— Разрешите идти?
Кадровик тоже приподнялся и, вручая командировочное предписание, пояснил:
— Понижение — временное явление. Вот покажете себя в деле — назначим снова на должность командира эскадрильи. А теперь, сами понимаете, академия вам ни боевого опыта, ни практических навыков не дала, а летчику нужно…
— Спасибо за заботу. Постараюсь оправдать ваше доверие…
Когда вышел из домика на свежий воздух, погода уже резко изменилась. Сквозь тонкую пелену облаков проглядывало полуденное солнце. Солнечные блики, искрясь, играли в гладких, как зеркало, лужах.
С голубеньким чемоданчиком, в котором находилось все мое имущество, я направился на перекресток дорог, чтобы на попутных машинах добраться до полевого аэродрома.
728-й полк был сформирован в Чугуевской военно-авиационной школе из летчиков-инструкторов. Через два месяца он прибыл на Калининский фронт и сразу включился в боевую жизнь. Летчики уже сбили в воздушных боях более сотни самолетов противника, а сами потеряли двадцать одну машину.
— Здорово! — не удержался я от восхищения. Капитан Купин, исполнявший обязанности командира полка, уехавшего за новым пополнением, заметил:
— Так и должно быть. Из школы отбирали лучших… Летчики только что прилетели с боевого задания, и машины заправлялись горючим. На одном из истребителей мне предстояло потренироваться в технике пилотирования и ознакомиться с районом аэродрома.
— Завтра — за боевую работу, — просто, по-товарищески сказал Купин.
Пока техники готовили И-16 к полету, мы с капитаном прохаживались по опушке леса. Дмитрий Иванович охотно, но со свойственной ему степенностью и немногословием знакомил меня с боевыми делами полка. В его скупом рассказе звучала большая любовь к полку, к людям, в подготовке которых к боям, конечно, немалая заслуга принадлежала и ему.
— У нас дерутся все как львы. Взять Сашу Новикова — настоящий ас! На героя посмертно представили. А Игорь Кустов! Два раза шел на таран. В последнем бою снаряд раздробил ему ключицу, разворотил грудь, а он, истекая кровью, дрался.
Потом капитан показал на крепко сложенного смуглого парня.
— Вон видишь — Андрей Боровых.
И тут же стал рассказывать историю, о которой я уже читал в газете.
Над территорией, занятой оккупантами, завязался воздушный бой. Самолет штурмана полка капитана Петрунина загорелся. Летчик выпрыгнул на парашюте. Андрей Боровых, находясь рядом с товарищем, спускающимся прямо на окопы противника, мучительно размышлял, что же предпринять. Темно-серые фигурки вражеских солдат уже выскакивали из своих нор и приближались к вероятному месту приземления парашютиста. Всем казалось, что летчику ничем помочь нельзя. О посадке самолета, как это сделал в Маньчжурии Сергей Грицевец, нечего и думать: вся земля изрыта окопами.
Не зная сам зачем, Андрей Боровых приблизился вплотную к беспомощному Петрунину и сделал вокруг него вираж. К удивлению, парашютист метнулся за самолетом и немного приподнялся вверх. «Уж не задел ли?» — мелькнула неприятная мысль у Боровых. Но нет. Андреи Петрунин, повиснув под белым куполом, энергично жестикулировал руками и, не снижаясь, качнулся вслед за самолетом. И тут Боровых осенила догадка, родилась слабая надежда спасти товарища.
Он сделал вокруг белого купола еще один вираж с набором высоты, потом второй… Парашютист, не снижаясь, тянулся за самолетом, даже моментами подскакивая ввысь.
Бой кончился. На помощь пришли другие летчики. Все поняли, что парашютист, попадая в воздушные завихрения, образующиеся сзади самолета, некоторое время летит вслед за ним. И один за другим завиражили. Стало ясно, что таким способом можно перетянуть товарища через линию фронта. Немцы, очевидно, не верили, что парашютист может уплыть от них, и не открывали огня. Потом спохватились, да поздно.
Так перед благородным мужеством людей отступила сама смерть. Летчик был спасен!..
— Взаимовыручка у нас на высоте, — похвалился Дмитрий Иванович и тут же тяжело вздохнул. — Только вот «стариков» осталось мало, всего пять человек при шести исправных самолетах. Обещают перевооружить на «яки»… Но, видно, не скоро это будет. Все сейчас идет на юг, под Сталинград[1].
Механик доложил о готовности самолета к вылету.
От высокой фигуры Купина сразу повеяло настороженностью. В черных глазах мелькнуло сомнение и тут же исчезло, уступив место доверию.
— Ну, все ясно? Ничего не забыл?
По положению требовалось провезти меня на учебном самолете, а его не было. Потому-то Дмитрий Иванович, старый инструктор, и волновался. Я тоже чувствовал себя не совсем уверенно: И-16, пожалуй, самый сложный из всех истребителей, которые знала наша авиация. Однако ничего не поделаешь: война диктует свои правила!
Прежде чем сесть мне в кабину, Купин спросил:
— Эрэсами пользоваться умеешь?
С реактивными снарядами я познакомился еще на Халхин-Голе, но стрелять не доводилось: уж очень они были засекречены.
— Ими очень хорошо отпугивать «мессов», — наставлял капитан. — И неплохие результаты получаются при штурмовке площадных целей. Попробуй парочку в воздухе выпусти!
Когда я закончил тренировочные полеты, солнце уже скрылось за горизонтом. В воздухе потянуло морозцем, — значит, утром будет хорошая погода.
Идем на построение. На чуть поседевшей от мороза траве с хрустом печатаются следы… В голубом небе полная тишина, на земле — никакого дуновения. Из-под макушек деревьев поднималось большое свеже-розовое, удивительно мягкое солнце. И сразу все заискрилось. Лес, что с трех сторон окружал аэродром, запылал осенним багрянцем. Кругом царило величавое, вечно праздничное пробуждение природы, но мне было не до того. Весь мир сейчас для меня сосредоточился на боевом задании: прикрыть штурмовики. «Илы» должны нанести удар восточнее Ржева по фашистским войскам, пытающимся улучшить свои позиции на северном берегу Волги.
Впятером стоим перед капитаном Купиным и слушаем указания на вылет.
— Все понятно?
— Понятно… — тихо и глухо, словно издали, ответили два-три голоса. Остальные в задумчивости кивнули головами.
Нестройный ответ не волнует командира. Он знает: летчик, получив задание, уже живет думами о предстоящем деле. Хотя фронт находится в тридцати километрах и в воздухе ничем не обозначен, летчик всеми мыслями там, на передовой. В его воображении возникает вся обширная панорама наземного сражения и возможная воздушная обстановка, в которой придется действовать. Купин, хорошо понимая состояние людей, не повторяет своего вопроса, а только проницательно окидывает всех взглядом, как бы убеждаясь по особым приметам в готовности каждого выполнить поставленную задачу.
Правофланговые младшие лейтенанты Боровых и Баранов — ветераны полка. Он уверен: эти не подведут. На счету каждого уже по десятку сбитых фашистских самолетов. Умелые и опытные бойцы, они скоро перейдут в другой, соседний полк, формирующийся из мастеров воздушного боя.
С ними сержант Сергей Лазарев. Как и большинство высоких людей, он чуть сутулится. Самый молодой летчик в полку и воюет еще недавно. Губы плотно сжаты — первый признак внутреннего напряжения. Синие с прищуром глаза доверчиво устремлены на командира. В них и задор, и суетливое нетерпение, свойственное еще неопытным воздушным бойцам. Купин постоял около Лазарева, но ничего не сказал.
Младший лейтенант Архип Мелашенко — небольшой, не в меру раскрасневшийся, с очень взволнованным рыжеватым лицом. Вся его фигура выражает какую-то безотчетную тревогу. Он заметно переживает: видно, как нет-нет да и вздрогнет левая рука. Воюет он с начала организации полка, не раз палился в огне, а переживает, нервничает, как перед первым вылетом. Может, война не закалила, а, наоборот, ослабила его сердце, нервы?
— Не холодно? — спрашивает Купин.
Архип вздрогнул, еще сильнее зарделся, словно его пристыдили за что-то, и поспешно ответил:
— Нет.
По лицам товарищей пробежала улыбка, разрядив их скованность.
