В ОРУЖЕЙНОЙ ПАЛАТЕ
Не березы, не рябиныи не черная изба —всё топазы, всё рубины,всё узорная резьба.В размышленья погруженныйсредь музейного добра,вдруг я замер,отраженныйв личном зеркале Петра.Это вправду поражало:сколько лет ни утекло,все исправно отражалобеспристрастное стекло —серебро щитов и сабель,и чугунное литье,и моей рубахи штапель,и обличие мое…Шел я улицей ночною,раздавался гул шагов,и мерцало надо мноюнебо тысячи веков,И под этим вечным кровомдумал я, спеша домой,не о зеркале Петровом —об истории самой,о путях ее негладких,о суде ее крутом,без опаски,без оглядкиперед плахой и кнутом.Это помнить не мешает,сколько б лет ни утекло,-все исправно отражаетнеподкупное стекло!Юрий Левитанский. Стороны света.
Москва: Советский писатель, 1959.
БЕЛЫЙ СНЕГ
В ожидании дел невиданныхиз чужой страныв сапогах, под Берлином выданных,я пришел с войны.Огляделся.Над белым бережкомбегут облака.Горожанки проносят бережнокуски молока.И скользят,на глаза на самыенатянув платок.И скрежещут полозья санные,и звенит ледок.Очень белое всеи светлое —ах, как снег слепит!Начинаю житье оседлое —позабытый быт.Пыль очищена,грязь соскоблена —и конец войне.Ничего у меня не скоплено,все мое — на мне.Я себя в этом мире пробую,я вхожу в права —то с ведерком стою над прорубью,то колю дрова.Растолку картофель отваренный —и обед готов.Скудно карточки отовареныхлебом тех годов.Но шинелка на мне починена,нигде ни пятна.Ребятишки глядят почтительнона мои ордена.И пока я гремлю,орудуякочергой в печи,все им чудится:бьют орудия,трубят трубачи.Но снежинок ночных кружение,заоконный свет —словно полное отрешениеот прошедших лет.Ходят ходики полусонные,и стоят у стенысапоги мои, привезенныеиз чужой страны.Юрий Левитанский. Стороны света.
Москва: Советский писатель, 1959.
БЕЛАЯ БАЛЛАДА
Снегом времени нас заносит — все больше белеем.Многих и вовсе в этом снегу погребли.Один за другим приближаемся к своим юбилеям,белые, словно парусные корабли.И не трубы, не марши, не речи, не почести пышные.И не флаги расцвечиванья, не фейерверки вслед.Пятидесяти орудий залпы неслышные.Пятидесяти невидимых молний свет.И три, навсегда растянувшиеся, минуты молчанья.И вечным прощеньем пахнущая трава.…Море Терпенья. Берег Забвенья. Бухта Отчаянья.Последней Надежды туманные острова.И снова подводные рифы и скалы опасные.И снова к глазам подступает белая мгла.Ну, что ж, наше дело такое — плывите, парусные!Может, еще и вправду земля кругла.И снова нас треплет качка осатанелая.И оста и веста попеременна прыть.…В белом снегу, как в белом тумане, флотилия белая.Неведомо, сколько кому остается плыть.Белые хлопья вьются над нами, чайки летают.След за кормою, тоненькая полоса.В белом снегу, как в белом тумане, медленно таютпопутного ветра не ждущие паруса.Советская поэзия. В 2-х томах.
Библиотека всемирной литературы. Серия третья.
Редакторы А.Краковская, Ю.Розенблюм.
Москва: Художественная литература, 1977.
СОН О РОЯЛЕ
Я видел сон — как бы оканчивализ ночи в утро перелет.Мой легкий сон крылом покачивал,как реактивный самолет.Он путал карты, перемешивал,но, их мешая вразнобой,реальности не перевешивал,а дополнял ее собой.В конце концов, с чертами вымысласмешав реальности черты,передо мной внезапно выросломерцанье этой черноты.Как бы чертеж земли, погубленнойкакой-то страшною виной,огромной крышкою обугленноймерцал рояль передо мной.Рояль был старый, фирмы Беккера,и клавишей его грядаказалась тонкой кромкой берега,а дальше — черная вода.А берег был забытым кладбищем,как бы окраиной его,и там была под каждым клавишеммогила звука одного.Они давно уже не помнили,что были плотью и душойкакой-то праздничной симфонии,какой-то музыки большой.Они лежали здесь, покойники,отвоевавшие свое,ее солдаты и полковники,и даже маршалы ее.И лишь иной, сожженный заживо,еще с трудом припоминалее последнее адажио,ее трагический финал.Но вот, едва лишь тризну справивший,еще не веря в свой закат,опять рукой коснулся клавишейее безумный музыкант.И поддаваясь искушению,они построились в полки,опять послушные движениюего играющей руки.Забыв, что были уже трупами,под сенью нотного листаони за флейтами и трубамипривычно заняли места.Была безоблачной прелюдия.Сперва трубы гремела медь.Потом пошли греметь орудия,пошли орудия греметь.Потом пошли шеренги ротные,шеренги плотные взводов,линейки взламывая нотные,как проволоку в пять рядов.Потом прорыв они расширили,и пел торжественно металл.Но кое-где уже фальшивили,и кто-то в такт не попадал.Уже все чаще они падали.Уже на всю вторую частьраспространился запах падали,из первой части просочась.И сладко пахло шерстью жженною,когда, тревогой охватив,сквозь часть последнюю, мажорную,пошел трагический мотив.Мотив предчувствия, предвестиятого, что двигалось сюда,как тема смерти и возмездияи тема Страшного суда.Кончалась музыка и корчилась,в конце едва уже звеня.И вскоре там, где она кончилась,лежала черная земля.И я не знал ее названия —что за земля, что за страна.То, может быть, была Германия,а может быть, и не она.Как бы чертеж земли, погубленнойкакой-то страшною виной,огромной крышкою обугленноймерцал рояль передо мной.И я, в отчаянье поверженный,с тоской и ужасом следилза тем, как музыкант помешанныйопять к роялю подходил.Строфы века. Антология русской поэзии.
Сост. Е.Евтушенко.
Минск, Москва: Полифакт, 1995.
КИНЕМАТОГРАФ
Это город. Еще рано. Полусумрак, полусвет.А потом на крышах солнце, а на стенах еще нет.А потом в стене внезапно загорается окно.Возникает звук рояля. Начинается кино.И очнулся, и качнулся, завертелся шар земной.Ах, механик, ради бога, что ты делаешь со мной!Этот луч, прямой и резкий, эта света полосазаставляет меня плакать и смеяться два часа,быть участником событий, пить, любить, идти на дно…Жизнь моя, кинематограф, черно-белое кино!Кем написан был сценарий? Что за странный фантазерэтот равно гениальный и безумный режиссер?Как свободно он монтирует различные кускиликованья и отчаянья, веселья и тоски!Он актеру не прощает плохо сыгранную роль —будь то комик или трагик, будь то шут или король.О, как трудно, как прекрасно действующим быть лицомв этой драме, где всего-то меж началом и концомдва часа, а то и меньше, лишь мгновение одно…Жизнь моя, кинематограф, черно-белое кино!Я не сразу замечаю, как проигрываешь тыот нехватки ярких красок, от невольной немоты.Ты кричишь еще беззвучно. Ты берешь меня спервавыразительностью жестов, заменяющих слова.И спешат твои актеры, все бегут они, бегут —по щекам их белым-белым слезы черные текут.Я слезам их черным верю, плачу с ними заодно…Жизнь моя, кинематограф, черно-белое кино!Ты накапливаешь опыт и в теченье этих лет,хоть и медленно, а все же обретаешь звук и цвет.Звук твой резок в эти годы, слишком грубы голоса.Слишком красные восходы. Слишком синие глаза.Слишком черное от крови на руке твоей пятно…Жизнь моя, начальный возраст, детство нашего кино!А потом придут оттенки, а потом полутона,то уменье, та свобода, что лишь зрелости дана.А потом и эта зрелость тоже станет в некий часдетством, первыми шагами тех, что будут после насжить, участвовать в событьях, пить, любить, идти на дно…Жизнь моя, мое цветное, панорамное кино!Я люблю твой свет и сумрак — старый зритель, я готовзанимать любое место в тесноте твоих рядов.Но в великой этой драме я со всеми наравнетоже, в сущности, играю роль, доставшуюся мне.Даже если где-то с краю перед камерой стою,даже тем, что не играю, я играю роль свою.И, участвуя в сюжете, я смотрю со стороны,как текут мои мгновенья, мои годы, мои сны,как сплетается с другими эта тоненькая нить,где уже мне, к сожаленью, ничего не изменить,потому что в этой драме, будь ты шут или король,дважды роли не играют, только раз играют роль.И над собственною ролью плачу я и хохочу.То, что вижу, с тем, что видел, я в одно сложить хочу.То, что видел, с тем, что знаю, помоги связать в одно,жизнь моя, кинематограф, черно-белое кино!Советская поэзия. В 2-х томах.
Библиотека всемирной литературы. Серия третья.
Редакторы А.Краковская, Ю.Розенблюм.
Москва: Художественная литература, 1977.
ЯЛТИНСКИЙ ДОМИК
Вежливый доктор в старинном пенсне и с бородкой,вежливый доктор с улыбкой застенчиво-кроткой,как мне ни странно и как ни печально, увы —старый мой доктор, я старше сегодня, чем вы.Годы проходят, и, как говорится, — сик транзитглория мунди, — и все-таки это нас дразнит.Годы куда-то уносятся, чайки летят.Ружья на стенах висят, да стрелять не хотят.Грустная желтая лампа в окне мезонина.Чай на веранде, вечерних теней мешанина.Белые бабочки вьются над желтым огнем.Дом заколочен, и все позабыли о нем.Дом заколочен, и нас в этом доме забыли.Мы еще будем когда-то, но мы уже были.Письма на полке пылятся — забыли прочесть.Мы уже были когда-то, но мы еще есть.Пахнет грозою, в погоде видна перемена.Это ружье еще выстрелит — о, непременно!Съедутся гости, покинутый дом оживет.Маятник медный качнется, струна запоет…Дышит в саду запустелом ночная прохлада.Мы старомодны, как запах вишневого сада.Нет ни гостей, ни хозяев, покинутый дом.Мы уже были, но мы еще будем потом.Старые ружья на выцветших старых обоях.Двое идут по аллее — мне жаль их обоих.Тихий, спросонья, гудок парохода в порту.Зелень крыжовника, вкус кисловатый во рту.1976
Юрий Левитанский. Когда-нибудь после меня.
Поэтическая библиотека.
Москва: Изд-во Х.Г.С., ГФ Полиграфресурсы, 1998.
ЧЕЛОВЕК, СТРОЯЩИЙ ВОЗДУШНЫЕ ЗАМКИ
Он лежит на травепод соснойна поляне леснойи, прищурив глаза,неотрывно глядит в небеса —не мешайте ему,он занят,он строит,он строит воздушные замки.Галереи и арки,балконы и башни,плафоны,колонны,пилоны,пилястры,рококо и барокко,ампири черты современного стиля,и при всемсовершенство пропорций,изящество линий —и какое богатство фантазии,выдумки, вкуса!На лугу,на речном берегу,при луне,в тишине,на душистой копне,он лежит на спинеи, прищурив глаза,неотрывно глядит в небеса —не мешайте,он занят,он строит,он строит воздушные замки,он весь в небесах,в облаках,в синеве,еще масса идей у него в голове,конструктивных решенийи планов,он уже целый город воздвигнуть готов,даже сто городов —заходите, когда захотите,берите,живите!Он лежит на спине,на дощатом своем топчане,и во сне,закрывая глаза,все равно продолжает глядеть в небеса,потому что не может не строитьсвоих фантастических зданий.Жаль, конечно,что жить в этих зданьях воздушных,увы, невозможно,ни мне и ни вам,ни ему самому,никому,ну, а все же,а все же,я думаю,нам не хватало бы в жизни чего-тои было бы нам неуютней на свете,если б не этиневидимые сооруженьяиз податливой глинывоображенья,из железобетонных конструкцийэнтузиазма,из огнем обожженных кирпичиковбескорыстьяи песка,золотого песка простодушья,—когда бы не он,человек,строящий воздушные замки.1976
Юрий Левитанский. Когда-нибудь после меня.
Поэтическая библиотека.
Москва: Изд-во Х.Г.С., ГФ Полиграфресурсы, 1998.
Вдали полыхнула зарница...
Вдали полыхнула зарница.Качнулась за окнами мгла.Менялась погода —сменитьсяпогода никак не могла.И все-таки что-то менялось.Чем дальше, тем резче и злейменялась погода,менялосьстроенье ночных тополей.И листьев бездомные тени,в квартиру проникнув извне,в каком-то безумном смятеньекачались на белой стене.На этом случайном квадрате,мятежной влекомы трубой,сходились несметные ратина братоубийственный бой.На этой квадратной арене,где ветер безумья сквозил,извечное длилось бореньеиздревле враждующих сил.Там бились, казнили, свергали,и в яростном вихре погонькороткие сабли сверкалии вспыхивал белый огонь.Там, памятью лета томима,томима всей памятью лет,последняя шла пантомима,последний в сезоне балет.И в самом финале балета,его безымянный солист,участник прошедшего лета,последний солировал лист.Последний бездомный скиталецшел по полю, ветром гоним,и с саблями бешеный танецбежал задыхаясь за ним.Скрипели деревья неслышно.Качалась за окнами мгла.И музыки не было слышно,но музыка все же была.И нектос рукою, воздетойк невидимым нам небесам,был автором музыки этой,и он дирижировал сам.И тень его палочки жесткой,с мелодией той в унисон,по воле руки дирижерскойсобой завершала сезон…А дальшеиз сумерек дома,из комнатной тьмы выплывалрисунок лица молодого,лица молодого овал.А дальше,виднеясь нечеткосквозь комнаты морок и дым,темнела короткая челканад спящим лицом молодым.Темнела, как венчик терновый,плыла, словно лист по волнам.Но это был замысел новый,покуда неведомый нам.1976
Юрий Левитанский. Когда-нибудь после меня.
Поэтическая библиотека.
Москва: Изд-во Х.Г.С., ГФ Полиграфресурсы, 1998.
ГОДЫ
Годы двадцатые и тридцатые,словно кольца пружины сжатые,словно годичные кольца,тихо теперь покоятсягде-то во мне,в глубине.Строгие годы сороковые,годы,воистинуроковые,сороковые,мной не забытые,словно гвозди, в меня забитые,тихо сегодня живут во мне,в глубине.Пятидесятые,шестидесятые,словно высоты, недавно взятые,еще остывшие не вполне,тихо сегодня живут во мне,в глубине.Семидесятые годы идущие,годы прошедшие,годы грядущиебольше покуда еще вовне,но есть уже и во мне.Дальше — словно в тумане судно,восьмидесятые —даль в снегу,и девяностые —хоть и смутно,а все же представить еще могу,Но годы двухтысячныеи дале —не различимые мною дали —произношу,как названья планет,где никого пока еще нети где со временем кто-то будет,хотя меня уже там не будет.Их мой век уже не захватывает —произношу их едва дыша —год две тысячи —сердце падаети замирает душа.1976
Юрий Левитанский. Когда-нибудь после меня.
Поэтическая библиотека.
Москва: Изд-во Х.Г.С., ГФ Полиграфресурсы, 1998.
Примечание: Потому что эти произведения взяты из других источников, я не ручаюсь за их достоверность. Выверенные тексты находятся выше.
СКВОЗЬ ГОДЫ
Прохожу по рынку,словно иду сквозь годы.— Молодой человек, —окликают меняв цветочном ряду, — вот, пожалуйста, —замечательные хризантемы!— Мужчина, —взывает ко мне продавщица фруктов, —посмотрите, какие персики,специально дня вас!— Папаша, —вопрошает менядевица,торгующая овощами, —не желаете ли капусткидля свеженьких щец?А паренек по соседствукричит мнечуть не в самое ухо:— Дедуля,укропчика не забудьте,петрушечкине забудьте купить!И я малодушно,едва ль не бегом,возвращаюсь туда,где продают ненужные мнехризантемы,в тайной надеждеснова услышать —молодой человек,молодой человек!Источник: Клуб Холостяков
ИРИНЕ
Зачем послал тебя Господьи в качестве кого?Ведь ты не кровь моя, не плотьи, более того,ты даже не из этих лет —ты из другого дня.Зачем послал тебя Господьиспытывать меняи сделал так, чтоб я и ты-как выдох и как вдох —сошлись у края, у черты,на стыке двух эпох,на том незримом рубеже,как бы вневременном,когда ты здесь, а я ужево времени ином,и сквозь завалы зим и лет,лежащих впереди,уже кричу тебе вослед —постой, не уходи!сквозь полусон и полубред —не уходи, постой! —еще вослед тебе кричу,но ты меня не слышишь.Источник: Клуб Холостяков
Остановилось время. Шли часы...
Остановилось время. Шли часы,а между тем остановилось время,и было странно слышать в это время,как где-то еще тикают часы.Они еще стучали, как вчера,меж тем как время впрямь остановилось,и временами страшно становилосьот мерного тиктаканья часов.Еще скрипели где-то шестерни,тяжелые постукивали стрелки,как эхо арьергардной перестрелкипоспешно отступающих частей.Еще какой-то колокол гудел,но был уже едва ль не святотатствомв тумане над Вестминстерским аббатствоммеланхолично плывший перезвон.Стучали падуанские часы,и педантично Страсбургcкиебили, и четко нас на четверти дробилиМилана мелодичные часы.Но в хоре этих звучных голосовбыл как-то по-особенному страшенне этот звон, плывущий с древних башенпо черепицам кровель городских —но старые настенные часы,в которых вдруг оконце открывалось,и из него так ясно раздавалосьлесное позабытое ку-ку.Певунья механическая тазрачками изумленными вращалаи, смыслу вопреки, не прекращаласмешного волхвованья своего.Она вела свой счет моим годам,и путала,и начинала снова,и этот звук пророчества лесноговсю душу мне на части разрывал.И я спросил у Фауста:— Зачем,на целый мир воскликнув громогласно:«Остановись, мгновенье, ты прекрасно!»,забыли вы часы остановить?И я спросил у Фауста:— К чему,легко остановив движенье суток,как некий сумасбродный предрассудок,вы этот звук оставили часам?И Фауст мне ответил:— О mein Herr,живущие во времени стоящемне смеют знать о миге предстоящеми этих звуков слышать не должны.К тому же все влюбленные, mein Freund,каким-то высшим зреньем обладая,умеют жить, часов не наблюдая.А вы, mein Herz, видать, не влюблены?!И что-то в этот миг произошло.Тот старый плут, он знал, куда он метил.И год прошел —а я и не заметил.И пробил час— а я не услыхал.Источник: Клуб Холостяков
Есть в музыке такая неземная...
Есть в музыке такая неземная,как бы не здесь рожденная печаль,которую ни скрипка, ни рояльдо основанья вычерпать не могут.И арфы сладкозвучная струнаили органа трепетные трубыдля той печали слишком, что ли, грубыдля той безмерной скорби неземной.Но вот они сошлись, соединясьв могучее сообщество оркестра,и палочка всесильного маэстро,как перст судьбы, указывает ввысь.Туда, туда, где звездные миры,и нету им числа и нет предела.О, этот дирижер — он знает дело.Он их в такие выси вознесет!Туда, туда, все выше, все быстрей,где звездная неистовствует фуга…Метет метель. Неистовствует вьюга.Они уже дрожат. Как их трясет!Как в шторм девятибальная волна,в беспамятстве их кружит и мотает,и капельки всего лишь не хватает,чтоб сердце, наконец, разорвалось.Но что-то остается там на дне,и плещется в таинственном сосуде,остаток, тот осадок самой сути,ее безмерной скорби неземной.И вот тогда, с подоблачных высот,той капельки владетель и хранитель,нисходит инопланетянин Моцарти нам бокал с улыбкой подает:и можно до последнего глоткаиспить ее, всю горечь той печали,чтоб чуя уже холод за плечами,вдруг удивиться — как она сладка!Источник: Клуб Холостяков
Сколько нежных слов я не сказал...
Сколько нежных слов я не сказал,сколько их ненужных обронил.Сколько я стихов не написал,сколько их до срока схоронил.Посреди нехоженой травы,в чаще лебеды и лопухов,шапку сняв с повинной головы,прохожу по кладбищу стихов.Ни крестов, ни траурных знаменв этом темном месте и глухом.Звездочки стоят вместо именпо три, по три, по три над стихом.Голова повинная, молчу.Вглядываюсь вдаль из под руки.Ставлю запоздалую свечувозле недописанной строки.Тихий свет над черною травой.Полночь неподвижна и тиха.Кланяюсь повинной головойпраху неизвестного стиха.Источник: Клуб Холостяков
Снегом Времени вас заносит...
Снегом Времени вас заносит — все больше белеем.Многих и вовсе в этом снегу погребли.Один за другим приближаясь к своим юбилеем,белые, словно парусные корабли.И не трубы, не марши, не речи, не почести пышные,и не флаги расцвечиванья, не фейерверки вослед.Пятидесяти пушек залпы неслышные.Пятидесяти невидимых молний свет.И три, навсегда растянувшиеся минуты молчания.И вечным прощением пахнущая трава.…Море терпения. Берег Забвения. Бухта Отчаяния.Последней Надежды туманные острова.И снова подводные рифы и скалы опасные.И снова к глазам подступает белая мгла.Ну что ж, ваше дело… Плывите, парусники!Может, Земля и вправду еще кругла.И снова вас треплет качка осатанелая,и оста, и веста безумная прыть.…В белом снегу, как в белом тумане, флотилия белая —неведомо сколько кому остается плыть.Белые хлопья вьются над вами, чайки летают.След за кормою, тоненькая полоса.В белом снегу, как в белом тумане, медленно таютпопутного ветра не ждущие паруса.Источник: Клуб Холостяков
Бывает ли это теперь...
Бывает ли это теперь,как прежде когда-то бывало, —чтоб вьюга в ночи завывалаи негде укрыться в пути?Случается ль это теперь,как прежде когда-то случалось, —чтоб снежная ветка стучаласьв ночное слепое окно?Бывает ли это теперь?..Конечно, конечно, бывает —и вьюга в ночи завывает,и негде укрыться в пути,и долго в ночное окномохнатая ветка стучится…Да, все это можно случиться,но только уже не со мной.Давно улеглись по угламбураны мои и метели.Отпели давно, отсвистеливсе лучшие вьюги мои.…И снова мне снится всю ночь,как вьюга вдали зазывает,все кличет меня, завывает,все манит и манит к себе.Источник: Клуб Холостяков
Пред вами жизнь моя...
Пред вами жизнь моя — прочтите жизнь мою.Ее, как рукопись, на суд вам отдаю,как достоверный исторический роман,где есть местами романтический туман,но неизменно пробивает себе путьреалистическая соль его и суть.Прочтите жизнь мою, прочтите жизнь мою.Я вам ее на суд смиренно отдаю.Я все вложил в нее, что знал и что имел.Я так писал ее, как мог и как умел.И стоит вам хотя б затем ее прочесть,чтоб все грехи мои и промахи учесть,чтоб всех оплошностей моих не повторять,на повторенье уже время не терять, —мне так хотелось бы, чтоб повесть ваших днеймоей была бы и правдивей, и верней!Источник: Клуб Холостяков
Давно ли покупали календарь...
Давно ли покупали календарь,а вот уже почти перелистали,и вот уже на прежнем пьедесталесебе воздвигли новый календарьи он стоит, как новый государь,чей норов до поры еще неведом,и подданным пока не угадать,дарует ли он мир и благодать,а, может быть, проявится не в этом.Ах, государь мой, новый календарь,три с половиной сотни, чуть поболе,страниц надежды, радости и боли,спрессованная стопочка листов,билетов именных и пропусковна право беспрепятственного входапод своды наступающего года,где точно обозначены ужечасы восхода и часы заходарожденья чей-то день и день уходатуда, где больше не т календарей,и нет ни декабрей, ни январей,а все одно и то же время года.Ах, Государь мой, новый календарь!Что б ни было, пребуду благодаренза каждый лист, что будет мне тобой подарен,за каждый день такой-то и такойиз них, что мне бестрепетной рукойотсчитаны и строго, и бесстрастно.…И снова первый лист перевернуть —как с берега высокого нырнутьв холодное бегущее пространство.Источник: Клуб Холостяков
Я руку и сердце нарисовал...
Я руку и сердце нарисовалкрасками на картоне.Там сердце мое, как червовый туз,лежит на моей ладони.И так как полцарства нет у меня,а тем более — полумира,прими от меня этот скромный дарв качестве сувенира.И дабы значенье ему придатьдарственной, что ли, вроде,я выведу крупно карандашомнадпись на обороте —мол, руку свою и сердце свое,аки жених во храме,дарит старый король трефейюной бубновой даме.А понеже полцарства нет у него,а тем паче нет полумира,сей скромный дар он просит принятьв качестве сувенира.Ну а как не изволит она егочестью почтить такою —она может вернуть ему сердце еговместе с его рукою.Источник: Клуб Холостяков
Осенняя роща, едва запотевший янтарь...
Осенняя роща, едва запотевший янтарь,и реки, и броды.Пора опадающих листьев, высокий алтарьпритихшей природы.Пора опадающих листьев, ты что мне сулишь,живу ожиданием встречи,а то, что меня окружает, всего только лишькануны ее и предтечи.Чего ожидаю? Зачем так опасно спешувсе метить особою метой?Живу ожиданьем одним, только им и дышу,как рощею этой.Осенняя роща, о мой календарь отрывной,мой воздух янтарный,где каждый березовый лист шелестит надо мной,как лист календарный.О мой календарь! Спаси и помилуй меня,приблизь эти числа.Иначе все дни и все числа без этого днялишаются смысла.Живу ожиданьем, помилуй меня календарь,живу ожиданием встречи.…Осенняя роща, природы священный алтарь,и теплятся свечи.Источник: Клуб Холостяков
Падают листья осеннего сада...
Падают листья осеннего сада,в землю ложится зерно,что преходяще, а что остается,знать никому не дано.Белый мазок на холсте безымянном,вязи старинной строка.Что остается, а что преходяще —тайна сия велика.Пламя погаснет и высохнет русло,наземь падут дерева…Эта простая и мудрая тайнавечно пребудет жива…Так отчего так победно и громкогде-то над талой водой —все остается! все остается! —голос поет молодой?И отчего так легко и звенящев гуще сплетенных ветвей —непреходяще! непреходяще! —юный твердит соловей?Источник: Клуб Холостяков
А что же будет дальше, что же дальше?..
А что же будет дальше, что же дальше?Уже за той чертой, за тем порогом?А дальше будет фабула инаяи новым завершится эпилогом.И, не чураясь фабулы вчерашней,пока другая наново творится,неповторимость этого мгновеньяв каком-то новом лике отразится.И станет совершенно очевидным,пока торится новая дорога,что в эпилоге были зернаи нового начала и пролога.И снова будет дождь бродить по саду,и будет пахнуть сад светло и важно.А будет это с нами иль не с нами —по существу, не так уж это важно.И кто-то вскрикнет: — Нет, не уезжайте!Я пропаду, пущусь за Вами следом!..А будет это с нами иль с другими —в конечном счете, суть уже не в этом.И кто-то от обиды задохнется,и кто-то от восторга онемеет…А будет это с нами или с кем-то —в конце концов, значенья не имеет.Источник: Клуб Холостяков
ПОЛНОЧНОЕ ОКНО
В чужом окне чужая женщина не спит.Чужая женщина в чужом окне гадает.Какая карта ей сегодня выпадает?Пошли ей. Господи, четверку королей!Король бубей, король трефей, король червей,король пиковый, полуночная морока.Все карты спутаны — ах, поздняя дорога,пустые хлопоты, случайный интерес.Чужая женщина, полночное окно.Средина августа, пустынное предместье.Предвестье осени, внезапное известьео приближенье первых чисел сентября.Чужая женщина, случайный интерес.Все карты спутаны, последний лепет лета.Средина августа, две дамы, два валета,предвестье осени, десятка и король.Предвестье осени, преддверье сентября.Невнятный шелест, бормотанье, лепетанье.Дождя и тополя полночное свиданье,листвы и капель полусонный разговор.Чужая женщина, полночное окно.Средина августа, живу в казенном доме.Преддверье осени, и ночь на переломе,и масть бубновая скользит по тополям.Чужая женщина, последний свет в окне.И тополя меняют масть, и дом казенныйспит, как невинно осужденный и казненныйза чьи — неведомо, но тяжкие грехи.Источник: Клуб Холостяков
Красный боярышник, веточка...
Красный боярышник, веточка, весть о пожаре,смятенье,гуденье набата.Все ты мне видишься где-то за снегом, за вьюгой,за пологом вьюги,среди снегопада.В красных сапожках, в малиновой шубке,боярышня, девочка,елочный шарик малиновыйгде-то за снегом, за вьюгой,за пологом белым бурана.Что занесло тебя в это круженье январского снега —тебе еще время не вышло,тебе еще рано!Что тебе эти летящие косо тяжелые хлопья,кипящая эта лавина?Что тебе вьюги мои и мои снегопады —ты к ним непричастнаи в них не повинна!Что за привязанность, что за дурное пристрастье,престранная склонностьк бенгальскому зимнему свету,к поре снегопада!Выбеги, выберись, выйди, покуда не поздно,из этого белого круга,из этого вихря кромешного,этого снежного ада!Что за манера и что за уменье опасноеслышать за каждой случайной метельюпобедные клики, победное пенье валькирий!О, ты не знаешь, куда заведет тебя завтратвое сумасбродство,твой ангел-губитель,твой трижды безумный Вергилий!Как ты решилась, зачем ты довериласьэтому позднему зимнему свету,трескучим крещенским морозам,январским погодам?Ты еще после успеешь, успеешь когда-нибудь после,когда-нибудь там, у себя,за двухтысячным годом.Эти уроки тебе преждевременны,о, умоляю тебя,преклонив пред тобою колена, —Выбеги, выдерись, вырвись, покуда не поздно,из этого белого круга,из этого зимнего плена!Я отпускаю тебя — отпусти мне грехи мои —я отпускаю тебя,я тебя отпускаю.Медленно-медленно руки твоииз моих коченеющих руквыпускаю.Но еще долго мне слышится отзвук набата,и, словно лампадасквозь сон снегопада,сквозь танец метели,томительно-однообразный, —Красное облачко, красный боярышник,шарик на ниточке красный.Источник: Клуб Холостяков
МОЛИТВА О ВОЗВРАЩЕНЬЕ
Семимиллионный город не станет меньше,если один человек из него уехал.Но вот один человек из него уехал,и город огромный вымер и опустел.И вот я иду по этой пустой пустыне,куда я иду, зачем я иду, не знаю,который уж день вокруг никого не вижу,и только песок скрипит на моих зубах.Прости, о семимиллионный великий город,о семь миллионов добрых моих сограждан,но я не могу без этого человека,и мне никого не надо, кроме него.Любимая, мой ребенок, моя невеста,мой праздник, мое мученье, мой грешный ангел,молю тебя, как о милости, — возвращайся,я больше ни дня не вынесу без тебя!(О Господи, сделай так, чтоб она вернулась,о Господи, сделай так, чтоб она вернулась,о Господи, сделай так, чтоб она вернулась,ну, что тебе стоит, Господи, сделать так!)И вот я стою один посреди пустыни,стотысячный раз повторяя, как заклинанье,то имя, которое сам я тебе придумал,единственное, известное только мне.Дитя мое, моя мука, мое спасенье,мой вымысел, наважденье, фата-моргана,синичка в бездонном небе моей пустыни,молю тебя, как о милости, — возвратись!(О Господи, сделай так, чтоб она вернулась,о Господи, сделай так, чтоб она вернулась,о Господи, сделай так, чтоб она вернулась,ну, что тебе стоит. Господи, сделать так!)И вот на песке стою, преклонив колена,стотысячный раз повторяя свою молитву,и чувствую —мой рассудок уже мутится,и речь моя все невнятнее и темней.Любимая, мой ребенок, моя невеста(но я не могу без этого человека),мой праздник, мое мученье,мой грешный ангел(но мне никого не надо, кроме него),мой вымысел, наважденье, фата-моргана(о Господи, сделай так, чтоб она вернулась),синичка в бездонном небе моей пустыни(ну что тебе стоит, Господи, сделать так)!Источник: Клуб Холостяков
Кто-нибудь утром проснется и ахнет...
Кто-нибудь утром проснется и ахнет,и удивится — как близко черемухой пахнет,пахнет влюбленностью, пахнет любовным признаньем,жизнь впереди — как еще нераскрытая книга.Кто-нибудь утром проснется сегодня и ахнет,и удивится — как быстро черемуха чахнет,сохнет под окнами деревце, вьюгою пахнет,пахнет снегами, морозом, зимой, холодами.Кто-нибудь утром совсем не проснется,кто-нибудь тихо губами к губам прикоснетсяи задохнется — как пахнет бинтами и йодом,и стеарином, и свежей доскою сосновой.В утреннем воздухе пахнет бинтами и йодом,и стеарином, и свежей доскою сосновой,пахнет снегами, морозом, зимой, холодамии — ничего не поделать — черемухой пахнет.Пахнет черемухой в утреннем воздух раннем.Пахнет влюбленностью, пахнет любовным признаньем.Что бы там ни было с нами, но снова и сновапахнет черемухой — и ничего не поделать!
