— Участковый, иди ко мне... — тихо позвала она, испуганно озираясь. — Не бойся, мне самой страшно... чую, беда большая грядёт...

— Пишите заявление, рассмотрим, — попробовал пошутить я, но на глазах русалки показались слёзы.

— Безвинные погибнут... земля не родит... реки высохнут... страшное зло пробуждается...

Я, фыркнув, в два гребка подплыл к ней, для уточнения деталей, хотя по идее девушку сначала требовалось просто успокоить.

— Уна, скажите толком, что случилось? Только не надо вот этих ясновидческих пророчеств, их к протоколу не пришьёшь...

— Спаси нас, участковый. — Она быстро вытянула руку, и маленький перламутровый шарик скользнул мне в ладонь. Жемчужина?

— Э-э... спасибо, но...

Слова благодарности повисли в воздухе. Тихо плеснула вода, сомкнувшись над прелестной головкой, а ловить русалку в реке согласится только технически укомплектованная артель круглых идиотов, никогда не встречавшихся с водяным. Он у них то ли за мужа, то ли за отца, то ли за доброго наставника, но воспитанниц своих никому в обиду не даёт. Я пару раз встречался, дядька с юмором, но серьёзный, с глупостями приставать не рекомендуется...

Поэтому я повернул к берегу и... заорал в голос:

— Митька-а!!!

От такого вопля он драматично схватился за сердце и скорчил страдальческое лицо.

— Я убью тебя-а!!!

Теперь уже Маняша, удивлённая моим воем, соизволила повернуть голову. А поняв, в чём дело, по-девичьи прыснула в кулачок и стыдливо спрятала лицо в ладони. Нет, ну совести у обоих ни на грамм!

— Я кого просил посторожить мои вещи?! — продолжал надрываться я, стоя в рубашке, фуражке, при галстуке, в трусах и... без штанов! Ибо мои форменные брюки нагло жевала злопамятная скотина шагах в десяти на мелководье...

Сцена изъятия важной части моего костюма заняла бы ещё полстраницы, хотя бледный Митя старался изо всех сил. А в конечном итоге мимо деревни я возвращался в таком виде, словно меня жевал Кинг-Конг и выплюнул в связи с просроченным сроком годности! Хуже всего то, что по причине деликатности деревенские люди, стоя у околицы, мнение своё выражали исключительно шёпотом. Этим, собственно, вся деликатность и исчерпывалась:

— А доброго денечку, батюшка участковый! Вы-то, может, не заметили, чё у вас-то все штаны мокрые, ага...

— Ой, бабы... а у сыскного воеводы-то... Ой, мамоньки, не могу... ой, гляньте-ка, так и капает... Ой, и чёго ж я ржу, аки дура, а?

— Никита Иванович, может, подмогнуть чем? Ну, там, штаны выжать али на печку вас посадить, подсохнуть, иль одеялом лоскутным обмотать, от глаз любопытственных...

— Не болтай, народ! Видать, того антиресы следственные требоват, штоб наиглавнейший милиционер вдоль улицы лужи за собой оставлял. Видать, в энтом тайна военная есть — подумат жульё, что участковый в мокрых портках безобиден будет, а он тут их и цап за причинно место! Верноть я говорю, сыскной воевода?

Если вы думаете, что мне оставалось лишь надвинуть фуражку поглубже и пламенеть ушами, то вынужден разочаровать — на меня оно давно не действует. Ежедневное общение с нашим народом быстро гасит все лишние комплексы. Ко многим вещам начинаешь относиться проще и спокойнее, потому что если всех слушать и всякому мнению соответствовать, то лучше не жить вовсе...

— Чую, грех на мне, бабы, а тока есть от что-то эдакое в мужике, когда на нём штаны мокрые натягиваются! Вон Митька-беспутный идёт сзади, сух-сухонек, и никакого впечатления. А участковый... в облипочку... точно, грех на мне!..

Пожалуй, я поторопился сказать, что уже со всем не краснею. Даже, кажется, невольно ускорил шаг, едва не срываясь в позорное бегство, но удержался из самоуважения к чести мундира. Да и собаки деревенские наверняка бы бросились в погоню, не отгавкаешься потом...

Мой младший сотрудник всю дорогу хранил глубокомысленное молчание. Вообще-то он у нас последнее время в практическую философию всей массой ударился, может до получаса в себя уйти, и не дозовёшься. Поэтому я сам начал прощупывание почвы:

— Мить, а речушка ваша как-нибудь с речкой Смородиной связана?

— Не припоминаю, Никита Иванович, но, может статься, каким рукавом и является...

— А русалки в ней водятся?

— Русалки? — Он вскинул брови, и глаза его наполнились туманом розовых воспоминаний. — Сам-то не встречал, но парни болтали, будто бы страсть как много их! Так под водой, бесстыжие, и шарются, хоть купаться не заходи. Помню, был у нас один мужичонка, Сидор скотник, уж больно по женской линии любвеобилен и мастеровит. Не знаю, чего в нём бабы находили, а тока когда он в речку охладиться лез — русалки со всех краёв сплывались полюбоваться. Уж на что вода у нас мутная, так они поближе сунуться норовят и...

— Мить, спасибо, можно без подробностей!

— Так я ж к тому, что нравственность на селе падает!

— Ты ещё вспомни, к кому в отделение сразу пять невест с вещами припёрлись, борец с распущенностью! — строго прикрикнул я, но тут же сбавил тон: — Слушай, а жемчуг у вас здесь добывают?

— Добывают, отчего ж нет? — легко переключился он. — Как кого из купцов заезжих по ночи остановят, так и жемчуг, и парчу, и каменья всякие... много чего добыть можно. Надо тока места знать...

— Милая у вас деревенька...

— А я о чём...

Полуденное солнце грело спину, к дому подходили уже молча. Только теперь мне взбрело в голову рассмотреть его повнимательнее, без спешки и суеты. В целом изба как изба, на первый взгляд ничем таким уж подозрительным не отмечена. Крепкая, надёжная, довольно новая, свободная... Вот это действительно интересный момент. Кому и зачем стукнуло в голову строить такой хороший дом на самой окраине, а потом ещё и не жить в нём? Не то чтобы это были столь уж неразрешимые загадки, на поверку наверняка ничего таинственного не окажется, но...

Один непонятный момент всё-таки был — пока дошли до порога, я насчитал по пути ровно двадцать шесть пауков, спешащих в том же на правлении, что и мы. Причём разных — чёрных, коричневых, с детишками, зловещих, с крестом на спине, хромых, суетливых, подпрыгивающих, лохматых, неприятных... Кто нам говорил, что пауки почему-то любят этот дом? Так вот, любят — не то слово; он их словно наэлектризованный притягивает!

— Необъяснимый научной философией факт, — тщательно взвесив ситуацию, оповестил Митька.

— Спросим у Яги, — согласился я, стараясь ступать осторожнее.

Смех смехом, но давить многочисленных насекомых казалось нецелесообразным. Даже опасным почему-то... Хотя главный «сюрприз» ждал нас в доме. Представляете: открываем дверь, входим в горницу, а там на лавке, носом кверху, лежит наша бабка, и на груди у неё сидит огромный, с чайную чашку, паук! У меня аж ноги подкосились...

* * *

— Ты чего орёшь, участковый? — тихо вскинула бровки Яга, открывая один глаз.

Я не орал. Ну, может, взвизгнул чуточку... И то вряд ли. Митька метнулся во двор и вернулся с дрыном наперевес — паука гасить.

— Бабуленька, не шевелитесь — щас я ему промеж глаз бесстыжих...

— А мне поперёк рёбер, да? Брось хворостину, дурак, я ещё жить хочу, — повысила голос отчаянная эксперт-криминалистка. — Али не видите оба — совещание у нас.

— И чё лёжа-то?

— А на совещании, бывает, и вздремнёшь... Паучий язык трудный да долгий, кто знал, что вы с порога пугаться начнёте? — Бабка встала, сочувственно оглядела бледного меня и, осторожно сняв паука с груди, заботливо переселила его в закуток за печкой.

— Садись к столу, Никитушка, поговорить бы надо.

Митька за моей спиной на цыпочках двинулся к печке, коварно вздымая дубьё, но бабка не глядя, подставила ему ножку — он грохнулся и надулся. Типа вот хотел как лучше, а мы ему опять всё испортили...

— Ты уж не серди меня, касатик. Сам видишь, настроение у меня с утра не фиалками ахнет... Покуда на стол накрывать буду, сгоняй-ка во деревню, насчёт баньки вечерней договорись. И ещё, покуда вы купалися, нам староста снеди полон короб доставил, а вот соль забыл. Прикупи, надобно мне...

Когда наша домохозяйка говорит таким за душевно-проникновенным тоном, лучше послушаться. И репутация не пострадает, и нервы целее будут, и самооценка повысится — как же, уважил бабушку! Случаи «неуважения» караются быстро и разнообразно, от неизлечимого косоглазия до собачьего хвоста, не скрываемого никакими штанами. Кстати, меня бабка ещё ни разу ничем таким не наказывала, но у Митьки опыта больше, поэтому он спорить не стал. Уточнил только:

— Баньку одну на всех заказывать?

— Ясно дело, одну, — не поняла Яга. — Чё же мы по разным дворам разбредаться будем...

— Дык и я о том же, — уже от самых дверей покивал он. — Девок с самогонкою звать, али так, своей опергруппой, в узком кругу поплещемся?

В определённых ситуациях наша бабуля тормозит... Ей просто в голову не приходит, что этот умник давно не идёт на открытый конфликт, но здорово поднаторел в эзоповом языке. Это он наверняка у Шмулинсона нахватался, ещё чуть-чуть — и именно наш Митя стяжает славу первого лукошкинского интеллигента. За дверью быстро стихли его удаляющиеся шаги...

— Никита, а чего ж он имел в виду-то?

— А кто его, начитанного, разберёт, — не вдаваясь в подробности, соврал я, но бабка упёрлась, пришлось уточнить: — С девками и самогонкой — это когда глобальная расслабуха, так обычно бандиты и депутаты свои достижения отмечают. А мы в узком кругу, следственным коллективом, вы в одном тазике, мы с Митькой в другом, ну и...

— Нешто вы с Митенькой в одном тазу поместитесь? Чёй-то сомнительно мне будет...

— Вы хотели о чём-то серьёзном поговорить! — с нажимом в голосе перебил я.

— О пауках...

— Точно, их слишком много. Давайте решим это дело со старостой и переедем на новую квартиру.

— Нет, участковый, не всё так просто... — Яга посмотрела сквозь меня каким-то пустым взглядом, и я понял, что сказка про отдых в деревне приказала долго жить. В последний раз у бабки были такие глаза, когда мы с ней стояли ночью перед воротами отделения, а на противоположном конце улицы зловеще вырисовывался силуэт Кощея Бессмертного... — Что он вам рассказал?

— Кто, паук, что ли? Так ить он ни человек, ни зверь, ни птица, а насекомое будет — речи своей не имеет, в рассказы не пускается.

— А о чём вы тогда совещались? — несколько недопонял я.

— Ты о пауках ли много знаешь? — вопросом на вопрос откликнулась наша эксперт-криминалистка. — Необычное энто существо, чудное, на человека страх беспричинный навевает. Кусачих-то пауков у нас и нет, поди, а всё одно люди боятся. Как думаешь, почему?

— Ну-у, логических причин несколько...

— Потому, что в сети паучьи живность разная летит, тем они и пропитаются. Не любит человек сетей... И невдомёк ему, что пауки паутиной своею нечто запретное для глаз любопытных прячут. Вот о том и совещалися...

— В смысле, они здесь, в доме, что-то прячут? — окончательно запутался я.

— Прячут, — заговорщицки скрипнула зубом Яга.

— А что именно?

— Не ведаю.

— Не признаются?

— Никитка, ты уж дурачка-то из себя не строй... И из меня на склоне лет дуру законченную не делай. Я кому объясняла, что пауки толком разговаривать не могут? Что уразумела — поняла, а детали да улики тебе самому искать придётся, ты ж у нас сыскной воевода...

Пока она быстро выкладывала из берестяного короба припасы, я мысленно взвешивал всю полученную за сегодня информацию. И тянула она лет на десять с конфискацией, ибо, во-первых, в сказки я не верю, во-вторых, уцепиться особо не за что, а в-третьих, интуиция говорила, что цепляться как раз-таки и надо! Недаром незабвенный Шерлок Холмс утверждал в своё время, что самые таинственные и мрачные преступления свершаются именно в сельской местности. Пришлось между кашей и чаем рассказать бабке всё...

— Итого на данный момент мы имеем ряд негативных, но не обязательно связанных друг с другом фактов. Попробую перечислить... Мы поселены в очень одиноком доме, где почему-то собираются толпы пауков и имеют свои секреты. Ночью я видел человека в чёрном. За рощицей, близ реки, расположен терем опального боярина Мышкина, невдалеке от забора которого мною же были обнаружены подозрительные следы. Русалка Уна передала в устной форме тревожное сообщение о грядущем теракте в виде конца света и вот эту жемчужинку. Я ни чего не упустил?

— Бабуль, вы тут соли просили. — В горницу шагнул раскрасневшийся Митька и торжественно водрузил на стол полотняный мешочек. Как я уже упоминал, соль была грязно-серого цвета...

— Вот энто и есть факт упущенный, — важно резюмировала Яга.

Цвет соли! Я автоматически сделал пометку в блокноте, момент действительно странный.

— А почему она такая... грязная?

— Дык это ж... — бодро начал объяснять наш младший сотрудник и запнулся. Почесал в затылке, покумекал, сунул в мешочек палец, облизал его, выразил недоумение всей рожей... — Дык я и говорю: какая разница-то? Солёная ведь!

Я вопросительно кивнул Яге: а в самом деле, какая? Моя домохозяйка ответила не сразу. Взяла щепотку, перетёрла в хрустящих от артрита пальцах, зачем-то понюхала, сморщилась и сыпанула с пол чайной ложки в чашку с водой. Размешала хорошенько, после чего и продемонстрировала мне:

— Любуйся, участковый!

А на что любоваться-то? Соль, естественно, растворилась без следа, но сама вода стала грязной и мутной, на её поверхности плавали какие-то крошки...

— Вы в том смысле, что кто-то продаёт пищевые продукты с нарушением санитарно-гигиенических норм? — неправильно предположил я.

— Соль энта не природная, грязная, потому как с могильной землёй смешана. Митенька, и на каком же кладбище ты такое купил?

— Ну... это... у маменьки взял...

* * *

А знаете, вот именно в такие значимые (я бы даже сказал, трагедийные) минуты, когда, по идее, надо бы собраться, уверенно сжать в тяжёлый кулак все лишние эмоции, задавить червя сомнений и рубануть гордиев узел проблем мечом железной логики, я... Просто выдыхаюсь от одной длины собственных мыслевыражений. Всё-таки хорошо, что милицейская школа написания протоколов учит оперировать короткими и ясными формулировками.

Я обычно так и веду свои дневниковые записи, однако в последнее время слишком много философов вдруг развелось. Или, правильнее сказать, один кое-кто тут умничает постоянно. А y меня от этого уже комплексы в рост пошли! Тоже, что ли, у Кнута Гамсуновича какую-нибудь научную книжку попросить, почитать на досуге...

— Никита Иваныч, так я её... сбегаю, арестую!

Может, зря Горох настоял на нашем отдыхе в деревне? Работали бы без спешки, в прежнем режиме. В Лукошкине, как говорится, уже и стены помогают. А здесь всё равно никто не даст расслабиться, вечно чего-то хотят, домогаются, лезут под руку...

— Я говорю: мне арест самому, по-родственному, произвести али всё-таки вам посолиднее будет?

И, самое главное, Олёна ничего не пишет! Я надеюсь, она хоть до места нормально добралась? Понятно, что в нашем царстве уровень почтового сервиса оставляет желать лучшего ещё лет эдак на триста — четыреста. Ни конверты, ни марки ещё не изобретены, с грамотами, указами и письмами носятся запылённые царские гонцы, верхом, при сабле, с правом смены лошадей в каждом крупном населённом пункте. О чём это я? Ах да... скучаю, сердце жмёт, надо было всё-таки жениться. Плюнуть на государеву волю и жениться. С проблемами как-нибудь разобрались бы по ходу, а тут...

— Да, Митя! Что тебе?

От моего грозного окрика он стушевался и отступил. Я покосился на Ягу, та деликатно постучала пальчиком себе по лбу.

— Это намёк?

— Никитушка, ты бы вернулся к нам, а? И на парня зря голос не повышай, он от тебя битый час ответу дожидается. Разрешения просит родную маменьку заарестовать.

— Чего?! — обомлел я.