Около меня Дмитрий Иванович задержался. То ли желая подбодрить, то ли просто еще раз решил напомнить:
— Прошу особо обратить внимание на линию фронта. В случае какой-нибудь неприятности тяните на свою территорию. В бою от группы не отрываться! — И, доброжелательно улыбаясь, заключил: — Все будет хорошо…
Хотя я на добрые десять лет старше многих из стоящих со мной в строю летчиков, в глазах Купина все равно «новичок», необстрелянный боец.
Замки парашюта застегиваются непослушно. Мелко дрожат пальцы. Ловлю себя на этом и думаю: «А кому это не знакомо? Одно дело говорить о войне, решать учебные тактические задачи, но совсем другое — самому идти в бой».
Какая-то оторопь, безотчетная спешка… Знаю — нехорошо, но все равно не в силах ничего поделать с собой. Волнение, присущее человеку, составляет одно из свойств его природы и, может быть, один из признаков деятельной натуры. Если бы я не понимал, на что иду, очевидно, и не волновался бы… Наблюдаю за товарищами и вижу: каждый старается ничем не показать своего душевного состояния. Владеть собой — мужество. А кто из нас не хочет быть мужественным?
Над аэродромом появились наши штурмовики. Взлетаем шестеркой. Звено в четыре самолета ведет капитан Купин. Чуть в стороне — пара Андрея Боровых.
У меня не убирается шасси. Проверяю, выполнил ли все требования инструкции. Вроде все, однако ручка, которой должен сделать сорок семь оборотов, не двигается с места.
С неубранными колесами в бой лететь нельзя: теряется скорость, да и мотор можно перегреть. На этой машине вчера летал, все было нормально. В чем дело? Еще раз проверяю последовательность своих действий и обнаруживаю техническую неисправность.
Возвращаться? А если будет бой, возможно, кто-то погибнет? Конечно, упрека никто не бросит, однако подумают, что, если бы я полетел, несчастья могло не случиться: наших на один самолет было бы больше. От такого предположения крепнет решимость остаться в строю, быть рядом с товарищами.
В такие минуты сомнений летчики редко руководствуются официальными правилами, словно забывают их, и действуют в общих интересах, рискуя собой. И наоборот, тех, кто следует строго предписаниям, осуждают…
Капитан Купин, у которого я иду ведомым, машет рукой: «Возвращайся!» Делаю вид, что не понимаю, он же настойчиво повторяет. Я по-прежнему «не понимаю», успокаивая себя тем, что на И-16 можно драться и с неубранным шасси. Наконец, Дмитрий Иванович грозит кулаком, тычет им по голове, потом по козырьку кабины, напоминая, что я такое же бестолковое «бревно», как и эта часть самолета. В конце концов ведущий, убедившись в моей «непонятливости», перестал сигналить. А я весь отдался полету. Раз и навсегда принятое решение, хотя, может быть, и неправильное, приносит душевное равновесие.
Успокоившись, внимательно наблюдаю за происходящим. Как найти свой аэродром после боя — это меня не тревожит: накануне все оглядел с воздуха и обдумал. По железной дороге Торжок — Ржев, которая сейчас стелется левее, всегда можно восстановить ориентировку.
Пятерка Ил-2 в плотном строю клина плывет на небольшой высоте. Мы летим сзади штурмовиков попарно уступом влево. Строй разомкнут: это не отвлекает внимания на пилотирование в группе, и летчики имеют возможность наблюдать за всем, что делается вокруг. А маневренность? Тоже ничем не стеснена. Каждый отдельно и все вдруг могут в любую сторону развернуться, не мешая никому. Чем же отличается сейчас боевой порядок от времен Халхин-Гола? В парном построении и разомкнутости. В 1939 году мы уже применяли эшелонирование групп по высотам. Жаль, что сейчас этого нет.
Вдали от дыма и гари волнами туманится горизонт. Близок фронт. Чуть левее в лучах солнца заблестели колокольни оккупированного Ржева. Значит, враг совсем близко. В прозрачном воздухе противника нет. Мне не терпится увидеть линию фронта, и я смотрю вниз.
Волга! Знаю — внизу немцы. Но где же они? Кроме леса, изрытой земли и полусожженных деревень ничего не видно. По расчету, передний край должен быть где-то под нами.
