— Должны, — отозвался командир эскадрильи. — Иначе…
Худяков не договорил. В эскадрилью прибежал начальник оперативного отделения штаба полка капитан Тихон Семенович Плясун и сообщил наземную обстановку. Летчики нанесли на карты линию фронта.
— Готовьтесь немедленно к вылету на прикрытие войск. Учтите Курскую магнитную аномалию, действует на компас, — предупредил капитан.
— А как же быть с облетом района? — с тревогой в голосе спросил Худяков. — Хоть бы разок слетать и посмотреть на фронт с воздуха, а то после боя можно заблудиться. Да и драться несподручно, когда не знаешь под собой местности.
Плясун, опытный штабной работник, сочувственно посмотрел на командира:
— Все это так. Но приказ есть приказ… Получше по карте изучите местность, — на ходу бросил Плясун и побежал в другую эскадрилью.
— Все-таки гитлеровцам удалось вбить клинья в нашу оборону, — сожалел Тимонов, убирая карту в планшет.
Командир эскадрильи свел черные лохматые брови и осуждающе взглянул на летчика.
— А что, разве не так? — недоумевал Тимонов.
Николай Васильевич снисходительно улыбнулся. Ему-то хорошо были знакомы немецкие клинья еще по первым дням войны, когда пришлось отступать из-под Львова.
— Эх, Тимоха, Тимоха. Не видел ты еще немецких клиньев. Вот в сорок первом году были клинья так клинья! — Худяков махнул рукой. — А это пустяки! Вмятины.
И Худяков, пожалуй, прав. Противнику за пять суток наступления удалось продвинуться на Курск со стороны Орла всего на 10—12 километров, а от Белгорода — на 35. «Успехи» таранных ударов мощных танковых группировок не походили на прежние; стальные вершины клиньев раскрошились о прочную 170-километровую толщу Курского выступа, оставив в нем, как называл Худяков, только вмятины. А вся глубина нашей обороны эшелонировалась на восток до 300 километров.
Для прикрытия перегруппировки своих сил и обеспечения боевых действий неприятель подбросил свежие авиационные части. Воздушная обстановка оказалась сложной и напряженной. Сразу же, как только мы сели на аэродром Солнцево, нам пришлось вступить в тяжелые бои. Полк за несколько вылетов понес большие потери. Неудачи объяснялись слабым знанием тактики противника и района боевых действий.
Правда, в нашей эскадрилье пока все шло благополучно. Она значительно лучше других была подготовлена к боям. Усиленная тренировка зимой в Колпачках не пропала даром.
Командование, обеспокоенное неудачами полка, срочно прислало в каждую эскадрилью по инструктору-летчику, участнику воздушных боев на Курской дуге. Конечно, это нужно было сделать сразу, как только мы прибыли на фронт.
После дождей утро 14 июля выдалось прохладным. В воздухе пахло пороховой гарью.
В землянке командного пункта, освещенной самодельной коптилкой, мы уточнили на полетных картах линию фронта. На нашем Белгородско-Харьковском направлений она за последние два дня оставалась почти без изменений. Орловский выступ немцев после перехода в наступление Брянского и Западного фронтов стал морщиться. Советские войска, взламывая глубоко эшелонированную оборону противника, начали разгром Орловской группировки.
Из-за расплывчатого горизонта показалось большое красное солнце. Летчики сидели на росистой траве и слушали командира полка. Он представил нам капитана-инструктора.
Предстоял вылет на прикрытие наземных войск.
В авиации инструктор-летчик имеет такой же авторитет, как учитель в школе. Припоминая боевых инструкторов времен Халхин-Гола, я с уважением смотрел на капитана. Конечно, того внутреннего благоговения, какое мы проявляли к инструкторам там, я уже не испытывал. Тогда каждое слово инструктора брал на веру. Сейчас же почтительность сочеталась с критической настороженностью и сразу перешла в сомненье, как только капитан, ретиво размахивая руками, стал давать указания.
— Здесь не нужно смотреть на компас, — бравируя своей опытностью, безапелляционно говорил капитан. — Эта паршивая Курская аномалия все путает. Стрелка от нее крутится как белка в колесе. Главное — наземные ориентиры. Курс по железной дороге никогда не подведет…
— Опасные рассуждения, — шепнул мне командир эскадрильи. — Без компаса заблудишься.
У Худякова нервно ходили желваки на смуглых щеках да от удивления расширились и без того большие глаза. В них улавливалась тревога. Николай Васильевич долго был штурманом полка, и ему непонятны эти разглагольствования о «новых» методах воздушной навигации.
Архип Мелашенко тоже насторожился. Это «стреляный воробей», на мякине его не проведешь. Недаром у него на гимнастерке блестят два боевых ордена.
Остальные летчики слушали капитана с упоением. Сачков даже чуть приоткрыл рот.
— В бою нужно всем держаться кучно, — в заключение сказал инструктор. — Не отрываться друг от друга — и все будет в порядке. Дадим жару фрицам!
«Держаться кучно». Положение, быть может, и приемлемое для И-16, «чаек», которые не имели достаточной скорости и вынуждены порой искать в «кучности» силу и защиту. А для наших новых самолетов? Не устарело ли это? Как «кучность» увязать с вертикальным маневром?
— Ну, все ясно? — спросил капитан голосом, в котором не было и тени начальнической интонации. В нем звучало только искреннее, по-мальчишески задорное желание помочь нам. Такая неподдельная доброжелательность немного сгладила мое недоверие к нему.
Капитан — молодой паренек, окончил недавно школу летчиков и, очевидно, относился к той категории людей, для которых везде на свете море по колено. Из таких в большинстве своем выходят лихие истребители, но, как показывает опыт, многие из них быстро погибают. Для истребителя смелость в бою без трезвого расчета и хладнокровия так же опасна, как игра ребенка с огнем, да еще без надзора взрослого.
После указаний, сделанных инструктором, командир эскадрильи тихо, чтобы никто не слышал, сказал мне:
— Не нравится мне наш ведущий, очень уж зелен и какой-то взбалмошный. Боюсь, как бы не подвел.
Мне хотелось слетать с инструктором, перенять у него что-нибудь из тактики, ведь он здесь воюет с первого дня.
— Молодость не порок, — ответил я. — В случае чего — подскажем по радио. А то, что он «загнул» насчет компаса — простительно. Об этом даже написано в учебнике географии. Мы-то знаем — аномалия влияет на компас только на малых высотах.
— Можем не успеть передать по радио. И потом оно у нас еще неважно работает, — сомневался Худяков. — Не лучше ли сходить к Василяке и доложить свои опасения? Двоим поверит. Пускай капитан летит ведущим пары, но эскадрилью я бы ему не доверил.
— Опоздаем с вылетом. Сходи один, а я слетаю. Николай Васильевич согласился.
Капитан вел эскадрилью к линии фронта по железной дороге на Белгород. Примерно на полпути от магистрали отходила ветка в сторону Старого Оскола, и он свернул на нее. «Ошибается», — пронеслось у меня в голове. Предупредил по радио — он что-то отрывисто буркнул. Пришлось напомнить еще раз. Никакого ответа. Полагая, что капитан не услышал, я выскочил вперед и помахал крыльями, привлекая внимание. Ведущий продолжал полет, не меняя курса. Тогда я дал по радио распоряжение: «Всем следовать за мной!» Со мной пошли только четыре летчика, а трое полетели дальше, в том числе и Сачков. В первые секунды я как-то не допускал мысли, что капитан не понял своей ошибки — уж очень она была грубой. Однако он уходил все дальше и дальше. Неужели не видел мои сигналы и не слышал радио? А Сачков? Он плотно прижался к капитану и наверняка не заметил моих сигналов. Миша полностью положился на ведущего, слепо доверяя его опыту.
— Сачок (так часто мы называли Мишу), ты слышишь что-нибудь? — несколько раз с раздражением бросил я в эфир, все еще рассчитывая возвратить тройку.
Молчание.
Может, я ошибся и зря расколол эскадрилью? Смотрю на компас. Магнитная аномалия, о которой здесь так много уже слышали, поколебала во мне уверенность в правильности показания стрелки. Неужели заблудился? Когда не уверен, колеблешься, такая мысль действует ошеломляюще. Поддайся ей — и станешь жертвой страха. Земля, небо, свой самолет — все покажется чужим. Ох и опасна эта штука — паника в полете и недоверие к приборам! Все слабеет: и память, и воля. Хорошо, что трезвый рассудок, этот верный испытанный друг, приходит вовремя на помощь и охлаждает взбунтовавшиеся нервы.
Сличаю местность с картой и компасом. Железной дороги, отходящей от станции Ржава на Старый Оскол, на карте нет. Она проложена перед началом боевых действий. Очевидно, этого не знал капитан и, не взяв в расчет показания компаса, заблудился.
За какую-то минуту звено во главе с инструктором скрылось из виду. Подумал о Сачкове. Он не из молодых, но, выходит, излишне доверчив. Слепая вера опасна. Летчик может надеяться на ведущего, но больше всего — на себя. Если не уверен в своих силах, признайся. Тебе помогут. На «авось» никогда не полагайся.
Что теперь будет с заблудившимися? Восстанавливая ориентировку, будут метаться из стороны в сторону и могут напороться на противника. А потом? В лучшем случае совершат вынужденную посадку.
Уже перед вылетом у меня не было доверия к этому легкомысленному капитану. И почему я не пошел с Худяковым к командиру полка, чтобы упросить его не назначать незнакомого человека ведущим. Вдвоем-то сумели бы уговорить Василяку. Не сделали этого, и получилось плохо. Особенно для меня. Всю полноту ответственности за выполнение задания теперь несу я.
Может быть, только сейчас по-настоящему почувствовал, что быть ведущим группы куда сложней и ответственней, чем летать ведомым. Не оттого ли мы с Худяковым так легко положились на капитана, сдав ему эскадрилью, в которой он не знал ни одного летчика? Приказ! Как легко порой безынициативность и недомыслие прикрыть приказом свыше. Фактически мы совершили преступление перед совестью, но за это не наказывают. А зря.
Нас пятеро. Сумеем ли выполнить задачу? Настроение испортилось. Все настораживает и беспокоит. Сильно нервничаю.
Гляжу на группу. Выборнов крыло в крыло летит со мной. Тимонов, оставивший с капитаном своего ведущего Сачкова, тоже доверчиво пристроился ко мне. Мелашенко, опытный воздушный боец, летит со своим напарником с нами, но немного в стороне. Это значит Архип принял меры предосторожности. Взаимно хорошо просматриваем воздушное пространство и можем легко прийти на помощь друг другу при атаке немецких истребителей. Молодец! Предупредительность нужна везде. А вот Выборнов и Тимонов плотным строем сковали себя. Передаю им по радио: «Разомкнуться!»
На подступах к линии фронта наталкиваемся на шестерку «мессершмиттов». Не приняв боя, немцы ушли в сторону с набором высоты. Связываться с ними пока незачем, у нас задача — бить бомбардировщиков. Веду группу дальше, в район, где приказано прикрывать войска. Выборнов и Тимонов, почуяв опасность, опять прижались ко мне. Зачем? Нужно действовать свободно, но люди в такие моменты инстинктивно сближаются. Может, поэтому так трудно и входят в нашу практику разомкнутые боевые порядки. Но вот летчики сами замечают свою ошибку и отходят на нужное расстояние. Это говорит уже об их тактической сообразительности.
Вдруг впереди и ниже, в том месте, куда летим, вырос вражеский корректировщик-разведчик «Хеншель-126». Истребители прикрывают его и, не имея пока значительного преимущества в высоте, не осмеливаются нападать на нас.
Внизу всполохами огня сверкают разрывы, черным дымом бугрится земля. Немецкая артиллерия бьет по нашим войскам. Паршивенький корректировщик указывает ей цели. Сейчас, мне кажется, главная задача — уничтожить этот самолет. А «мессершмитты»? Боя с ними не избежать. Вдруг появятся бомбардировщики? Скованные истребителями противника, мы не сумеем отразить налет. Меня тогда обвинят в чем угодно: и в невыполнении приказа, и в самовольничестве, и в дезорганизации группы, и. наконец, в срыве боевого задания. Эх, почему не пошел за капитаном? Как бы все было просто. Но тут же отгоняю трусливую мысль.
Корректировщик все кружится, и вражеская артиллерия методично обстреливает наши окопы. Что делать?.. Бить врага!
Пока фашистские истребители в нерешительности, командую Мелашенко с ходу сбить «хеншеля». Не тут-то было! Архип только сумел подбить его. «Мессершмитты» стремительно набрасываются на нас.
Лобовая атака! Мне она хорошо знакома. Знаю, что она неэффективна — опасаться нечего. Противник обычно избегает лобовых атак. Сейчас же, защищая своего корректировщика, для него нет другого выхода, как напасть на встречных курсах. Демонстративно не примем атаку и перед самым носом врага отвернем, уступим пока дорогу. Рискнем малым для большого. Показом ложной слабости обманем врага. Фашисты попытаются воспользоваться нашей «трусостью» и атаковать в момент отворота. Только бы удачно рассчитать. Но поймут ли и выполнят ли мой маневр ведомые? И вдруг еще мысль: «Стоит ли таким сложным маневром искать победы? Не обернется ли он против нас самих?» Нет, фактически для ведомых маневр очень прост, только Я должен действовать точно. Без риска воевать нельзя.
Итак, летим навстречу друг другу. Чтобы не ошибиться и не подставить товарищей под удар, отрешаюсь от всяких сомнений. Сближаемся. Рано отвернуть нельзя: гитлеровцы могут удачно взять в прицел, опоздаешь — не добьешься задуманного. Пора! И все мы круто сворачиваем влево. Момент самый ответственный. Кажется, по тебе вот-вот хлестнет вражеская очередь… Секунда — и мимо метеорами проскакивают «мессершмитты». Они сразу же устремляются за нами. Как же может быть иначе? Ведь считается, кто на лобовой атаке раньше отвернет, у того слабее нервы. Для советских истребителей это необычно: с лобовых, как правило, они не сворачивают, а тут уклонились. И немцы погнались за нашими хвостами. Но поздно. Намного опередив их в развороте, теперь мы сами оказались сзади. Фашисты, не сообразив, в чем дело, продолжали виражить. Это нам на руку: для «яков» ничего выгоднее и ждать нельзя.
И вот «мессершмитт» передо мной. Он старается оторваться, но у него ничего не получается. Круто вращая самолет, летчик понял, что дальше вести бой на вираже нельзя, и излюбленным приемом горкой пошел вверх. А скорость? Видно, позабыл, что потерял ее на вираже, и все же по привычке, въевшейся в кровь, лезет в небо. Такой маневр сейчас для него губителен. В бою шаблон так же опасен, как и бездумье. Это — близнецы. Воздушный бой слагается из комплекса хорошо продуманных комбинаций.
Мой «як» — на горке, что называется, «присосался» к противнику. Круглый фюзеляж «мессера» почти закрывает весь прицел — так мало расстояние, а под тонкими крыльями отчетливо видны гондолы двух пушек. Догадываюсь — это новый трехпушечный истребитель марки «Ме-109 Г-2». Моя двадцатимиллиметровая пушка и два крупнокалиберных пулемета с такой короткой дистанции пробьют всю его защитную броню. Момент пойман. Очередь! И огненная трасса, подобно сверкнувшему кинжалу, вся ушла в тело тонкого самолета. «Мессершмитт» вздрогнул, закачался, потом на какую-то долю секунды застыл и, пуская черные клубы дыма, камнем рухнул на землю.
Подо мной — пара Мелашенко. Она дерется с двумя «мессерами». Рядом кружатся с вражеской тройкой Тимонов и Выборнов. От их живого клубка отскакивает один истребитель противника: он беспорядочно завертелся и вспыхнул. В небе закачался купол парашюта. Какой-то наш «як», рассматривая падающий вражеский самолет, не замечает подбирающегося сзади противника. Как же, ведь первая победа! В бою нельзя увлекаться и забывать о постоянной опасности. Спешу на выручку. «Мессершмитт» замечает меня и резко проваливается. Гонюсь за ним. Однако зачем терять высоту, когда рядом другие цели? На глаза попался удирающий «хеншель», подбитый Архипом Мелашенко. Он не летит, а ползет, догнать его ничего не стоит. Через минуту «хеншель» вспыхнул, а отвалившие четыре немецких истребителя пикированием вышли из боя.
Только успели снова собраться пятеркой, как, широко расплывшись в небе, появились три пары «Фокке-Вульфов-190» — новые немецкие истребители. Впервые в большом количестве они действуют под Курском. Очевидно, прибыли на подмогу «мессерам», только что вышедшим из боя. Значит, будут согласованно атаковать нашу пятерку.
Так и есть. Четверка «мессеров» на больших скоростях носится над нами: собираются бить с высоты.
— Вижу бомбардировщиков! — раздался в наушниках тревожный голос Мелашенко.
Только теперь стало по-настоящему понятно, зачем прибыли «фоккеры», как кратко называют наши летчики «Фокке-Вульф-190». Они сделают все, чтобы не допустить нас к бомбардировщикам Ю-87. «Юнкерсы» надвигаются колоннами. Наша попытка прорваться к ним кончилась неудачей. Снова вспыхивает стремительный бой с истребителями. А горючее у нас на исходе. Ю-87 сейчас нанесут бомбовый удар по войскам. Надо сорвать этот замысел врага.
Благодаря отчаянным усилиям нам удается оторваться от истребителей. Где же «юнкерсы»? Не видно. Неужели отбомбились и ушли?
Горючее на исходе. Мы спешим домой. «Фоккеры» пытаются напоследок отомстить нам за свои потери, но все стычки кончаются печально для них: Архип Мелашенко сбивает еще один самолет.
Бой провели неплохо, но задачу не выполнили: отразить налет бомбардировщиков не сумели. Почему? Неправильно построили свой боевой порядок, поэтому легко дали связать себя боем вражеским истребителям.
Выборнов и Тимонов вплотную пристраиваются ко мне. По улыбающимся, возбужденным лицам нетрудно догадаться об их самочувствии. Они, наверно, не видели «юнкерсов». Понимаю, что так плотно летать нельзя: нужно смотреть за воздухом, противник может подкрасться. И не могу приказать разомкнуться: уж очень хорошо идем тройкой. Хочется красивым строем пронестись над нашим аэродромом.
Архипа прошу глядеть в оба. Он в случае появления противника не зазевается.
Об истребителях, улетевших с капитаном, на аэродроме ничего не известно. И все же это не омрачило радостных чувств. Победа, да еще первая, всегда опьяняет людей и смягчает горечь неудач. Сдержанный Тимонов и тот взахлеб рассказывает, как гонялся за «мессером».
Радостное настроение молодых летчиков — не безразличие к судьбе товарищей, а непроизвольная разрядка внутреннего напряжения после боя. Сейчас все дела, все мысли, устремления направлены на разгром врага. Этим живем и за это умираем.
Майор Василяка находился на старте у радиостанции: управлял истребителями при взлете и посадке. Он нетерпеливо оглядывал небо, ожидая возвращения остальных. Рядом стоял Худяков.
— Вы поступили правильно, — одобрил мои действия командир полка. — Они заблудились. — И, посмотрев на часы, раздраженно махнул рукой. — Горючего уже нет, где-то должны сесть. А я-то думал, дали подготовленных ведущих. Вон что получилось… — Как обычно, немного сутулясь, Василяка пошел было на КП, но остановился и приказал Худякову готовиться к следующему вылету, а меня пригласил с собой.
— Что с земли сообщал пункт управления? — на ходу спросил командир полка.
Только сейчас я вспомнил, что про наземный КП позабыл и с ним даже не пытался установить связь. Сказалась привычка воевать без радио.
Майор долго разговаривал с кем-то по телефону.
К моему удивлению, наземный командный пункт к нам никаких претензий не имел.
— Что известно о тройке? — спросил меня Выборнов, когда я возвратился в эскадрилью.
— Как в воду канули. С фронтовых аэродромов и от наземных войск пока никаких вестей.
— Куда же они могли деться? — сокрушался Выборнов. — Неужели пощелкали «мессеры»?
— Не думаю, просто заблудились и, чтобы не попасть к немцам, взяли курс на восток…
Разговор забил шум моторов — новая группа улетела на задание.
Пыл боя у всех спал. Теперь можно спокойно разбирать свои действия.
. Оказывается, молодые летчики расстреляли все свои патроны и снаряды. Это и понятно. Самое трудное в первых боях — определить расстояние до вражеского самолета. Начинающие воевать всегда открывают огонь с больших дистанций — за 600—800 метров до подхода к цели. Действительный же огонь, огонь на уничтожение не дальше 400 метров, а наилучший — 50—150 метров.
Почему же летчики стреляют с больших дальностей? Главная причина — психологическая. Волнение, ненависть, задор, умноженные на естественное чувство опасности, порождают спешку, суету. И у новичка не хватает терпения близко подойти к противнику. В какой-то мере подводит летчика и оптическое свойство неба скрадывать истинное расстояние.
Быстрее всего можно научить летчика правильно определить дальность до цели в воздухе путем тренировки на земле. Если на аэродроме привыкнешь по отдельным деталям, частям, штрихам самолета определять расстояние, то легко будешь делать это и в вихре боя. Нужно заняться такой тренировкой.
Как только кончился разбор, ко мне подошла Тося Кирсанова и не как обычно — певуче бодро, а тихо, приглушенно доложила о готовности оружия к новому вылету. Лицо девушки было озабоченным.
— Что с вами? Не заболели?
Тося, переминаясь с ноги на ногу, ничего не отвечала. В ее больших серых глазах застыла тревога. Я повторил вопрос. Она опустила голову и робко спросила:
— Товарищ капитан, вы не знаете, где лейтенант Сачков? И еще не прилетел Младший лейтенант Карпенко… Девушки интересуются.
Как Тося ни старалась придать своему голосу строгую официальность, ничего не получалось.
В полку уже знали, что Миша неравнодушен к Тосе, она же словно его не замечала. А сейчас, когда Сачков пропал, девушка не могла скрыть своего волнения и тревоги за судьбу летчика.
— Миша прилетит, не беспокойтесь.
— Правда? — вся просияв, воскликнула Тося. Только что казавшаяся подавленной, она сразу обрела свою привлекательность, легкость. Человек живет надеждами, так зачем же их гасить?
Капитан Рогачев — свидетель разговора с девушкой, провожая Тосю взглядом, тихо напевал на свой лад слова из песни К. Симонова:
— Должен отыскаться, — поддержал я Рогачева, начальника воздушно-стрелковой службы полка, только что вернувшегося из боя, заинтересовал наш маневр, когда мы вынудили немцев драться на виражах, так невыгодных для них.
— Отвернуться на лобовой от противника — это значит показать свой хвост и быть сбитым, — не одобрил маневр Василий Иванович. — На этот раз обошлось благополучно только потому, что немцы просто не поняли вашу глупость.
Поделиться книгой: