— Ну а по какой нужде к нам пожаловала?

— Жениха ищу. Услышала в Кладовесте, таржище ныне здесь.

— Верно. А вышла ли ты годами, чтоб приезжать на праздник?

— А кто ты, чтоб спрашивать?

— Князь и Закон парусья. Имя мне — Путивой.

— Летами я созрела. Без малого четыре века мне…

И новый шепот возреял над толпой:

— Бессмертная?.. Бессмертная!..

Но государь и виду не показал, велел достать хлеб-соль и приподнести Краснозоре, но бояре остались стоять, ровно столбы.

— Эй, слыхали, что было велено? — Князь и Закон толкнул крайнего. — Невеста перед вами!

Боярин рот закрыл, однако же ног от земли не оторвал. И тогда из толпы вывернулся храбрец Сивояр.

— Дай, государь, снесу твой дар!

Не по чести было ему преподносить дары Закона, но та неловкость, что вышла с боярами, лишь усугублялась долгой заминкой, и Путивой махнул десницей.

— Ну уж снеси! — Краснозоре же сказал как подобает: — Прими дары, коли созрела и заневестилась!

Варяг ступил на чалку и, пробежав по ней, в единый миг оказался на палубе перед Краснозорой.

— Хлеб-соль тебе, краса!

Она склонилась и приняла дары.

— Ох, измельчали русы! — вдруг засмеялась. — Чтобы руки достать, приходится сгибаться!

— Ты не смотри, что ростом мал! — забалагурил Сивояр. — Зато проворен, ловок и, если надо, подпрыгну вверх и трижды лобызнуть успею, пока лечу. Не веришь — испытай!

Государя от его речей встряхнуло, но он скрыл гнев и спросил со строгостью:

— А что же ты, невеста, исполчилась? С дружиной пришла, а по обычаю не след деве на выданье ходить, как полководцу.

— Да путь неведомый и долгий, — ответила ему Краснозора. — Из океана иду, через три моря.

— Что же родители не повезли тебя?

— Батюшка мой, Ладомил, давно уж на том свете. А матушка Вещеслава вздумала за Перуна отдать, коего я видеть не желаю.

Варяги зашевелились и засмеялись от ее слов, и кто-то покосился в небо, но государя и это не смутило.

— Хоть с войском, но коль с добром явилась — милости прошу! — Государь снова подтолкнул бояр, чтоб приглашали, однако те все еще цепенели от вида богатырши. Ватажники на хорсе спустили сходни, и поленица сошла на причал, заставив варягов отступить еще дальше.

— Беда, как измельчали русы, — вновь повторила Краснозора. — А посему трудно равного себе жениха искать.

— Нет в нашей земле богатырей, — покряхтел Князь и Закон. — Да может, кто из варягов возьмет? Отыщется храбрец…

— Я бы взял поленицу! — крикнул Сивояр, сбегая с исполинского хорса. — Эй, государь, поскольку вырос я сиротой и некому замолвить слово, посватай за меня Краснозору?

— Посватай, Князь! — откликнулись ему из толпы. — Жених достойный! Воин отважный и мореход сведомый! Округ земли прошел!

Тут уж не сдержался Путивой, и рука его сама наткнулась на плеть за опояской.

— Довольно потешаться!

— Да не потехи для — женить след Сивояра! — народ уж веселился. — А богатырша ему будет впору! Давай-ка, Князь, изреки свое слово Закона. Мол, быть тебе женой сего варяга! Вот и первая свадьба на таржище!

— Не сватайте меня, — вдруг громко сказала Краснозора. — Ни за кого не пойду!

— А что же шла через три моря? — разочаровались варяги. — Чтоб показать себя?

— Есть в вашей земле один исполин, — промолвила она, обращаясь к государю. — Космомысл именем.

Рука еще прочнее влипла в древко плети, однако Путивой ответил сдержанно:

— Слышал, был такой…

— Хотел меня в жены взять…

— И что же не взял? Зрю, воспротивилась сама?

— Меч ему послала. Тем и навлекла беду…

— Напрасно! Вот был бы тебе муж, не этому варягу ровня.

— Теперь жду его два века. А Кладовест молчит… Не знаешь ли, где ныне Космомысл?

— Неужто пойдешь искать?

— Пойду, ибо устала ждать.

— Мне жаль тебя, Краснозора. — Путивой вздохнул, чтоб не услышали зубовный скрежет. — Да опоздала ты. Женился Космомысл, взял артаванскую царевну, именем Авездра.

Хлеб выпал из ее руки, и соль рассыпалась на землю.

— Верно, опоздала…

— И величают его ныне — пророк, как бога почитают. Отовсюду едут, чтоб поклониться и речь его послушать. Забыл тебя Космомысл или вовсе не помнил.

— А кто эта царевна? Поленица?

— Сам не изведал, а слухам верить ныне никак нельзя. Кто молвит, вечная, кто — смертная, и ростом в три вершка…

— Забыл?… Отчего же снится? Как смежу веки — тут как тут. Меч подает, что я послала ему…

— Тоска тебя грызет. Пойдем к огням, ведь ныне праздник. Развеселись, развей печаль. Глядишь, и высмотрит кто из княжичей, и впрямь сыграем свадьбу…

— Не обессудь, не время веселиться. Я сердцем чую, беда с ним приключилась.

Князь и Закон хотел было выпустить плеть, но рука уже впилась и будто бы засохла на рукояти.

— Какая уж беда, коли женился? Мне весть была, жена его, царевна, трех чад принесла и снова на сносях.

— Где же то царство?

— Далеко в полуденной стороне, за тридевять земель.

— Ну что ж, пойду искать.

— Как же ты пойдешь? — засетовал государь, ища поддержки у бояр. — За высокими горами то царство! И нет прохода ни сухопутьем, ни морем или рекой.

— Забудь Космомысла и плыви назад, — наконец-то ожили и подхватили разумные бояре. — Да укажи, где будешь, чтоб в случае чего сыскать тебя. Коль явится Космомысл или весть услышим — пошлем. Как зовется твой остров?

Однако варяги, до отказа заполнившие причал, особенно женихи и невесты, покинувшие свои укрытия и схороны, так прониклись словом Краснозоры и так исполнились состраданием, что не послушали воли государя и бояр, а загудели сами по себе:

— Иди, ищи Космомысла! Лжет молва, не может он жениться, пока ты ждешь его! Не обманывает твое сердце! Ступай, что тебе горы, коли бессмертна! Найдешь дорогу!

— Я укажу тебе! — вызвался Сивояр. — Если возьмешь с собой!

— Ты знаешь путь в это царство? — спросила Краснозора.

— Как не знать? Ходил!

— Ну что ж, возьму! — Она взошла на хорс. — Ступай ко мне, варяг.

Но государь дорогу заслонил.

— Не смей!

— Посторонись-ка, Князь! — отчаянный варяг еще и засмеялся. — Стопчу ненароком! Я ныне богатырь!

— Стой, Сивояр! Я Закон над русами и тебя не отпускаю!

— Я сам себе закон, поскольку волен! — при этом храбрец толкнул плечом государя и двинулся к причалу.

У Путивоя свет померк в очах. Плеть выдернув из-за опояски, пока что неумело, наугад, он простегнул пространство и все-таки достал концом спины варяга. Кафтан парчовый, шелковая поддевка, рубашка белой папаломы — весь таржественный наряд был рассечен повдоль хребта и заалел.

И возглас изумления, взметнувшийся над толпой, был так же короток и громогласен, как если бы свершилось чудо.

Лишь на миг остановился Сивояр и голову нагнул, затем развернулся и будто вепрь уязвленный скакнул на государя, сшиб его наземь и задавил бы, а то и разорвал! Но городская стража и стрельцы Перуна подоспели, обвисли на руках, сковали ноги и приперли колычами с четырех сторон — не шевельнуться.

А государь вскочил, потряс плетью, сам гневный и восхищенный.

— Ну, кто еще проявит волю? Народ варяжский стоял безмолвно и неподвижно, будто пораженный перуновой стрелой. Не оторопь взяла и не испуг — остановилось Былое время вместе с щелчком бича, словно волна, отхлынувшая в море и дно обнажившая — так высока была. И зрели мореходы, еще не накатилась новая, еще не вызрела, но, бурная, уже вставала на окоеме.

И только поленица взирала на арвар с высот недосягаемых, словно богиня — бесстрастно, отрешенно, как все бессмертные…

Боярин Скорята, тайно посланный еще при Белояре, жил в Артаване под личиной ромейского купца, которые во множестве приезжали в богатое царство, заполоняя торговые площади и рынки. Уроком ему было присматривать за Космомыслом, дабы известить Великого Князя, если исполин вознамерится вернуться в арварские пределы либо даже приблизиться к ним. К боярину и устремился Годислав, покинув город Порожек. Отправился он с малой ватагой, сам пятым был, на попутном купеческом корабле, шедшем в Корусен, где на устье Днепра и берегах Русского моря сидели варяги, на помощь коих и рассчитывал изгнанный с престола государь.

Русы вернулись на свои исконные земли сразу же после исчезновения обрища, и с той поры, как варяжский престол стало наследовать племя Гориславово, а по всему парусью начали возводить храмы Перуну, верные внуки даждьбожьи обиделись и вышли из-под власти полунощных князей. Несколько государей парусья пытались подчинить их себе, ибо очень уж было жаль терять торговый путь, издавна называемый путем из варяг в греки, однако полуденные русы стояли на своем, говоря, мол, мы вольные и хотим жить в ладе с древними вечевыми обычаями и богами. Правда, при этом соглашались брать пошлину со своих в два раза меньшую, чем с иноземцев, да защищать берега моря и устья рек от ромеев, не пропуская их в глубь арварских пределов. Спор затеялся великий, мало того, полунощные варяги, не согласные со своими государями либо обиженные ими, бежали на Русское море, где находили волю, приют и желанные обычаи. И за два столетия перетекло очень много народа, за счет чего полуденные варяги только крепли, осваивая Дикое Поле вплоть до Хвалынского моря, и скоро стали называть свою страну Тмутара, что значит множащаяся земля. У них существовало вече, избирающее Князя на дюжину лет, но не было Закона, поэтому вольных тмутарских русов, ругая, называли еще беззаконными и погаными, то есть гонимыми.

И трижды, исполнившись гордым гневом, полунощные варяги поднимались на полуденных, и две дружины сходились в парусье, у Змиевых валов, готовые обрушиться друг на друга. Но всякий раз словно из-под земли вырастал огромный бык со снятой шкурой и, свирепо урча, роя копытами содрогающуюся землю, бродил между ними, и смиренные полки расходились по своим сторонам.

Спор этот прекратился лишь при молодом Годиславе, который тоже ратовал за возвращение вечевых обычаев и отвергал наследство власти. Варяги с Русского моря сами желали вновь соединиться с полунощными, как только государей на престол станет возводить вече и посвящать их в сан Закона будут не перуновы самозваные братья, а крамольники со Светлой Горы или уж на худой случай близкие им дикопольские православные волхвы. Вся Тмутара признавала Годислава и ждала только часа, когда после первой дюжины лет он совокупит обе власти в своих руках, чтобы придти к нему с повинной. Князь Волбран дважды приезжал к нему в Горислав Великий и хотя годами был втрое старше, однако чтил молодого государя, поскольку сам когда-то ходил в учение к светлогорским старцам и принимал у себя волхвов-крамольников. Правда, этот старый варяг с усмешкой взирал на хлопоты Годислава, пытающегося вольным трудом возвести крепостную стену, и советовал оставить затею со строительством, мол, только время потратишь зря, а укреплять стольный град следует не снаружи — изнутри.

И оказался провидцем, ибо поразил Горислав Великий свой супостат — изменник Путивой, захвативший власть с помощью прирученного вече и посошенных старцев, вышедших из перунова братства. Схлынувший было поток беглых с Варяжского моря вновь побежал десятками речек и ручьев, и вот наконец сам Великий Князь спешил в Тмутару, потеряв всякую власть в родной стороне.

Он плыл к Русскому морю, убежденный, что найдет там поддержку, однако восьмиперые стрелы Путивоя опередили, и когда Годислав ступил на корусенский причал, его поджидал посыльный боярин с княжеской стражей. И напрасно взывал он к совести и справедливости, тщетно просил встречи с князем Тмутары; гонимого государя вместе с его малой ватагой заточили в подземелье, сказав, мол, было бы лучше убить тебя, чтоб окончательно извести племя Горислава Великого, а держать взаперти очень хлопотно.

Только спустя одиннадцать месяцев спустился к нему князь полуденных варягов Волбран, велел снять цепь и поместил в каменных хоромах.

— Что же ты держишь меня в железах? — спросил его Годислав.

— Радуйся, что жив еще, — отвечал тот. — Наши вечевые старцы смерти твоей хотят, да я не соглашаюсь, подержу пока.

— Почему же ваши посошенные так несправедливы? Путивой весь мой род истребил, хитростью престол отнял, правит парусьем и не по древним обычаям — по волей своей, как захочет. А ты с ним заодно? Если мы не станем поддерживать друг друга, завтра у тебя отберут власть и начнется разлад во всем арварском народе.

— По обычаю, Путивою след бы руку отрубить, заклеймить да отослать в Уральскую гору, — неожиданно согласился Волбран. — Самозванно и Законом был, самозванно на княжество сел. Но пусть лучше будет он, чем придет Космомысл. Ты ведь отправился искать исполина, чтоб привести его к арварам?

— Чем же не угоден тебе Космомысл? Ведь ты же хотел вернуться к Былому времени?

Волбран помрачнел.

— Мне мыслилось, ты обрел науку у светлогорских старцев и помудрел. Но зрю, ты еще молод и пыл юный не истратил, пытаясь выстроить городские стены. Нет, рано тебе княжить и вставать за кон, коль не проникся мыслью в суть нынешнего мира. Сиди-ка под запором еще дюжину лет, пока не вразумишься.

И уйти хотел, но Годислав вскочил.

— Постой, Волбран! Хулить меня горазд, так может, вразумишь, в чем я провинился? И почему Космомыслу не должно княжить?

— Способен ли ты внимать словам того, кто заточил тебя и лишил свободы?

— Внемлю, коли разумны твои слова!

— Покуда боги спят, нельзя, чтоб смертными правил бессмертный исполин, — сурово молвил Волбран. — Его в тот же час вознесут, обожествят, и станет он не Князь и даже не Закон, а бог, Творец, всевышний покровитель. И будет на земле еще одна ложная вера, которая по истечении лет захватит разум арваров и всех иных народов. Люди забудут истинных богов, и что же случится, когда те проснутся? Богам ведь все едино, кому мы поклонялись — Мармане, Уду или земному исполину — ложь чтили, а она суть Кривда, в какие одежды бы ни рядилась. И как же на сей раз накажут боги нас? Был холод ледяной — наступит зной палящий или потоп?

— Но Космомысл справедлив и благороден! — заспорил с ним Годислав. — Он не позволит, чтоб его обожествили!

— Кто спросит позволенья? Заблудшим и безвольным людям бессмертие кажется знаком божественности. Его возвысят против воли. И будет горе нам, когда проснутся боги, тем паче Космомыслу.

— Я слышал, македоны называют его пророком. Они безбожны и искали себе небесного покровителя, как некогда обры. Да ведь известно, что стало с обрищем. Пустое! Так и македоны пожрут себя.