вовсе не государь-полководец!

— В печку брось! — хрипло шепнула Анастасия, отшвыривая письмо. — С глаз моих!

Дьяк с готовностью повиновался.

Незнакомая прежде ярость подкатила к сердцу, мешая думать. С трудом удалось Анастасии взять себя в руки, успокоиться.

Уж наверняка не один слуга лишь этого челобитчика распространяет лживые слухи. Она не сомневалась: все наветы исходят из уст самого Андрея Михайловича, неуемное тщеславие которого не удовлетворено полученными почестями. Ему хочется больше, больше… ему хочется всего! Если дело этак дальше пойдет, он не замедлит приписать себе всю заслугу взятия Казани.

Да что ж они делают, советники государевы?! Алексей Федорович Адашев слывет в народе заступником добреньким, он всякую жалобу досконально рассматривает и примерно наказует неправедных обидчиков, помогая обиженным. Конечно, помогает как бы от себя, а наказует-то именем царя! Он даже на пиры не ходит — дескать, ни минуты лишней не может урвать у обиженных и жалобщиков. Как он еще ноги таскает в таком случае? Вранье это! Любит себя Адашев святым выставить. Ни о какой Магдалене и грехах молодости никто теперь не молвливал: якобы в доме у него жила милосердно пригретая честная вдова его верного слуги Мария с детьми, и о ней упоминали с почтением.

Мария… Это же надо! Все та же Машка-Магдалена, вот она кто!

Ишь как искусно и сложилось мнение: Адашев добр да справедлив, а царь не в меру горяч и никому спуску не дает! Так и воображает себе народ молодого царя: вздорное дитятко, способное сделать что-то толковое, лишь находясь под присмотром Адашева, князя Курбского да попа Сильвестра, который чуть что — сразу сечет царя словесными розгами.

И разве только русские люди так думают? Князь Андрей Михайлович общается с ливонскими да аглицкими заезжими людьми и купцами, с поляками да немцами — можно не сомневаться, что и перед ними он клевещет на господина своего! А Сильвестр и Адашев его медоточиво поддерживают. Эти-то, безродные, уж вовсе молчали бы! Их место — во прахе! Ох уж эта русская спесь — каждый мнит себя равным по уму государю, каждый спит и себя на престоле видит. А ведь это лишь в сказках Иван-дурак на престол садится. В сказках — не наяву!

Надо открыть мужу глаза на лживость и двоедушие его советников. Как? Да отвести глаза ложью, устроить им ловушку, подбросить приманку… Но без помощи Ивана это сделать не удастся. Как жаль, что Анастасия так необдуманно сожгла письмо… Ничего, Иванушка должен поверить ей на слово. Она сумеет его убедить!

Пронеслась весть по Москве, по всей Руси: царь-государь Иван Васильевич тяжко болен, при смерти лежит. Поранил ногу на охоте, а тут и привязался антонов огонь[8]. Уже и духовную составил, уже и бояр на присягу своему малолетнему сыну Димитрию созвал.

Он-то созвал, а вот кто пришел на сей зов?

Анастасия, которую вместе с другими Захарьиными позвали в приемную комнату перед опочивальней государя, оглядывалась и украдкой считала. Бояр собралось чрезвычайно мало. Отсутствовали, сославшись на дела, князь Курбский, Алексей и Данила Адашевы, а также поп Сильвестр. Зато из дворца не выходили князья Старицкие: Ефросинья, жена государева покойного дяди Андрея, и сын его, князь Владимир.

Чуть только известия о болезни государевой просочились из Кремля и начали еще неуверенно бродить по Москве, Ефросинья с сыном покинули свою вотчину и объявились в столице — мутить народ. И домутили: то и дело слышались шепотки о том, что присягать должно не законному престолонаследнику, а Старицкому. Каждому ясно, что Ефросинья всегда спала и видела на троне своего сына, а по сути — себя!

Князь Владимир Старицкий и его мать Ефросинья были необычайно похожи друг на друга и внешностью, и повадками, и злобным выражением глаз. Они остались на месте, даже когда все прочие бояре следом за царицей втянулись по одному в просторную государеву опочивальню.

— А ты что же сидишь, князь Владимир? — послышался новый голос.

Анастасия вздрогнула. Сильвестр появился!

Все знали о слабости, которую Сильвестр питал к князю Владимиру. Ходили слухи, что поп присягнуть-то царевичу Димитрию присягнет, однако намерен просить царя назначить опекуном сына не Захарьиных, а именно Старицкого. Но для родственников царицы это конец. И для Анастасии с сыном — тоже…

Ободренные голосом Сильвестра, Старицкие решились войти в опочивальню, хотя государь им сего не дозволял.

Ох, осмелели, черные вороны… Не рано ли? Анастасия бросила на Старицких ненавидящий взгляд, а потом приблизилась к постели мужа. Он смотрел на царицу, слабо улыбаясь, но когда перевел глаза на бояр, ставших в почтительном отдалении, лицо его посуровело:

— Что же вы, господа бояре? Такой шум учинили в покоях, что даже мне, хворому, слышно было. Царь тяжко болен, царь при конце живота своего лежит, а вы… вы отказываетесь целовать крест и присягать нашему наследнику, царевичу Димитрию? Лишь Иван Висковатов, да Воротынские оба, да Захарьины, да Иван Мстиславский с Иваном Шереметевым, да Михаил Морозов исполнили свой долг. Остальные-то чего мешкают?

Анастасия, приподнявшись, смотрела, как бояре отводят глаза и пожимаются, пятясь к дверям. Те, кто еще недавно громко кричал в приемной, сейчас боялись поглядеть в глаза царя.

Вдруг, посунув остальных широким плечом, вышел вперед окольничий Федор Адашев и, разгладив окладистую бороду, гулко, как в бочку, сказал:

— Прости, коли скажу противное! Ведает Бог да ты, государь: тебе и сыну твоему крест целовать готовы, а Захарьиным, Даниле с братией, нам не служивать! Сам знаешь: сын твой еще в пеленицах, так что владеть нами Захарьиным. А мы и прежде беды от тех бояр видали многие, так зачем же нам новые жернова на свои выи навешивать?

Да где тебе, Федор Михайлович, было боярских жерновов навешивать? — тонко взвыл оскорбленный до глубины души Григорий Юрьевич Захарьин. — В то время тебя при дворе и знать не знали, и ведать не ведали. Сидел ты в какой-то дыре грязной со чады и домочадцы, а нынче, из милости взятый, государю прекословишь? И где сыновья твои? Они ведь тоже из грязи да в князи выбрались щедростью государевой! Был Алешка голозадый, а нынче Алексей Федорович, извольте видеть, бровки хмурит в Малой избе! Но как время присягать царевичу настало, ни Алексея, ни Алешки и помину нет?

Разъяренный Федор Адашев попер на Захарьина пузом. Вмешались прочие бояре, растолкали спорщиков по углам. Шум и крики, впрочем, никак не утихали.

— А ну, тихо! — внезапно выкрикнул Иван Васильевич — и резко откинулся на подушки, словно крик этот совершенно обессилил его.

Из-за полога вынырнул государев лекарь, архиятер-немец по имени Арнольд Линзей, осторожно провел по впалым вискам государя тряпицей, смоченной в уксусе. Острый запах поплыл по палате, и Иван Васильевич открыл глаза.

— Эх, эх, бояр-ре… — сказал с укором. — Если не целуете креста сыну моему Димитрию, стало быть, есть у вас на примете другой государь? И кто это? Может быть, ты, Курбский? — чуть приподнялся он на локте, вглядываясь в приоткрывшуюся дверь, и Анастасия увидела только что явившегося князя Андрея.

— Напраслину речешь, государь, — негромко отозвался Курбский, проходя ближе к его постели. — Хоть ты и великий царь, а все ж не Господь Бог, — почем тебе знать, что я думаю?

— Значит, не ты будущий государь? — усмехнулся Иван Васильевич. — А кто? Уж не Владимир ли Андреевич Старицкий? Не этот ли сынок мамкин?

— Пусть и мамкин, да не пеленочник! — проворчал кто-то от порога, Анастасия по голосу не распознала кто.

— Не хотите моему пеленочнику служить — значит, мне служить не хотите! — вскричал Иван.

Бояре стояли недвижно и безгласно.

— Вот как, значит, — тяжело выдохнул Иван Васильевич. — Вот как! Чужим стал я для братьев моих и посторонним для сынов матери моей… Ну, хоть смерти моей дождетесь или прямо сейчас подушками задавите? Царице моей с сыном уйти дадите, или…

Голос его снова прервался. Анастасия вцепилась в руку мужа и зажмурилась.

Молчание. Все молчат! Никто не возражает!

— А вы, Захарьины, чего воды в рот набрали? — повернулся царь к шурьям. — Испугались? Чаете, что вас бояре пощадят, коли вы теперь смолчите? Да вы от бояр первые мертвецы будете! Вы бы сейчас за мою царицу мечи обнажили, умерли бы за нее, а сына бы на поношение не дали!

— Да мы… мы тут… — бормотали Захарьины, медленно приходя в себя от страха.

Курбский вдруг громко засмеялся, но тут же оборвал смех.

— А ну, пошли все вон! — гаркнул Иван Васильевич так, что по толпе бояр пробежала дрожь. Анастасия испуганно распахнула глаза, а Линзей едва не выронил склянку с лекарственным зельем. — Смрадно мне от вас, — добавил царь, морщась с отвращением. — Подите вон! Воздуху дохнуть дайте!

После минутного промедления в дверях образовалась давка. Все спешили сбежать, но кто-то задерживал толпу. Анастасия увидела, что это Курбский — встал в дверях, раскинув руки, и не дает никому пройти.

— Что же вы, бояре? — спросил он с укоризною. — Куда спешите? Разве забыли, зачем пришли сюда? И ты, государь, погоди нас гнать. Не все еще дело слажено.

Растолкав людей, Андрей Михайлович приблизился к дьяку, который держал крест для присяги.

— Вот зачем мы сюда пришли! — склонился Курбский перед царем. — Я, князь пронский, воевода ярославский, присягаю на верность и крест целую тебе, великий государь, а буде не станет тебя, то сыну твоему Димитрию! И накажи меня Господь за клятвопреступление, как последнего отступника.

У Анастасии закружилась голова. Словно во сне увидела она только что вошедшего Алексея Адашева, как всегда с потупленными глазами и в черном кафтане, увидела брата его Данилу, одетого куда щеголеватее. С напряженными, суровыми лицами они пробивались к царскому ложу. Федор Адашев глупым выражением толстощекого лица следил, как сыновья целуют крест и клянутся в верности царевичу.

Ждал своей очереди подойти присягнуть и Сильвестр.

В рядах бояр настало смятение.

Анастасия переводила взгляд с одного растерянного лица на другое, не в силах понять, что вдруг произошло. Она могла бы руку отдать на отсечение, что Курбский явился сюда с недобрыми намерениями, однако его поступок переломил общее настроение. Именно его — человека, в котором она видела первого предателя! Что же, выходит, письмо, из-за которого разыгралась вся эта история, было клеветой на героического и верного князя? Или… или каким-то немыслимым образом Курбский проник в истинный смысл того, что происходило в последние дни в царской опочивальне?

Она могла предположить все, что угодно. Никогда не докопаться до истины! Остается только снова поверить Курбскому, а заодно умилиться верности братьев Адашевых и Сильвестра.

Анастасия зло стиснула пальцы. Зря все было задумано ею! Царь послушался ее совета, притворился больным, чтобы испытать, кто ему друг, кто недруг… Неужели зря?!

— Великий государь! — послышался пронзительный женский голос, и в опочивальню ворвалась Ефросинья Старицкая. — Великий государь, твои верные слуги, мы, с сыном моим, князем Владимиром, готовы дать…

Курбский то ли откашлялся, то ли подавил непрошеный смешок. Этот звук несколько отрезвил княгиню, похоже, забывшую, что государева присяга — сугубо мужское дело, в которое даже матерая вдова и тетка царева не должна ни в коем случае вмешиваться.

— Сын мой, князь Старицкий… — поправилась княгиня Ефросинья и торопливо пихнула вперед ленивого отпрыска. — Иди, целуй крестик, Володенька, а потом ручку государеву… перед кончиною живота его…

Анастасия стремительно скользнула взглядом по лицам. Кто, кто еще, кроме нее самой, заметил тонкое лукавство, которым княгиня Старицкая окрасила свои последние слова? Кто уже смекнул, что болезнь царя — чистое притворство? Как могли угадать? Неужели лекарь… да, неужели лекарь проболтался Курбскому?!

— Перед кончиною живота моего? — дерзко хохотнул Иван Васильевич. — А хрен вам, бояре! Вот возьму — и ка-ак не помру!..

Анастасия перехватила насмешливый взгляд Курбского и устало опустила веки.

— Беру на себя обет, — продолжал Иван Васильевич. — Коли пошлет Бог дольшей жизни, отправлюсь паломником в монастырь Кирилла Белозерского, на поклонение мощам, с женой и сыном! Все слышали? А теперь идите. Идите все. Устал я. Иван Михайлович, — повернулся он к дьяку Висковатому, — ты в приемной держи крест за меня. Авось кто еще присягнуть надумает…

Голос царя дрожал то ли от слабости, то ли от сдерживаемого смеха.

На другой день с красного крыльца Большой палаты было объявлено, что царь, Божией милостью и молитвами, пошел на поправку.

— Нельзя, нельзя его пускать по монастырям! — воскликнул Адашев.

— Ну не стану же я его за руки, за ноги держать! — с оттенком раздражения отозвался Сильвестр. — Сами небось могли убедиться, что он ныне отнюдь не тот Ивашечка, что шесть лет назад. Лгать начал. Нам лгать!

Сильвестра до сих пор ранили напоминания о том роковом дне, когда Иван подверг верность своих советников такому изощренному испытанию. Удивительно, что никто из них не заподозрил опасности, не увидел ловушки. Отвыкли видеть в царе самостоятельное лицо, слишком крепко уверовали, что вполне властны над его душой и помыслами. И если бы не предупредил Курбского преданный ему, подкупленный им доктор Линзей, что болезнь государева лишь комедия, дело для трех советников царя могло бы кончиться очень плохо. Они ведь уже были готовы присягнуть князю Старицкому… то есть подписали бы себе смертный приговор.

Оказывается, они были обмануты. И кем?! Бабой!

То, что его, хитроумного женоненавистника, обвела вокруг пальца именно женщина, особенно бесило Сильвестра. Он скорее готов был простить лукавство своего воспитанника, чем поистине воинскую хитрость, замышленную Анастасией. Он всегда чувствовал к ней неприязнь — прежде всего потому, что слишком уж крепко был привязан к жене царь. Сильвестр делал все, что мог, чтобы держать Ивана в отдалении от его царицы, строго ограничивал время их близости, наставлял, что не годится жене так часто вмешиваться в дела своего господина, ее дело — сидеть в тиши, подобно сверчку запечному… Однако он, со всеми своими премудростями и канонами, оказался бессилен пред стихийной силой женственности, исходящей от Анастасии. От этой искусительницы!

Нет, нельзя, нельзя допустить, чтобы Иван скользким угрем вывернулся из рук советников своих. Нельзя допустить, чтобы в том паломничестве в Кирилло-Белозерский монастырь, куда он так рвется, царь обдумал случившееся как следует, чтобы по-прежнему оставался под влиянием своей лукавой жены. Понятно, на каких струнах его души играет Анастасия! Царь-де рожден поступать так, как ему хочется, а не как другие присоветуют, ныне же он делает все именно по воле других. Вот в чем главная опасность путешествия — в близости Анастасии.

— Иезавель[9] проклятущая! — угрюмо пробормотал Сильвестр. — Не нами сказано — многая помощь бесу в женских клюках! Руку бы дал себе отсечь, только бы Ивашку от нее прочь отвести!

— Руку отсечь? — усмехнулся князь Андрей Курбский. — Не понадобится, отче! Скоро он от нее сам отвернется!

— Сам отвернется? — Сильвестр оживился, его черные глаза заблестели. — Это почему?

— Скоро увидите, — загадочно ответил Курбский.