Она набрала код на машине, пошепталась с соседкой, сидящей в такой же ячейке.

На передачу дел дается неделя. У Николая обратный билет уже на руках, задержаться он не имеет никакого права - кончается срок решения высокой инстанции о пребывании за рубежом товарища Н., и только оттуда, с небес, может снизойти новое решение. На один раз. Раз-решение. Если приеду на четыре дня позже, останется три - на все-про-все, этого мало, катастрофически мало. Иного же не дано - советские могут летать только самолетами Аэрофлота.

- Нет, молодой человек, не везет вам, и на следующий забито, - подняла на меня глаза девушка в синем.

Молодой человек. Все молодым называют, а мне уже сорок пять. Полсрока, а может и больше.

- Что делать будем? - с таким вздохом спросил я у нее, словно свидание назначал, а не билеты выкупал.

- Включу-ка я вас в лист ожидания на оба рейса, дня за три подойдите, как раз моя смена будет с утра. Следующий, пожалуйста!

За три дня - это пятница, опять доверенность выписывать, ловить чековую книжку в бухгалтерии да еще успеть телексом предупредить Николая, чтобы встречал.

Появились и другие, негаданные проблемы. Новая, незнакомая ранее ситуация была полна неожиданностями. Оказывается, есть и продается система очистки и фильтрации питьевой воды "Ручеек", без нее, как без рук в тропиках, она и компактная, она и надежная, только где ее взять? Как же без нее обходится Николай с семейством? Или "Ручеек" у них журчит? Не повезут же они его обратно? Может нам оставят?

Багаж. Во что укладывать барахло - штаны, рубашки, подушки, платья, простыни, одеяла, посуду, вилки, ложки, утюг, кипятильник?.. Вес давно превратился в перевес, похоже, что человек только и живет, чтобы обрасти бесконечным количеством хлама да потуже набить живот.

А книги? Что делать в тропиках без Пушкина? Вопрос не праздный, есть ли там библиотека? Размышления у книжных полок привели к переоценке ценностей - поэзия получила предпочтение перед прозой, на весах души ее грамм значительно концентрированней.

А дневники, записи, начатое и неоконченное, задуманное и ждущее своего светлого часа? Плох тот солдат... тот журналист, который не мечтает о своей книге. Чемодан блокнотов, тетрадок, отдельных листочков не сдашь в багаж, вдруг пропадет - и исчезнет невосстановимое прошлое моей жизни.

Поезжайте налегке, начните жизнь сначала, там все купите, оттуда привезете, советовали друзья. Кстати, о друзьях. Пролистал записную книжку с адресами и телефонами и подсчитал, что если позвать всех, с кем следовало бы попрощаться, то получается восемьдесят три человека, а по минимуму - человек сорок.

Просмотрел еще раз - этого обязательно, потому что друг, этого нужно, потому что нужный, этого необходимо, потому что... Может друг обождет, обойдется, он поймет, он же друг... Стоп! Вот так и разъедается нравственность ржавчиной расчета.

Попрощаться надо и с родными. И с теми, кто жив, и с теми, кого нет.

Мы прошли с цветами в руках мимо конторы, мимо стенок колумбария, мимо поляны в одинаковых, как строй солдат, рядах квадратных серых плит захоронения "афганцев", не вернувшихся с войны в мирное время, и чем дальше по аллеям кладбища, тем глуше становились звуки города, словно серая вата неба обволокла черные ветви деревьев, повисла на металлических прутьях изгородей, впиталась в слипшийся от сырости жухлый покров опавших листьев. И запахи здесь иные, чем в городе - земляные, гнилые, естественные.

Пока Алена ходила за водой с пол-литровой стеклянной банкой, я привел в порядок Наташину могилу - расчистил цветник, протер доску с портретом. Потом мы постояли в молчании недолгое время.

Кузнецов Михаил Степанович и Кузнецова Наталья Михайловна. Две даты и черточка между ними, в которую вместилась вся жизнь. Отец - деревенский подпасок, комсомолец, громящий кулаков и храмы, рабфаковец, грызущий гранит наук, солдат, проливавший кровь на войне, директор небольшого завода. Классический пример строителя социализма. Женился на деревенской, пришедшей в город во время великого голода тридцатых, заставил жену выучиться грамоте, поднял на ноги детей: дочка - красавица, сын - мастер спорта. И умер. В одночасье. Может и вовремя, в счастливом неведении, что после смерти его вдова еще десять лет ждала квартиру - некому было похлопотать, что дочка с трудом зацепилась за край жизни после операции на легком, и все-таки ее столкнули в пропасть, что сын превратился в алкоголика. Получается, что итог не только твоей жизни должен быть хорошим, но и детей твоих и внуков, и потомки живут не ради себя, а ради предков своих и будущего. А какой итог ждет нас с Аленой, с чем уйдут наши старики? Не так-то много им осталось, все может произойти, когда нас уже здесь не будет.

На обратном пути, тревожно озираясь, нам перебежала дорогу черно-бело-рыжая кошка. Я незлобно посетовал на плохую примету и трижды переплюнул через левое плечо.

- В церковь так и не зашли, - укоризненно сказала Лена. - Ну-ка, поехали сейчас же. Церковь "Всем скорбящим радости", где служатся панихиды в марте по Анне Ахматовой, еще не была освещена, но уже мерцали огоньки затепленных лампад и, потрескивая, оплавляясь свечи перед иконами. Поставили и мы свои перед Николаем-чудотворцем, истинно русским святым. Он смотрел на нас добрыми печальными глазами, благословлял правой рукой, а в левой держал священное писание, раскрытое на странице, где на старославянском было начертано изречение. Непонятные, но узнаваемые буквы похоже складывались так: во все времена будет учение Его и много людей потерянных обретут веру свою...

Недаром хмурилось небо целый день - пошел первый зябкий снег, словно кто-то швырял пригоршнями мелкую белую крупу, сеял снег, которого нам так будет не хватать в тропиках...

- Что за безобразие,

уезжают в Азию,

дикие народы

ждут уже полгода.

Скажем на пороге

да хранят вас боги:

Будда с Богородицей

и Аллах с Кораном,

Шива и кто водится

в небесах как главный.

Там не зазнавайтесь

в снег ли, под дождем

только возвращайтесь,

мы вас очень ждем!

С таким тостом первым поднял бокал наш застольный поэт и бард Сергей Владимов.

- Ура!.. Горько!.. - закричали гости. Полный дом, еле усадили. Действительно, как на свадьбе. Только если свадьба вершится по отработанному веками ритуалу, то за нашим столом течение встречи поначалу замедлялось заводями молчаливых пауз, лишь попозже зашумел перекат мелких разговоров, зазвучали напутствия.

Запомнилось, как хорошо сказала Аленина подруга:

- Будь мудрой, как сова, и верной, как собака.

И подарила Ленке два брелочка - пучеглазую сову и желтого пу- делечка.

Достали гитару, пели, и растаял ледок отчуждения, и распустились узелки нервного напряжения, все-таки люди - хорошие, если бы не жизнь...

Глава девятая

Побаливала голова. Где же я вычитал эти строки: "Он проснулся тем утром, когда воздух казался сухим, а вода - вкусной." Это про меня и про то утро.

- Сегодня можешь получить служебные паспорта, я договорился, - порадовал меня кадровик. - Давай-ка твой серпастый, молоткастый. И супруги тоже.

Хотелось пить. Чего он тянет? Очки напялил, переворачивает лист за листом. Мой отложил, взялся за Ленкин, опять мой взял.

- А ведь тебе летом сорок пять исполнилось, - задумчиво протянул он. - Когда начали оформлять твои документы, помнишь, почти год назад, тебе еще не было сорока пяти, а теперь есть.

- Летит времечко, - с бессмысленной улыбкой подтвердил я.

- А вот тут, на последней страничке указано, что по достижении сорока пяти лет в паспорт должна быть вклеена новая фотография владельца. И супруге твоей скоро такая же процедура предстоит. Не дадут вам служебные паспорта, пока фотографии новые не вклеите, ясно? Так что ноги в руки и вперед.

Рукам было явно не до ног - налились свинцовой тяжестью.

А что делать, куда деваться?

Позвонил Алене, благо застал ее дома. Договорились, что встретимся у метро. Есть там фотоателье.

...Фотоаппарат с тусклым глазом объектива в окончании положенной набок ребристой пирамиды черной гармошки прикрыт тем ной накидкой и покоится на тяжелой треноге. Мы с Аленой стоим рядом с ним, софиты дежурного освещения высвечивают павильон фотоателье, стулья, выстроенные вдоль стены, большое тусклое зеркало в тяжелой раме и толстые плюшевые портьеры. Когда их раздергивают, то входящего в павильон как бы вталкивает поток пыльного света...

Я когда-то видел эту картинку, я был здесь, может быть во сне, может в другой жизни, но голова соображает туго.

- У нас к вам просьба, - объяснил я ситуацию стоящему за треногой.

Он поднял очки на залысины лба, бледное, отечное лицо, бледно-голубые глаза с белками в желтых прожилках. Выслушал с кривой усмешкой.

- А что я могу сделать, - развел руками. - Фотографировать на паспорт разрешено только определенным ателье, каким - не знаю, идите, ищите, у меня есть своя инструкция, как жить, и я никак не могу ее нарушать. Кроме того, есть сроки - три дня. Кто вам будет работать сверхурочно?

- Помогите, пожалуйста. Я оплачу. Можно без квитанции, только помогите.

Черт, были бы под рукой сувениры какие-нибудь.

- Нет, нет и нет... Хотя... Там телефон - звоните начальству, пусть дает разрешение, пусть торжествует равенство.

- Может быть вы и правы, инструкция создавалась на период обмена паспортов с целью избежать некачественного изображения владельца паспорта, - объяснил мне по телефону равнодушный женский голос.

- Но не я ее писала, не мне ее отменять. Извините, меня вызывают.

Я повесил трубку.

Вернулся в павильон.

- Она сказала, что инструкция устарела, она сказала, что я прав, сказала, что если вы согласны, то можно... в виде исключения...

Таким я и вышел на фотографии - с запавшими от головной боли глазами, загнанный, словно прожил не сорок пять, а все шестьдесят, таким и буду выглядеть навсегда для всех тех, в чьи руки попадет мой паспорт.

Повезло в другом - выкупил авиабилеты на понедельник. Ну, вот, а вы боялись, улыбнулась мне девушка в синем. Симпатичная...

Фото были готовы только вечером, и в паспортный стол отделения милиции я попал с утра в субботу.

Веселый красноносый майор Дудкин внимательно выслушал меня, закивал плешивой головой.

- Сейчас сделаем, какие тут проблемы - карточку вклеить, да штамп поставить. Клавдия Васильевна! - закричал он в другую комнату.

Молчание в ответ.

- Не отвечает, - удивленно посмотрел на меня Дудкин. - Придется самому идти... Это я мигом, вы обождите...

Вернулся он минут через пятнадцать-двадцать, красный, взъерошенный. Сел, отдуваясь:

- Вот ваш паспорт, держите крепче. А супруга пусть зайдет лично. Иначе не получается.

Вернулся домой, объяснил Алене, та поворчала, но собралась и уехала.

Прошел час.

Прошел другой.

Протянулся третий.

Лены не было.

Через четыре часа звонок в дверь. Ее звонок - длинный и короткий, как тире и точка. Наконец-то.

Вошла.

На вопросы не отвечала. Молча разделась, молча стянула сапоги, молча прошла на кухню, села на табуретку, уставилась в окно. Я стоял рядом с ней, растерянный.

Неожиданно лицо ее исказилось судорогой. Слезы градом.

Прорвало.

- Что я ей сделала? - захлебываясь, безутешно зарыдала она. Что-о-о?!

- Кому? Объясни толком.

Дудкин, веселый красноносый майор, ушел куда-то по делам, а Клавдия Васильевна, что из другой комнаты, взяла Аленин паспорт и тоже ушла. Алена просидела три часа, не зная, к кому обратиться. Наконец-то, явился Дудкин, совсем веселый, совсем красноносый. Клавдия Васильевна как в воду канула, и ключ от сейфа, где лежал заветный паспорт, канул с ней. Веселый Дудкин сказал, что теперь только в понедельник, если, конечно, Клавдия Васильевна явится на службу.

В понедельник в девять утра мы стояли у дверей паспортного стола.

Клавдия Васильевна пришла в четверть десятого. Бровью не повела в нашу сторону.

- Вот баба, - покрутил головой веселый красноносый майор Дудкин, отдавая паспорт Алене. - От зависти лопнуть готова, что некоторые заграницу ездят.

Не знаю, как Лена, но мною овладело полное равнодушие, не торопясь, с бессветным безразличием я съездил на работу, получил паспорта, аттестат, документы на оплату груза, просидел короткое застолье - Аленины и мои родители, Юля с Димой, мой Сережа, маленький Алешка.

И только когда подогнали такси к дому, когда вышли на улицу, где разыгралась настоящая метель, выл ветер и мать запричитала в голос, по-деревенски, ой, родные мои, ненаглядные, ой, сынок, кровиночка моя, ой, невестушка, светик мой, не увидимся мы больше никогда, прощайте навсегда, простите нас, не поминайте лихом, ой... - что-то дрогнуло у меня в душе, защемило сердце.

Прощай, мама, прощай, отец, прощайте, родные, прощайте, друзья, прощай, родная земля, простите нас...

Глава десятая

Но просто отпустить родная земля не могла.

Наши паспорта с таможенными декларациями надолго задержались на столе перед женщиной в серой форме. Ее лицо с непроницаемыми светло-голубыми глазами слегка подсвечивалось белым холодом монитора, по которому медленно двигалась картинка содержимого нашего багажа.

Пропустила все молча, без замечаний. Пункт за пунктом прошлась по декларации, перевела глаза на Алену и внимательно рассмотрела, словно обыскивала, ее уши, шею, руки.

Изрекла наконец:

- Стоимость ваших украшений - кольца, серьги, кулон, цепочка - превышает разрешенную.

Я тоже уставился на Ленкины фамильные драгоценности. Фамильные не в ироническом, а в прямом смысле этого слова: кроме обручального, на другой руке золотое колечко с изумрудиком - дар бабушки, переходящий из поколения в поколение Борисовых, сережки с маленькими бриллиантиками - подарок моей матери и мой презент ей к свадьбе - медальон на цепочке.

- Извините, но нас пригласили перед отъездом на собеседование, - попытался я объясниться, - и там многие интересовались, что разрешается провозить и именно из ювелирных изделий.

Товарищ инструктор твердо сказал нам, что все эти вещи в пределах допустимого.