Чтобы с воздуха читать расстилающуюся карту войны, нужно не только по бумаге изучить расположение войск, а, как говорят, «врасти» в наземную обстановку. Только многократные полеты позволяют понять эту своеобразную географию.
И вот фронт сам заговорил. Черные рваные хлопья зенитных разрывов повисли между самолетами. Штурмовики, словно ожидавшие этого «сигнала», разом перешли в пикирование. Не теряя высоты, следуем за «илами».
Наблюдаю за небом: где-то в нем таится опасность. Глаза неуверенно разглядывают небесную синеву, густую и неприятную. Кажется, небо прячет врага где-то в своей бездонной глубине. Я лихорадочно кручу головой, нервно озираясь вокруг. «Ничего, привыкай, — говорю себе, стараясь упорядочить свои действия. — Главное теперь — ничего не упустить в воздухе». На землю смотреть незачем — с ней связи нет.
Высоко в стороне увидел две плывущие тени. Очень быстро они приобрели очертания самолетов с длинным, тонким фюзеляжем — у нас таких не было. «Мессершмитты»? Сейчас начнется бой! Деловая сосредоточенность сразу овладела мной. Безрассудного задора, какой охватывает в таком случае новичка, еще не познавшего беспощадные клещи воздушного боя, у меня не было. Халхин-Гол не пропал даром. Там в первом бою я весь горел нетерпением и, как ребенок, не испытавший боли от огня, больше резвился, чем соображал. Идя в атаку тогда, был, кажется, готов держать в руках знамя и кричать «ура». Сейчас же весь насторожен, чуток и понимаю, что к чему. Немедленно помахиванием крыльев сообщаю об опасности ведущему.
Всматриваюсь, нет ли где еще «худых», как мы называли Ме-109. Нет — не видно. Только пара кружится над нами. Почему же не атакует? Смотреть внимательней!.. Через одну-две минуты блеснули еще четыре самолета. Только я хотел предупредить Купина, как пара стремительно, точно ястребы, бросилась на нас. Дмитрий Иванович круто развернулся на атакующих. «А четверка со стороны солнца?» — забеспокоился я. Она тоже резко перешла в пикирование, нацелившись на «илов». Конечно, так согласованно враг мог действовать только при наличии радио. А у нас до сих пор нет радиостанций на истребителях.
Мне понятен замысел врага: пара привлекает на себя И-16, а четверка нападает на штурмовиков. Но понял ли эту хитрость Купин? Нужно сейчас же сорвать атаку четверки истребителей противника! А если ее никто не видит? Развернуться навстречу одному — опасно: подставишь себя на съедение паре, и никто не успеет помочь. Однако медлить с защитой штурмовиков нельзя. Может, оставить своего ведущего? Раз требует бой, можно и оставить. И, выбрав момент, когда пара «мессеров» на развороте не успела взять меня на прицел, перед самым носом неприятеля крутнул свою машину: теперь-то уж обязательно помешаю «мессерам», атакующим штурмовиков. Но, оказывается, летевшие сзади четыре наших истребителя уже чуточку опередили меня. Значит, они тоже видели врага, и, может быть, даже раньше. А Купин? Он один! Поворачиваю голову туда, где только что оставил капитана, но его уже нет.
Чувство непоправимой вины словно опалило меня. Сожалеть и раскаиваться поздно, бой идет. Немедленно беру в прицел одного истребителя из четверки и пускаю в него залп из четырех реактивных снарядов. Сразу вспыхнуло не меньше десятка черных бутонов — стреляли и другие летчики. Ни один разрыв не накрыл цель, только страха нагнали: «мессеры» ушли ввысь.
Отвлекающая пара вражеских истребителей на большой скорости тоже метнулась вверх, показав серые животы. На их крыльях с желтыми, точно обрубленными, концами, зловеще раскинулись жирные черные кресты. Впервые так близко я увидел фашистские самолеты.
Большой избыток скорости пилоты с Ме-109 использовали, чтобы резко оторваться от нас и атаковать.
Пока немцы занимали исходное положение для новой атаки, возникла короткая пауза. Смотрю направо и не верю своим глазам: Дмитрий Иванович Купин рядом! Очевидно обстреляв в лоб пару немецких истребителей, он на какую-то секунду развернулся позднее.
«Илы», образовав круг, спокойно делали свое дело. Защищая их от «мессершмиттов», мы тоже встали в круг. О нападении на самолеты противника, имеющие скорость километров на сто больше наших, нечего и думать. Мы могли только защищать штурмовиков или отбиваться.
Кажется, все на стороне противника: и скорость, и высота, и инициатива. На И-16 ни догнать немцев, ни уйти от них. Единственное наше преимущество — вираж. Но при малой скорости он хорош только для самозащиты. И горе, если гитлеровцам удастся разорвать наш круг. Вот почему капитан Купин, знакомя меня с людьми, особенно подчеркнул сильную сторону летчиков 728-го полка — взаимную выручку в бою. Сила И-16 против «мессершмиттов» — в единстве группы.
И еще в одном заключалась наша сила: все мы коммунисты и комсомольцы. Эту силу врагу не сломить.
«Илы» бомбами, пулями и снарядами старательно обрабатывали немецкую оборону на небольшом клочке земли. «Мессершмитты» не проявляли особой активности. Они почти и не пытались разорвать кольцо И-16. Очевидно, фашистские летчики были убеждены, что, пока идет штурмовка, вряд ли мы допустим их к «илам», и выжидали удобного случая.
Наш круг походил на быстро вращающуюся дисковую пилу: куда ни сунься — не возьмешь. Самолеты, меняя положение, вытягиваясь в нужную сторону, струями разбрызгивали пулеметный огонь, а то и реактивные снаряды. «Мессеры», как щуки, носились на больших скоростях совсем близко и всякий раз, натыкаясь на острые зубья пилы, отскакивали.
Но нельзя ведь до бесконечности висеть над территорией противника. Надо идти на свой аэродром. Что будет, когда круг разорвется? Еще накануне, вникая в особенности боя И-16 против Ме-109, я спрашивал об этом Купина.
— Жить захочешь — выход найдешь, — смеясь, ответил он. Потом уже серьезно разъяснил, какие тактические приемы используются летчиками в подобных условиях. И вот настало время убедиться, насколько это надежно.
Только штурмовики закончили работу и легли на обратный курс, как Купин резким движением разорвал круг. Боевой порядок наших истребителей на какое-то мгновение принял форму вопросительного знака, направленного хвостом к штурмовикам. Мой самолет оказался замыкающим и, пожалуй, метров на сто приотстал. «Мессершмитты» только и ждали этого! Я еще не успел понять замысел Купина, как две пары Ме-109 с разных направлений рванулись на мою машину. Когда что-нибудь неожиданно падает на тебя, инстинктивно загораживаешься от опасности рукой, отскакиваешь в сторону. Так и я, не думая о последствиях, сделал резкий рывок, навстречу нападающим, уклоняясь от огня противника.
Два немца, чтобы не проскочить вперед, уменьшили скорость и открыли огонь. Дымчатые трассы прошли стороной от меня. Вторая пара промелькнула на максимальной скорости и тоже начала разворачиваться ко мне в хвост. А где же третья пара? Подловив момент, она уже наваливалась на меня сверху. На какие-то секунды я оказался зажатым и сзади, и справа, и сверху. Хотелось отвернуться в свободную сторону влево, но я понимал, что этим только позволю противнику скорее расправиться со мной.
Наши истребители летели уже развернутым фронтом метров на пятьсот впереди. Конечно, надо как можно скорее присоединиться к ним. Самолет с неубранным шасси, да еще оторвавшийся от группы — прекрасная мишень! Где выход? Ждать помощи от своих? Наши только что приняли другой боевой порядок и вряд ли видят, как глупо я влип. А мне каждая доля секунды может стоить жизни.
В воздушных боях бывают такие моменты, когда одного бьют, а находящиеся рядом товарищи не могут помочь ему.
Маневр! — вот в чем спасение. Прикрываясь землей и мотая самолет из стороны в сторону, точно футбольный мяч, я пошел за своими со снижением. Пули и снаряды струились вокруг. Неинтересная «игра»!.. И-16 развернулись мне навстречу. Немецкие истребители сразу бросились на «илов». Тут-то я понял всю глубину своей оплошности. А оплошность ли? Нет! Настоящее малодушие. Ведь когда начали атаку немцы, никто, кроме меня, не развернулся, все, взаимно защищаясь, перестреливались для прикрытия «илов» из одного боевого порядка в другой, а я, испугавшись «мессершмиттов», откололся от группы. Теперь, выручая меня, Купин оставил штурмовиков. Крайне неразумно: лучше уж пострадать одному, чем рисковать «илами», которых истребители обязаны охранять ценой своей жизни…
К счастью, все произошло как нельзя лучше: пятерка И-16, прихватив меня, опять развернулась, и гитлеровцы не успели атаковать штурмовиков. Через какое-то мгновение мы оказались у «мессеров» в хвосте. Они отпрянули. Одного подбили, и он куда-то скрылся.
Потом на маршруте «мессершмитты» пытались клевать нас сзади, но ничего сделать не смогли. Небольшими отворотами, применяя своеобразные воздушные «ножницы», знакомые еще по Халхин-Голу, мы отбили все атаки. Как-то даже не верилось, что можно столь удачно вести оборонительные воздушные бои на наших стареньких И-16 против современных «метеоров» Ме-109.
В бою некогда заниматься самоанализом, да и мысль работает рывками. Что главное, что второстепенное в действиях — порой нельзя уловить. Если же и оценишь какой-нибудь свой маневр, то предаваться отчаянию, горю или радости нет времени. А вот на земле все можно разложить по полочкам.
Как только я выключил мотор, почувствовал такое угрызение совести, что хоть, как говорится, проваливайся сквозь землю. Из головы все улетучилось, даже позабыл, что летел с неубранным шасси. Теперь отчетливо понял, что мой инстинктивный разворот для самозащиты не что иное, как результат растерянности. Вместо того чтобы резким рывком самолета увернуться от удара немцев, не нарушая строя, я оставил товарищей. Не выдержали нервы. Оступился.
Из кабины вылезал медленно, так же, как и после первого боя в Монголии. Тогда медлительность вызывалась торжественностью момента — получил боевое крещение. Теперь позором. Неужели за время учебы в академии сдали нервы? Скорее всего, давно не испытывал большого напряжения. Когда человек напряжен, все рефлексы обострены, и на неожиданную опасность может реагировать инстинктивно. Воскрес в памяти аналогичный случай. Японцы, как и немцы, тоже атаковали меня сзади. Не зная, что делать, я искал тогда спасения в безотчетном полете по прямой, пряча голову за бронеспинку. Все мои желания были устремлены к одному — уйти от противника. Я не понимал, что обезоруживаю себя и становлюсь мишенью.
Когда нападают сзади и не имеешь скорости уйти, маневр — единственный способ самозащиты. Формы же маневра разнообразны, и каждый должен применяться с учетом обстановки. Позднее, на Халхин-Голе, я привык в таких случаях подставлять лоб самолета и идти на лобовую атаку. Сегодня бессознательно поступил так же. Очевидно, некоторые тактические приемы, когда долго применяешь, превращаются уже в привычку. Изменяются условия боя, изменяются и привычки. Виноват ли я? Конечно. Но ведь и страшного пока ничего не случилось.
Какие бы ни возникали в отяжелевшей голове доводы, какие бы ни находил себе оправдания, а объяснение с капитаном Купиным неизбежно. С товарищами я тоже должен встретиться. Особенно досадно, что неприятность получилась при первом боевом знакомстве. А первое впечатление о человеке надолго сохраняется в памяти. Попробуй теперь докажи…
Мужество — не природный дар. Кто хочет его приобрести, тому надо порой наступить на горло самолюбию. А как это тяжело!
Понуро побрел на доклад. Проклятое шасси! Зря не возвратился, нужно было бы сесть. Теперь многое, что считал правильным, представлялось совсем в ином свете.
Дмитрий Иванович, к моему удивлению, сам идет навстречу и улыбается:
— Ловко ты на себя принял «мессеров» и отвлек!.. За это время мы ушли с территории противника и перестроились из «круга». Поздравляю со вторым боевым крещением.
Купин хотел пожать мне руку, но, заметив что-то неладное, спросил:
— Уж не заболел ли?
Человеку, очевидно, свойственно скрывать свои слабости. И я, чтобы не выдать волнения и собраться с мыслями, решил чуть схитрить:
Поделиться книгой: