— Неужели утром я уже буду свободен?

— Да, Ара дагдар урбад! Я даю слово. Совокупись со мной и иди искать свою Краснозору.

— Твои слова так заманчивы. У меня кружится голова, словно я, обнаженный, стою на краю утеса и готов броситься в море… Но что же будет с тобой?

— Когда отцу станет известно, что я зачала от пророка и ношу в чреве не простое дитя — бога, он не позволит сделать меня жрицей Астры. Он не захочет, чтобы я родила уродливого двухголового Гурбад-ажара. И уже никогда не отдаст замуж за ромейского императора! А значит, не заключит с ним союз и не пойдет воевать твою страну. Ни отец, никто другой не посмеет осудить меня, ибо я явлю на свет божественного наследника артаванского престола. И он, бессмертный и всемогущий, потом сам откроет ларец с магическим кристаллом. Возьми же меня, Ара дагдар урбад!

По обычаю македон, Авездра легла у ног пророка, закрыв глаза, но он остался неподвижным, будто скала, и слова его падали, как тяжкие камни.

— Никто не может неволить меня. Поэтому я сейчас уйду. И возьму с собой живой огонь. Он по праву принадлежит мне, ибо ты нарушила завет.

— Не стану неволить! Ты свободен! И если хочешь, возьми Астру, которая приносит лишь несчастья моему народу. Но взамен осчастливь македон и меня. Оплодотвори мою ниву! Брось свое благородное семя, и я рожу достойного тебя сына!

— От моего семени ты не родишь царевича, — с сожалением вымолвил пророк.

— Я царевна и продолжательница рода! Маке доны ждут от меня наследника престола!

— Дитя, что появится на свет, будет слепым, безумным и уродливым. Рожденный тобой сын познает лишь власть уда и не признает никакой иной. Твой народ устрашится, когда увидит его личину, и охватится ужасом от его деяний.

Она вскочила, и гнев заплескался в ее огромных очах.

— Что ты пророчишь мне?! Космомысл встал, положив меч на плечо.

— И Ара дагдар урбада ты не родишь, поскольку боги зачинаются не от семени — от божественного огня. Ты не сможешь родить даже великана — смертного исполина, ибо они рождаются только от великой любви, а не от соития.

Гнев Авездры вмиг унялся, обратившись в горький дым.

— Кто же родится? — вслед крикнула она.

— Обрище — древнее греховное творение. И от него ваш народ выйдет не к свету, познав бога, а ввергнется во мрак небытия.

Космомысл удалился в алтарь всего лишь на минуту, чтобы взять ларец с магическим кристаллом, и когда попытался выйти из храма, внезапно обнаружил, что тяжелая железная дверь заперта снаружи. Тогда он вошел в свои покои, однако Авездры там уже не было, а вместо нее у ложа стояли три ясновидящих жрицы, держащие в руках сосуды с маслом и благовониями — над горами вставала заря. При виде ларца они пали ниц и заслонились руками, а исполин подтащил каменное ложе к стене, встал на него и только тогда смог дотянуться до бойницы.

В узкую щель он увидел стражниц в личинах из черного стекла и золоченой броне. Одни замуровывали вход каменными глыбами, другие стояли полукругом, и в руке каждой была трехсаженная плеть, ременные хвосты которых извивались по камням, будто змеи, готовые к броску.

Авездра была среди них, поскольку он услышал ее голос.

— Открой истины Астры! И я открою храм. Если же до вечерней зари не услышу ни одного твоего пророчества, останешься здесь навечно!

Космомысл бросил бесполезный ларец, и битый хрусталь разлетелся по полу: бойницы были устроены так, что от восхода и до заката в любое время года ни один солнечный луч не попадал в храм. И нечем было возбудить живой огонь, чтобы разрушить это каменное узилище.

Однако освобожденный от птичьих жил магический кристалл откатился в дальний угол и вдруг засветился сам, выбросив к мрачным сводам тонкий, дрожащий луч…

В Предании арваров было несколько легенд о том, как был добыт живой огонь. От сказа про жар-птицу, перо которой доставалось несмышленому младшему брату, до повести о праведных исполинах, ведавших Пра — так на древнем арварском языке назывался небесный, или божественный, огонь, в отличие от земного, называемого Жар. Причем в одних легендах говорилось, что он был похищен, в других — найден в оставленном богами кострище, в третьих утверждалось, что его искра была подарена.

Изначально животворящий огонь горел на вершине Светлой Горы и был виден всем, и никто не слеп от его сияния, никто не боялся искр, называемых Зга, в обилии сыплющихся на землю. Напротив, подставлялись им, дабы частичка живого огня проникла в сердце, поскольку человек с искрой божьей становился земным творцом. Первозданный мир, в том числе и мир богов, был близок и понятен, и всякий младенец, впервые увидев Пра, мог спросить, что это, и получить ясный ответ:

— Боже.

Ибо Творец был воплощен в огне и никогда не имел иной плоти, будучи в небесном, или, как звучало на арварском наречии, в нектарном пространстве, то есть в не Земном. И лишь спускаясь на Землю, именуемую Тара — вместилище, он принимал земные образы животных и птиц. Но только образы, дабы не спалить свое творение, и при этом никогда не перевоплощался, оставаясь огнем.

Узнать его мог даже младенец, единожды взглянувший на Пра.

Когда арвары бежали с Родины Богов, покрытой льдом, верные заповеди Даждьбога и сохранившие бессмертие русы, коих называли праведные, сначала шли вместе с потомками всех трех сыновей Рода, помогая своим собратьям одолевать тяжкий путь сквозь холодные и мрачные ледяные горы. Малые числом, лишенные воинственного духа, они не вступали в споры из-за пищи, ибо не ели мертвечины, не ссорились, деля топливо, и не враждовали из-за земного огня. А поскольку боги уже покинули свою Родину и ни на земле, ни в закрытом тучами нектаре не было видно ни Зги, то бессмертных великанов, хранящих в себе божью искру, часто призывали рассудить тот или иной спор и утвердить справедливость.

Благодаря своему росту и силе, праведники-исполины и поленицы всегда шли далеко впереди, вместе с мамонтами, выбирая путь через торосы, трещины и пробивая дорогу в снежных завалах, поэтому лавина измельчавших русов, росов и расов вынуждена была двигаться по их следу, что со временем и стало вызывать недовольство. Вольным арварам, забывшим всех своих богов, кроме Уда, и утратившим Зрак — ощущение пространства, казалось, что их не туда ведут, и потому начали возникать раздоры. Каждый тянул в свою сторону, указывая путь к теплой земле и свету, и все вместе роптали на бессмертных русов, говоря, что они водят по кругу, заставляют голодать, мерзнуть и гибнуть, а сами ничуть не страдают от божьего наказания.

И вот однажды недовольное ворчание и ропот переросли в открытую свару: арвары обвинили вечных русов, что они возгордились своей силой, уподобились богам и теперь повелевают всем народом, заставляя идти за ними. И заявили, что отныне поведут сами, куда захотят, исполины же пойдут не с мамонтами, а с обрами, что плелись по пятами.

Праведные ведали будущее и знали, что произойдет, поэтому не стали противоречить и пустили их вперед. После долгих споров, в какую сторону идти, арвары поссорились, а потом сошлись стенка на стенку, и первая междуусобица была настолько яростной и жестокой, что и слепой бы узрел в этом знак близкой гибели. Исполины кое-как разняли дерущихся, но усмирить вырвавшийся на волю дух ненависти уже не смогли, и арвары разошлись каждый сам по себе. Праведным ничего не оставалось, как выбрать свой путь, но среди них был один юный исполин, имя которого сохранилось в Предании — Ура. Он сказал, что нельзя оставлять заблудших арваров, следует пойти за ними, чтоб разделить их участь и вывести к свету.

— Боги остудили Арвар, дабы наказать преступивших заповедь, — объяснили ему. — По их замыслу они должны сгинуть во льдах, умереть от студа вместе с обрами. Зачем ты хочешь спасти удопоклонников помимо их воли? Видишь ведь, они сами стремятся к своей гибели, и не след останавливать безумцев. Пусть умрут, а от нас, бессмертных и праведных, пойдет племя.

— Мы ведь не сможем жить одни на земле, — заспорил Ура. — Мир станет тоскливым и однообразным, если останутся одни праведные исполины. Мы перестанем быть великанами, ибо не с чем будет сравнить наше величие.

— Спасая отступников, ты восстанешь против богов, — предупредили праведные русы. — Тебе не будет места среди нас, ибо мы существуем, сообразуясь с их волей.

Ура не послушал праведных и в одиночку пошел за своими выродившимися соплеменниками. Исполины же и поленицы сбились в ватагу и отправились в полуденную сторону в надежде обрести там новую землю.

Неведомо сколько блуждали арвары по ледяным просторам, погибая в расщелинах, на скользких склонах и более всего от голода и холода. И все это немереное время Ура ходил следом, всячески увещевал их и звал за собой, обещая вывести к свету, а юного исполина не слушали и все больше ненавидели, ибо бессмертный, он не мог вызвать иных чувств у гибнущих смертных людей.

— Если ты, праведный, хочешь добра, то дай нам пищи и топлива, — говорили ему вольные арвары. — А дорогу к свету мы и сами найдем. Ты еще молод, чтобы водить за собой народ.

Он добывал для арваров и то и другое, спускаясь в глубокие трещины и пропасти, куда часто падали мамонты, олени и прочие животные, искал и собирал дрова, разламывая лед и доставая целые древесные стволы. Однако

Уру не подпускали к костру, потому что он занимал много места, и если все грелись, исполин бродил по безжизненной холодной пустыне. Когда же после отдыха люди вновь трогались в путь, то заставляли его идти в середине и нести светоч, поскольку он был высок и мог осветить больше пространства. Однажды арвары утратили огонь и сами не смогли добыть его, поэтому послали юношу, чтоб принес уголек на разживу.

— Найдешь огонь — станешь нашим сударем, — пообещали ему. — Куда скажешь, туда и пойдем за тобой. А не принесешь уголька, так можешь не возвращаться.

Ура ходил-ходил по льдам — ни единого огонька не увидел, ни одного человека не встретил, поэтому и отправился к богам.

Покинув свою Родину, боги сами оказались без места и тоже летали по небесам в поисках пристанища, часто опускаясь на высокие горы, которые все же по сравнению со Светлой Горой, были низкими, холодными и не пригодными для обитания. Многие из небесных владык и вовсе разлетелись по разным сторонам света, поселившись возле своих сотворенных народов, некоторые сошли на землю, воплотились и стали охранительными божками, а иные и вовсе настолько охладели к творению, что угасли и обратились в бестелесный дым, называемый духом. Но самые стойкие и могущественные все еще странствовали ватагой по свету, не желая разбредаться.

Долго шел Ура божьими дорогами и следами, пока однажды не увидел на холме яркий свет — будто солнце лежит на земле, а вокруг стоят и греются звери и птицы, все вместе. Понял он, кто это здесь ночь коротает, но виду не подал, а по арварскому путевому обычаю молча подошел, бросил в костер свой посох — иного топлива не было у него, и встал между соколом и оленем, где место было, да руки к огню протянул. А он холодный и совсем не греет, или Ура так озяб, что уже не чувствовал жара.

Сокол вынул посох из костра и бросил ему под ноги.

— Ступай своей дорогой, — сказал. — Ты еще слишком молод, чтоб греться возле нашего костра.

Олень же голову склонил и свои золоченые рога наставил в живот Уре — того и гляди пропорет. Орел заклекотал, недовольно зарычал медведь, и лишь один тур стоял неподвижно, склонив голову к земле.

— Добро, я уйду, — ответил исполин. — Только дайте горящего уголька на разживу. У людей огонь потух, а им нужно согреться, разжечь светочи и дальше идти.

— Кто эти люди?

— Арвары.

— Нет у нас для них ни огня, ни света, — грозно молвил тур. — Пусть удопоклонники познают тьму! И пусть сгинут во мраке!

Юный исполин видел, что перед ним в образе тура стоит сам Даждьбог, но опять виду не показал.

— Ну что же, коль арвары обречены, нечего и хлопотать о земном огне, — сказал он и поднял с земли посох. — Если Дед не жалует своих внуков, мне их не пожаловать.

Жаловать означало давать огонь.

— Ладно, будь по-твоему, — вдруг согласился бык. — Возьми одну искру и ступай. Но запомни: из нее ты можешь разжечь лишь огонь любви. Кто согреется этим огнем, тот и останется цел.

Ура поймал одну искру, заложил ее в трещину на богатырском посохе, накрыл это место ладонью, чтобы не погасла, и пошел обратно.

В других же сказах говорится, будто эта искра сама залетела в трещину, когда посох лежал в костре, а Ура спрятал ее под руку, опасаясь, как бы не засияла во тьме Зга и боги зарева не увидели. Но как бы там ни было, пока исполин нес огонь, опалил руку до самого запястья, поэтому арвары издали увидели живой огонь и многие ослепли, ибо отвыкли от горного света.

— Зачем ты принес этот огонь? — закричали они на Уру. — Брось его или уходи от нас и не приближайся!

— Это живой огонь! — попытался убедить их исполин. — От него вам станет тепло даже без костра и топлива. Не бойтесь! Теперь мы не пропадем. Идите за мной!

И поднял над головой посох с искрой, осветив огромное пространство. Но арвары попятились, заслонились руками, и стоящие близко покрылись язвами, поскольку невозможно изведать Пра тому, кто вкусил злобу и ею погасил свое сердце. Юный Ура еще не знал этого и безрассудно старался приблизиться к людям; они же, напротив, бежали от него прочь, проклиная исполина и забыв о холоде и голоде.

Он еще долго ходил за арварами, пугая их и приводя в бешенство, но потом, отторгнутый собратьми, взял свой посох и один пошел в полуденную сторону. Люди же увидели, что огонь быстро удаляется и превращается в Згу, а со всех сторон подступает мрак, спохватились и пошли за этой малой искрой, ибо в тот час не было в мире иного света …

8

Горислав Великий и все иные города парусья готовились к таржищу — древнему семидневному празднику совокупления земли и неба, который случается раз в сорок лет. На всех холмах вокруг стольного града были выложены островерхие горы облитых смолой и горицей дров, на поле, где справляли тризну, построены снаряды для состязаний и уже подняты из погребов бочки с медами, винами и пивом. Опасаясь пожаров, таржище обычно справляли вне города, однако на сей раз приготовления шли и на вечевой площади, поскольку этот праздник совпал с другим: Князь и Закон русов Путивой отдюжил первые двенадцать лет на варяжском престоле и потому расы-скоморохи собирались устроить потешное вече, для чего каменную колокольню украсили тканями, морскими звездами и дубовыми желудями, а сам колокол обрядили в одежды государя. Уже завтра рано поутру он должен был зазвонить призыв к огню, и весь Горислав жил в предвкушении таржества, когда приносят в дар хлеб-соль, олицетворяющие совокупление земли и солнца, а на холмах возжигают костры и открывают веселые игрища, состязания, потешные поединки и морские сражения.

Дворец Путивоя был полон гостей, ибо в стольный град съехались сыновья князей из всех семидесяти семи городов парусья, чтоб попытать счастье в жениховых играх и добыть себе самую прекрасную невесту: по обычаю, таржище заканчивалось свадьбами. Девы, коим подошел срок замужества, съезжались обыкновенно в канун праздника, а то и в первый его день, дабы заранее не являть свою красу, и непременно под покровом ночи и под охраной ближних родственников, которые выстраивали возле стольного града стан из веж и шатров, окружали его телегами и стерегли невест так, как не стерегли сокровища. И только Закон был вправе подняться на любой корабль или войти в стан, взглянуть на деву и убедиться, здорова ли она, созрела ли годами, чтоб выходить замуж. Нетерпеливые женихи, зная об этом, досаждали Путивою, выспрашивая, у кого краше невеста, или, отыскав себе заделье, круглыми сутками гарцевали на лошадях вдоль дорог, морских и речных пристаней, желая еще до показа высмотреть себе суженую, а потом прознать, откуда она родом, достойны ли родители и какое приданое можно получить. Особо любопытные рядились в расов, брали забавы и проникали в станы сухопутных варягов и на корабли, иные же, дерзкие, прикидывались мытарями, заходили на судно будто бы взять пошлину, и если невеста нравилась, бывало, что воровали ее, а то и вовсе захватывали вместе с родичами и кораблем.

Накануне таржища к пристаням Горислава Великого подчаливало много девичьих судов, а некоторые, осторожные, вставали в пяти верстах от берега в надеже, что женихам не захочется непроглядной осенней ночью купаться в ледяной воде — по обычаю, всех застигнутых озорников бросали за борт. Но среди отважных женихов нашелся бесстрашный морской варяг именем Сивояр, любивший похвастаться своей удалью, который дождался темной полуночи, на утлой лодчонке добрался до кораблей, стоявших на якорях, и по якорному канату поднялся на первый попавшийся. Ватажников и родичей нигде было не видно, да в кромешной тьме он ничего толком рассмотреть не мог, огней же на палубе обычно не зажигали, однако сразу показалось, что хорс больно уж велик. А когда Сивояр отыскал вход в корабельное укрытие, полагая, что там сокрыта невеста, и попробовал отворить дверь, почуял неладное: сколько ни прыгал, не мог достать ручки — так высоко была. Только тут варягу пришло в голову, что судно не простое, скорее всего, исполинское, которые приходилось видеть на морских отмелях, где они догнивали по многу лет. И только подумал об этом, как дверь распахнулась и вырос перед храбрецом великан, в четырежды выше его. Хорошо, что с такой высоты не видать ничего, а то был бы Сивояру и праздник, и женитьба! Затаился он, поглядел, как его лодку уже на палубу вытаскивают, не стал ждать, когда и самого найдут, улучил мгновение и обратным ходом к борту, оттуда уж в воду да скорее вплавь к берегу.

К Путивою же в канун таржища прибежали дикопольские волхвы перунова братства и сказали, что было им откровение — услышали голос небесный, изрекший:

— Если государь желает власти над варягами, а не своей скорой гибели, пусть смирит их вольный нрав этой плетью!

И упала с неба суровая плеть о семи колен на золотых кольцах и золотой же цепью вместо ременного запястья — царская плеть, называемая арапником, ибо сделана была в арапской стороне. Выслушал Князь и Закон волхвов, принял от них плеть и назад отослал, в Дикополье — так теперь называли пустующие полуденные земли, откуда были согнаны скуфы. Сам же остался в глубоких раздумьях, сомнениях и с предчувствием худым, леденящим: много ведали знаков власти по берегам полунощных морей, только вот плети никогда не знали и не вкушали ее даже кони варяжские.

Верить, не верить полуденным волхвам? Повиноваться принесенному ими откровению или пренебречь и послушать своих полунощных, которые говорят: ничто не грозит престолу и государю, ибо правит он по справедливости.

Дикопольские волхвы хоть и принадлежали к перунову братству и ставили храмы громовержцу, однако называли их еще православными, поскольку они славили Пра — небесный животворящий огонь, и поклонялись огню земному. А еще были известны своим чудотворством и властью над живым миром, подчиняя себе диких коней, свирепых степных туров и перелетных птиц. И никто не мог уличить этих волхвов ни во лжи, ни в злодействе, ни, тем паче, в заговоре против государя парусья. Коль принесли православные плеть и наказ божий, знать, и впрямь открываются им небеса и благоволят боги, а им сверху видны и полунощные земли, где живут вольные варяги, править коими морока и пытка великая.

Путивой хоть и был Законом и двенадцать лет назад выкликнули его Князем, но чуял, как мало власти в его руках, да и та, что есть, с годами утекает, так что на следующую дюжину вряд ли что останется. Дабы отнять престол у племени Гориславова, когда-то он сам призвал русов вспомнить о былых обычаях и нравах, а ныне пожинал плоды своих же слов, ибо все чаще и чаще своенравные варяги не повиновались ему, говоря, мол, правишь ты не как в Предании сказано, а по своей воле и не ведаешь ты из конных истин, хотя и стоишь за коном. Иной раз такую свару учинят прилюдно, на площади, что сраму не оберешься, и если прежде можно было смирить особо ретивых тем, что отнять, например, сволочной либо мытарский промысел, принадлежащий казне государевой, то ныне и этого перестали бояться. Стоит лишь пригрозить новым налогом или пошлиной, так норовят в вечевой колокол ударить, а то вовсе бросают ремесло, сбиваются в ватаги и идут за добычей в ромейские пределы. А с нее по обычаю и сотой доли не взять, поэтому самовольники живут себе потом припеваючи, удержу не знают в своих хотеньях, и ничем уже с ними не сладить.

С этими тяжкими думами и оказался Путивой в канун своей первой дюжины власти и праздника таржища. Весь день он ходил от корабля к кораблю, от вежи к шатру, взирая на невест и по обычаю одаривая их хлебом-солью, но и юная красота не взбодрила старого сердца. Слух о том, что на море у Горислава Великого стоит исполинский хорс, донеслась до его ушей скоро, в ту же ночь под утро, ибо на причале поднялся переполох, перешедший во дворец, где гостили женихи-княжичи. Князь и Закон велел привести к нему незадачливого Сивояра, и тот, дрожа от холода, слово в слово пересказал все, что и молва донесла. Бояре посмеялись над ним, дескать, почудилось тебе в темноте да от страха, и стали Путивоя утешать, дескать, нет более исполинов по всему парусью, слышно, даже бессмертная Вещеслава по своей воле отправилась на тот свет. Да не отогнали тоску, вдруг схватившую за горло: ко всему прочему засвербила, вгрызлась в голову давняя и опасливая мысль, что это Космомысл на праздник пожаловал, но не веселиться будет, а престол отнимать.

Вместо того, чтобы взойти на колокольню и на рассвете призвать варягов к огню таржища, Князь и Закон заткнул за пояс плеть и поехал на пристань, хотя еще не развеялась ночная осенняя тьма. А там и вовсе шумно стало, не только любопытствующие женихи, но уже собралась толпа народа, и даже невесты, забыв о приличии, выглядывали с кораблей — то там мелькнет в сумраке белое лицо, то здесь. А пересуд идет гнусный, мол, если это Космомысл приплыл, то не усидеть Путивою на престоле. Только встанет исполин перед арварами, потешное вече может обернуться вселенским, благо что от всех земель съехались князья, ибо истосковались варяги по Былому времени, а слух о бессмертном брате Горислава всю дюжину лет будоражит парусье и сколько раз долетала молва, будто он уже на пути в парусье и идет вместе с обиженным Годиславом и огромной наемной дружиной.

Послушал со стороны эти мерзкие речи Князь и Закон да и выступил из темноты. Примолкли арвары, замялись, кто по новому обычаю шапку снял, приветствуя государя, а кто и так остался стоять. Этих бы гордецов и наказать плетью или стражу напустить, да нельзя в праздник таржища. Тут еще светать начало, бывшие на пристани люди взошли на корабли, полезли на мачты, дабы высмотреть исполинский хорс, а он уж сам к причалу подваливает. И не один — ровно сорок малых кораблей идут за ним, будто птичий клин. Судя по щитам, что висят на бортах, до сотни ватажников на каждом!

На миг охладел Путивой: стольный град без крепостных стен, открыт со всех сторон, и по случаю таржища дружина распущена, лишь городская да храмовая стража при оружии…

Но бывалый и сведомый в тайнах сражений за престол, не утратил духа, в тот час совладал с собой, кликнул вестового боярина и послал, чтоб ударили в вечевой колокол да призвали варягов к торжественному огню. Пристанному же начальнику велел убрать с пути мелкие суда и лодки, приготовить чалы, а ротозеев, что недавно хулили его и сейчас таращились на исполинский хорс, призвал встретить бессмертного Космомысла, как подобает по старому обычаю, уж если перед ним, государем, некоторые не обнажили головы, то уж перед вечностью всякий сделать это обязан.

И еще крикнул своим слугам:

— Эй, молодцы! Принесите-ка мне посох!

Иного ждал народ и немало изумился, что государь не дрогнул, не устрашился, не бросился собирать дружину; напротив, вздумал с честью встречать исполина, память о коем давно уже ушла в предание. И послушались варяги, слезли с мачт, спустились с кораблей и встали слева да справа от Князя и Закона. А ему принесли посох, с коим по обыкновению он встречал лишь заморских князей и царей. Тут и вовсе притих народ, не зная, то ли гордиться благородством своего государя, то ли ждать от него новой, еще неведомой хитрости, ибо узрели у него плеть за опояской.

Между тем сам начальник с гребцами завез на ладье чалки и, приблизившись к богатырскому хорсу, подал их на борт. Однако исполин все еще не показывался на палубе, и концы приняли ватажники — молчаливые воины, обряженные в варяжские кольчуги и латы и совсем не похожие на наемников. Могучие чальники на берегу взялись за канаты и под бравый причет потянули корабль.

И тут не сдержали удивленного возгласа старые опытные мореходы: по тому, как огромный хорс легко скользил по воде, чуть покачиваясь с носа на корму, внутри него было сердце — двигатель из живой и мертвой живицы, ныне почти забытый на берегах Варяжского моря. Смолокуры, что варили живицу в тайных варнях, спрятанных в первозданных лесах, были истовыми крамольниками, ибо ремесло их было связано с солнцем. Они не признавали перунова братства и никакой новой власти над русами — ни племени Гориславова, ни нынешнего Путивоя, а потому давно уже не привозили живицы на весенние ярмарки. Некоторые варяги подолгу скитались в самых глухих углах парусья в надежде отыскать хотя бы их след, однако все упорнее ходил слух, что старые живичники вымерли, а молодые не переняли таинства и разбрелись по местам, более обжитым.

А на этом богатырском хорсе еще стучало сердце! И на остальных сорока малых судах, медленно буравящих пляшущую у берега прибойную волну. Пока варяги глазели на чудо, забыв о празднике, на колокольне ударил благовест, и в тот же час одновременно вспыхнули на холмах костры, напомнив о таржестве, и робкая, осенняя заря на востоке будто разбежалась по окоему, осветив полнеба. Но никто не обернулся, чтобы позреть на миг совокупления земли и нектара, ибо в этот миг из недр корабля явился исполин, как и вся его ватага, облаченный в кольчугу и латы.

Не сдержал чувств и отшатнулся народ, задрав головы — один Князь и Закон не шелохнулся, поскольку мысленно изготовился к этому явлению. Богатырь же потянулся, словно только что с ложа встал, огляделся по сторонам, взирая на огни, и лишь тогда приподнял кольчужное забрало.

— Лепо, — обронил он.

В следующую минуту и Путивой не смог скрыть дива, чуть не выронив посоха: исполин снял островерхий шлем с соколиными крылами и вмиг оборотился юной поленицей, ибо упали из-под него длинные космы и рассыпались по богатырским плечам.

Качнулся и отступил бывалый морской народ, чем и привлек внимание поленицы. Оторвала она взор от холмов с кострами, опустила очи долу и сама подивилась.

— Кто вы?

— Варяги, — нашелся государь. — Арвары из рода Руса.

— Чудно!.. Не чаяла я, что так измельчал род Руса.

— Кто же ты будешь?

— Мне имя Краснозора, — молвила поленица.

Тут схлынула оторопь, зашевелился народ, и шепоток полетел над головами:

— Краснозора?.. Краснозора?..

— Не слыхали мы о тебе, — сказал Князь и Закон, окончательно сладив с собой. — Не долетала молва до наших берегов.

— Отшельница я.

— Я всех отшельников наперечет знаю. В каком краю ты жила?

— На острове Молчания.

— И об острове таком не слыхал ни от бывалых мореходов, ни от волхвов. Почто же так называется?

— Родимое пятно Земли не терпит много слов. Молчать там след.

— То-то и речь твоя чудна.

— Отвыкла говорить. А хочется сказать так много…