Через несколько дней после этого случая, 25 августа, войска Советской Армии на основании договора от 1921 года вошли в Иран, обезопасив важный участок южных границ. Наша эскадрилья тоже перебазировалась в Иран, а мне внезапно приказали выехать в Оренбург в Военно-воздушную академию.

Эта неожиданность ошеломила. В голове никак не укладывалось: тяжелое положение на всех фронтах, армия отступает, а тут и учеба, да еще длительная. Странно и обидно. Но что я мог поделать, когда приказ подписан?.. Командир дивизии на мою просьбу позвонить в штаб ВВС округа ответил строго:

— Немедленно сдавайте дела и поезжайте в Оренбург.

10

Московский поезд из Баку вышел в полночь точно по расписанию. Народу много, но в пятом, мягком, вагоне почему-то еще оставались свободные места. В нашем купе — двое военных и старушка. Утром за завтраком состоялось путевое знакомство. Женщина ехала в Ростов, к дочери.

— В Баку я жила у сына, — доверительно говорила старушка. — Он все порывался жениться, да в армию взяли. Одной оставаться не захотелось. К тому же тоскливо в такое время без работы. Вот и перебираюсь, эвакуируюсь вроде бы. У дочки двое детей. Нянчить буду, а она пойдет на завод. Муженек-то тоже в армии.

— Ростов ближе к фронту, чем Баку, — заметил мужчина, лежавший на верхней полке.

— Ну и что же, дальше же Днепра вы их не пустите?

— Безусловно, мамаша! — уверенно подтвердил я. Старушка была очень словоохотлива.

— До тридцать девятого года я преподавала литературу в средней школе и хорошо знаю наше молодое поколение. Из него теперь состоит вся армия. А такие люди не пожалеют себя, чтобы фашистов разбить… — И вдруг, обращаясь ко мне, спросила: — Вы, конечно, на фронт?

Как-то неудобно было отвечать, что я еду в глубокий тыл учиться, но у меня не повернулся язык сказать неправду пожилому человеку.

— Учиться? — удивилась старушка. Добрые, выцветшие от времени глаза не без осуждения посмотрели на меня. — Вон как!.. — И словно ей от своих слов стало неудобно, женщина задумчиво потупились и молча начали намазывать маслом кусок хлеба.

— Не в Оренбург? — выручил меня из неловкого положения третий пассажир в купе, тоже авиатор.

Выяснилось, что оба мы едем в академию, а служили на Кавказе совсем рядом. Разговорились. Оказалось, что уже давно знакомы. Капитан Вячеслав Орлов как раз и был командиром той девятки бомбардировщиков, которую я с эскадрильей пытался посадить на аэродром в Ереване.

— Так не за эту ли печальную встречу в воздухе нас с тобой послали в академию? — шутя спросил Орлов.

Я недоуменно посмотрел на него.

Сначала поезд шел хорошо, выдерживая график. На станциях — изобилие продуктов. Но по мере приближения к Ростову все более ощущалась близость фронта. На платформах, осаждая вагоны, толпились пассажиры, ларьки опустели, расписание движения нарушилось. Потом поезд неожиданно остановился на перегоне. «Ростов не принимает!» — пронеслось по вагонам. Невесть откуда узнали, что впереди разбомбили путь. Большинство пассажиров покинуло душные вагоны.

Мы с Орловым тоже вышли. Бескрайняя голубизна неба. Жара. На полях колхозники. Как будто по-прежнему течет обычная мирная жизнь. И только по сосредоточенным лицам, вглядывающимся в небо, можно понять тревожные мысли людей.

— Неужели Ростов бомбят? — спрашивает соседка по купе.

— Не знаю.

— Случается, бабуся, — вмешивается в наш разговор какой-то юноша.

Не обратив внимания на юношу, старушка уныло побрела к своему вагону.

В Ростове в наше купе шумно вошли капитан 1 ранга и сопровождавший его матрос. Оба с вещевыми мешками и вооруженные — у матроса винтовка, у капитана немецкий автомат и сбоку на длинном ремешке отечественный пистолет.

— Здравствуйте! — громко и уверенно поздоровался капитан. Рослый, складный, он весь дышал силой и здоровьем. Хотя раскрасневшееся лицо и выглядело усталым, но лучилось приятной улыбкой.

Через две-три минуты матрос вышел, а капитан стал устраиваться на нижней полке, освобожденной старушкой. Вещевой мешок он повесил у окна, шинель у двери и, прежде чем найти место для автомата, что-то прикинул в уме, потом положил рядом с собой.

— Привык постоянно держать оружие под рукой, — сказал он, будто оправдываясь. — Давно уже море сменил на пехоту.

Орлов заинтересовался трофейным автоматом. Небольшой, легкий, он, по словам владельца, был очень удобен в действии.

— Сегодня утром ему пришлось здорово поработать…

— Вы что, с передовой?

— С передовой не с передовой, а прямо из боя, — с тяжелым вздохом ответил моряк и, очевидно уловив на наших лицах недоумение, пояснил: — Теперь на фронте не поймешь, что творится. Немцы уже форсировали Днепр в районе Днепропетровска, а наши еще…

— Как — форсировали?

— Да так, как положено форсировать, — подтвердил моряк. — Днепр они перешли еще раньше, под Киевом. А вы не знали?.. Странно.

Действительно, об этом никто из нас ничего не слышал. Да и в мыслях мы не допускали, что такое может случиться.

Моряк, взяв полотенце и бритву, вышел.

Мы сидели молча, оглушенные страшной новостью. Даже не заметили, когда вошел в купе майор с интендантскими петлицами:

— Здесь должно быть одно свободное место?

Указали наверх. Как старшему по званию, я предложил новому пассажиру свою нижнюю полку. Майор поблагодарил и отказался:

— Я хочу спать и спать! А наверху очень хорошо. С начала войны не выходил из боев. Теперь не встану до Москвы.

Майор подтвердил весть о форсировании Днепра фашистскими войсками:

— Я сам только что оттуда.

— Как же пропустили их через Днепр? Неужели у нас и здесь, далеко от границы, нет сил?

— Сил, сил, — проворчал майор, укладываясь спать. — Сами видите: я интендант, работал на складах вооружения, а пришлось все бросить и с одним пистолетом ТТ примкнуть к стрелковому полку.

— Склады немцам не достались, успели, наверно, подорвать?

— Собирались, да опоздали…

Спустя минуту майор уже заснул.

Капитан 1 ранга из умывальника возвратился побритым, бодрым и пригласил «авиацию», как он сказал, за компанию пообедать.

Первая встреча с фронтовиками! До этого о войне мы имели представление только по сводкам, газетным статьям да разным противоречивым слухам. Капитан 1 ранга впервые со знанием дела объяснил нам сложившуюся обстановку.

— Так фашисты могут дойти и до Москвы, — непроизвольно сорвалось у меня, и я испуганно посмотрел вокруг: как бы не обвинили в паникерстве…

— Могут, к сожалению, — спокойно подтвердил моряк. — Конечно, Москву не отдадим, но прорваться к столице фашисты могут.

Подсевшие к нам в Орле летчики тоже немало порассказали о первых днях войны на границе.

— Я еще спал, когда наш аэродром накрыли две девятки «юнкерсов» и, наверно, с десяток «мессершмиттов», — с горечью рассказывал старший лейтенант с перевязанной рукой. — А сколько у нас было самолетов! Свыше ста. И почти все уничтожили.

— А ночью вы дежурили? — поинтересовался я.

— Звено «чаек», а также И-16 было в готовности, но никто из летчиков взлететь не успел: первыми же бомбами всю шестерку уничтожили. Немцы точно знали, где находились наши дежурные звенья.

— Их разведчик накануне прилетал, — пояснил другой летчик. — Уточнил стоянку самолетов. Наши поднялись, перехватили, но что толку-то: сбивать не разрешалось.

Послушал, послушал я опаленных войной людей и решил: ехать надо не в Оренбург, а на фронт.

В Москве зашел в управление кадров ВВС. В бюро пропусков задержался не больше десяти минут и через полчаса уже сидел в кабинете перед майором. Он выслушал меня внимательно, не перебивая. Потом спокойно спросил:

— На чем вы хотите воевать?

— Как — на чем? Конечно, на истребителях.

— А где их взять? У нас тысячи летчиков — и истребителей, и бомбардировщиков — без самолетов. Советую, пока есть время, поучиться. А когда нужно будет — отзовем. Кстати, сейчас в академии будет куда больше слушателей, чем до войны.

Разговор короткий, но убедительный. Нельзя было не задуматься, что раз в столь трудное время не закрыты военные академии, значит, резерв командных кадров у нас достаточный. Это вселяло уверенность на будущее.

На Калининском фронте

1

Прошел год. И вот я уже прощаюсь с Оренбургом. С высокого берега Урала в последний раз взглянул на рощу, на степные просторы, уходившие в небесную даль. Доведется ли еще побывать в этих краях?

Впереди фронт.

Вспомнил, каким птенцом начинал войну на Халхин-Голе. Тогда у меня был мизерный налет на истребителях — меньше ста часов, теперь — шестьсот! Год в академии тоже не прошел даром: освоил новый тип самолета, пополнил свои теоретические знания. Есть все шансы бить врага наверняка.

Много размышлял об этом в пути к новому месту службы на Калининский фронт, с твердой верой в свою «счастливую звезду».

Стоял сентябрь 1942 года. День выдался пасмурный, дождливый. Проселочные дороги раскисли. Грязный, в насквозь промокшем поношенном реглане с большим трудом на попутных машинах добрался от станции до деревни, где размещалось управление 3-й воздушной армии. Прежде чем войти в домик отдела кадров, тут же, в большой дождевой луже, смыл с себя дорожную грязь.

Начальника отдела кадров на месте не оказалось. Принял меня важный на вид уже немолодой капитан.

— Старший политрук Ворожейкин после окончания ускоренного курса академии ВВС явился в ваше распоряжение, — доложил я по всем правилам, держа в руке необходимые документы.

Капитан, хмурясь, не вставая со стула, выслушал и недовольно буркнул:

— Вы Ошиблись адресом. Идите в политотдел.

Я положил перед ним командировочное предписание, удостоверение личности и большой опечатанный пакет.

— А почему у вас звание политработника? — удивился он.

На его сердитом лице промелькнуло выражение недоверчивости.

Капитан углубился в чтение моих бумаг, сверяя один документ с другим. Потом, не приподнимая головы, стал внимательно осматривать сургучные печати на пакете. Найдя их в порядке, вскрыл пакет и начал листать личное дело.

— О, вы, оказывается, в академии за грубость со старшим начальником заработали двадцать суток ареста и привлекались к партийной ответственности.

Да, был такой печальный случай в моей жизни. Произошел он осенью 1941 года, когда немецко-фашистские войска вплотную подошли к Москве. Мне не хотелось в то трудное время оставаться в глубоком тылу. Я подал рапорт о посылке на фронт. Не разрешили. Чтобы развеяться от тяжких дум, я пошел в театр слушать оперу «Царская невеста». Слева от меня сидел лейтенант-танкист с девушкой. Во время действия они довольно громко разговаривали. Впереди оказался генерал-лейтенант. Он обернулся к ним:

— Замолчите! Мешаете слушать.

А в перерыве, когда включили свет, генерал, как видно по ошибке, сделал мне замечание за «неуменье вести себя в театре» и приказал доложить об этом моему непосредственному начальнику.

Позже на меня наложили взыскание по строевой линии, а заодно привлекли к партийной ответственности. На заседании партийного бюро к этому присоединили еще и мой рапорт о посылке на фронт, как доказательство того, что я «не желаю учиться». Один из членов бюро все это квалифицировал как опасную недисциплинированность и потребовал самого строгого наказания.

Партийное бюро вынесло строгий выговор с предупреждением. Однако коммунисты не согласились с таким решением, на собрании ограничились разбором. Я хотел было рассказать капитану обо всем этом.

— Не надо, — снисходительно улыбнулся он. — Чепуха какая-то. Учиться не хотел, а в свидетельстве об окончании почти одни пятерки! И уже летали на новых «яках»? Доложу начальству. До завтра.

На другой день с утра я снова предстал перед капитаном.

В мирные дни получение нового назначения всегда вызывало у военных людей большое душевное волнение. Другая должность, неизвестное место службы, новые люди… Ко всему этому нельзя было оставаться равнодушным. Иное дело в военное время. Теперь вся процедура назначения ничуть не волновала меня. Я рассуждал так: где бы летчик со своей частью ни находился, место работы уже определено — фронт, он един для всех. Должность тоже особого значения не имеет. Воздушный бой всех уравнивает. Там права на жизнь, на смерть и на победу определяются только умением воевать да товарищеской спайкой… Поэтому я спокойно ждал приказа о назначении. Мне было известно, что в армии один полк все еще летает на старых истребителях И-16. Однако я был уверен, что меня пошлют на «яки», как уже освоившего новый самолет.

Капитан с тем же важным видом, как и накануне, зачем-то молча порылся в моем личном деле и сухо, официально начал:

— Докладывал о вас командующему. Принять вас у него нет времени, поэтому поручил мне передать следующее: боевого опыта на фронтах Великой Отечественной войны вы не имеете. То, что было на Халхин-Голе и на финской войне, уже устарело…

Служба в армии, и особенно академия, научили меня шире смотреть на то, что называется боевым опытом. Я был убежден, что этот опыт никогда не устаревает, а только перерабатывается, совершенствуется в зависимости от новых событий. Мне трудно было согласиться с капитаном, так бездумно оценивавшим историю прошлых войн, особенно Халхин-Гол.

— Вы не правы…

Капитан, видимо, не терпел, чтобы его перебивали, раздраженно сверкнул глазами и предупредительно поднял руку:

— Вот вы опять свою недисциплинированность показываете. Это нехорошо. Командир должен иметь выдержку и такт.

— Виноват, — извинился я.

— Так вот. Чтобы командовать эскадрильей, вам нужно еще поучиться у наших фронтовиков и к тому же подтянуться в дисциплине. Ввиду вышеизложенного командующий принял решение назначить вас с понижением — заместителем командира эскадрильи в семьсот двадцать восьмой истребительный авиационный полк.

Очевидно желая узнать, как я буду реагировать на такое сообщение, капитан сделал паузу.

Должность меня мало волновала. Я спросил лишь об одном: — Этот полк на «яках»?

— Нет, на И-шестнадцатых.

У меня непроизвольно вырвалось:

— Но я переучился на «яках», а на И-шестнадцатых уже три года не летал, надо снова учиться. Зачем?

— Так решил командующий.

Я встал: