Перевод В. Брюсова

Из книги «Календарь»

(1894)

Декабрь

— Откройте, люди, откройте дверь мне! Стучусь в окно я, стучусь в косяк. Откройте, люди! Я — зимний ветер, Из мертвых листьев на мне наряд. — Входи свободно, холодный ветер, Живи всю зиму в печной трубе; Тебя мы знаем, тебе мы верим, Холодный ветер, привет тебе! — Откройте, люди! Я— неустанный, В неверно-серой одежде дождь. Я чуть заметен в дали туманной, На фоне неба и голых рощ. — Входи свободно, дождь неустанный, Входи, холодный, входи, глухой! Входите вольно, дождь и туманы, Есть много трещин в стене сырой. — Откройте, люди, дверные болты, Откройте, люди! Я — белый снег. Все листья, ветер, в полях размел ты, Плащом я скрою их всех, их всех. — Входи свободно под крики вьюги И лилий белых живой посев Разбрось щедрее по всей лачуге До самой печи, о белый снег! Входите смело, снег, дождь и ветер, Входите, дети седой зимы! Мы, люди, любим и вас и север За скорбь, что с вами познали мы!

Перевод В. Брюсова

Из книги «Лики жизни»

(1899)

На набережной

Там, в ландах, к жизни мирной и оседлой Привыкли люди. В крепких и простых Суконных платьях и сабо своих Они шагают медленно. Средь них — О, жить бы мне в Зеландии той светлой! Туда, где, отразив закат, Заливы золото дробят, Я плыл немало лет подряд. О, жить бы там,— У пристани, где спят суда, Свой бросить якорь навсегда Тому, кто долгие года Плыл по волнам! К надежным зыбким в те края, Смирив гордыню, путь направил я. Вот славный город с тихими домами, Где кровля каждая над узкими дверями На солнышке блестит, просмолена. Вверху колокола, с рассвета до темна Так монотонно Плетут все ту же сеть из тех же бедных звонов. Я плыл по дальним рекам, что суровы И горестно-медлительны, как вдовы. Свеж будет уголок чудесный, Что станет в чистоте воскресной Служанка старая держать, Где стену будет украшать В тяжелой золоченой раме С причудливой резьбой, с церковными гербами Ландкарта Балеарских островов. А на шкафу, — о, моря зов! В бутылку спрятана умело, Расправив крылья парусов Из лоскутков, по ветру смело Плывет малютка каравелла! Я миновал в ночном звенящем гуле Теченья мощные, что землю обогнули. Вблизи канала, в кабачке, Я, как обычно, в час вечерний Усядусь и увижу вдалеке На мачте корабля свет фонаря неверный: Горит, как изумруд, его зеленый глаз… Я из окна увижу в этот час Шаланд коричневых и барок очертанья В огромной ванне лунного сиянья. Листва над синей пристанью темна И в дремлющей воде отражена… Недвижен этот час, как слиток золотой. Ничто не дрогнет в гавани. Порой Лишь парус там, над сонною волной, Чуть заполощет, но повиснет вскоре В ночном безветрии… О, море, море! Неверное и мрачное, оно Моею скорбью до краев полно. Уж десять лет, как сердце стало эхом Бегущих волн. Живу и грежу ими. Они меня обворожили смехом, И гневом, и рыданьями своими. О, будет ли под силу мне Прожить от моря в стороне? Смогу ли в доброй, светлой тишине Забыть о злом и ласковом просторе, Жить без него? О, море, море! Оно живительной мечтой Согрело ум холодный мой. Оно той гордой силой стало, Что голову мою пред бурей поднимала. Им пахнут руки, волосы и кожа. Оно в глазах моих, С волною цветом схожих. Его прилив, отлив его — В биенье сердца моего. Когда на небе золотом и рдяно серном Раскинула эбеновый шатер Царица-ночь, возвел я страстный взор За край земли, В такой простор безмерный, Что до сих пор Он бродит в той дали. Мне часа каждого стремительный удар, И каждая весна, и лета жар Напоминают страны Прекрасней тех, что вижу пред собой Заливы, берега и купол голубой В душе кружатся. И сама душа С людьми, вкруг бога, вечностью дыша, Кружится неустанно, А в старом сердце скорбь С гордыней наравне — Два полюса земных, живущие во мне. Не все ль равно, откуда те, кто вновь уйдет, И вечно ль их сомнение грызет, В душе рождая лед и пламя! Мне тяжело, я изнемог, Я здесь остался б, если б мог. Вселенная — как сеть дорог, Омытых светом и ветрами. И лучше в путь, в бесцельный путь, но только в путь, Чем возвращаться в тот же дом и, за трудом Одним и тем же сидя вечерами, В угрюмом сердце ощутить Жизнь, переставшую стремленьем вечным быть! О, море, нескончаемое море! О, путь последний по иным волнам В страну чудесную, неведомую нам! Сигналы тайные ко мне взывают, Опять, опять уходит вдаль земля, И вижу я, как солнце разрывает Свой золотой покров пред взлетом корабля!

Перевод Ю. Александрова

Опьянение

Здесь бочки в сумраке подвальной тишины Вдоль каждой выстроились низенькой стены. Умельцы, что суда резьбою украшали, Имперские гербы на них повырезали. В их сонных животах бродила мысль о тех, Кто пьет, уверенный, что крепко пить — не грех. Орлы, когтящие священный шар державы, По ним раскинули большие крылья славы. Отверстья окружал затейливый венец. В их твердом дереве, тяжелом как свинец Примешивался дуб к старинной сикоморе. С огнем столетних вин таилось в каждой поре Все, прежде бывшее и солнцем, и цветком, И сладкой ягодой, и теплым ветерком, И воскресавшее среди веселий рдяных В разгуле вечеров неистовых и пьяных. Чтоб, доброго вина вдохнув густой букет, Узнать блаженства вкус и цвет, Бездумно я зашел под низкий свод подвала. А там, по затененным уголкам, На полках скопище стеклянное стояло — Стаканы дедовские и бокалы; Ухмылкам рож лепных под потолком Поклоном отвечал горбатый гном В своем остроконечном колпачке; Дубовый фавн плясал на рундуке… Сквозь дверь открытую увидел я вдали Постройки порта, доки, корабли И гору, где страда кипела, Где новый урожай созрел для винодела. Работа летняя, горячая, в поту Веселья страдного, в лиловом тяжком зное, Объединила тех, кто трудится в порту, И тех, кто нам вино готовит молодое, Перебираясь от куста к кусту, Где между листьев пурпурные кисти, — В шуршащую и золотую густоту Пышнейших лоз они по плечи погружались. Пучками света гроздья мне казались. Всему, чем этот рейнский край богат, Дает и жизнь и счастье виноград. Ему во славу зелена гора, И парни веселы, и радует жара, И по реке суда плывут в ночные дали, Чтоб гроздья звездные над ними полыхали. У двери погреба, где свет мешался с тенью, впивал мой ненасытный рот Всю мощь и торжество, что обретает тот, Кто благодатному поддастся опьяненью. Расширилась душа— легко, свободно, пьяно! Я пил из небывалого стакана, А он был выточен, огромный, — из огня. Какой-то чудный хмель насквозь пронзил меня, И вот — ушла из мышц последняя усталость, Когда по лиловеющим холмам, По тянущимся вдаль густым лесам Все существо мое волною растекалось, Чтоб этот мир — реки могучее движенье И замки над рекой в рубцах от войн и гроз — Обрел во мне свое преображенье И в мысль и в плоть мою необратимо врос. Так я любил его — прекрасный, зримый, вещный, Со мною слившийся, и был так жадно рад, Что вдруг почувствовал, как сердце бьется в лад Приливам и отливам жизни вечной; Вот мышцы рук своих, суставы пальцев сжатых Узнал я в лозах узловатых, А глыба воли твердой и крутой Взнеслась — и сделалась горой. И в этом бытии, что все объединило, Мои пять чувств зажглись такою силой, Так много стали знать и мочь, Как будто кровь моя его впитала мощь. Я попросту зашел под низкий свод подвала, Чтоб из веселого граненого бокала Хмельного пламени испить, Что в старых винах чутко спит. Но опьянение в меня вселило бога: Расплавив мир в огне души моей, Оно открыло мне, как плоско и убого О счастье мыслил я в обычной смене дней.

Перевод Н. Рыковой

Из книги «Буйные силы»

(1902)

Полководец

В нем воля с гордостью слились, а лик надменный В спокойствии таил пыл страсти дерзновенной, И нация за ним едва поспеть могла, Следя, как закусил конь славы удила. И кровь и золото его завоеваний Всем ослепляли взор, мутили ум заране. С ним каждый мнил себя участником побед, И матери в слезах, как бы свершив обет, К нему вели детей безмолвно и сурово Под пули и картечь в дни ада боевого. Ров, ощетиненный штыками, грозный строй, В потоптанных полях остатки жалкой жатвы, Подвижные каре, пружины взлет стальной Для страшного толчка, гнев, бешенство и клятвы, И там, на высоте им занятых холмов, Разверстых пушек пасть и канонады рев. Приказ! И с этих пор — один — он стал толпою. Он движет, он ее бросает к бою; Душой огромною, жестокой он сдержать Ее готов или отбросить вспять, — И жест его в закон себе вменяет всякий. Вот слышится галоп отчаянной атаки: Пронзительный рожок, коней тяжелый скок, На древке стиснутом трепещущий флажок, Проклятья, возгласы и залпы в беспорядке. Сшибаются полки, удара длится гул, И вдруг — спокойствие, как будто бой уснул И захлебнулся вой ожесточенной схватки. Он смотрит. Взор горит, и выпрямился стан. В разгаре боя им уже составлен план, Продуманный и утонченный, В мечтах победой завершенный. Противник вовлечен в водоворот, В его стремительный и дерзостный расчет. Гремят орудия, дым бродит на плацдарме. Он видит там, внизу, двух столкновенье армий И выжидает миг, когда внести в пожар Удар. О, торжествующий молотобоец славы, Кузнец истории надменно-величавый! Он жизнь, он смерть, он горе всем несет, Кровавою рукой судьбы он выю гнет, И если яды тирании Должны при нем созреть, как гроздья золотые, — Пусть! Он сияет весь. Его душа Родилась, гордостью трагической дыша. Все верят в мощь его, и славят все с любовью Того, кто ширь полей чужой забрызгал кровью. Пустынные поля, где столько душ во тьму Ушло, где столько тел, раскинув ноги, руки, Смертельно раненных, теряют силы в муке, — Богатой жатвою вы кажетесь ему! Он бросит слово лишь — короткое, простое,— И вот решается судьба любого боя. Тот, кто сошелся с ним, — заране побежден И растворился в том, что замышляет он. Лишь он появится — и, ужаса полны, Враги, ломая строй, бежать обречены. Их стойкость гибнет вмиг, лишь загрохочут пушки, Везде мерещатся им страхи и ловушки, И вопли трусости уже звучат кругом. На поле битв слышны в безумии ночном Лишь стоны, жалобы с проклятьями, слезами И топот бегства под клинками. Он обожанием и страхом окружен. Прославить, и столкнуть, и возвести на трон — Вот роль его, а власть — предел его желаний. Всем миром признан он и без коронований, Епископских тиар и пышных алтарей; И тайной своего существованья Он облекает мирозданье Как бы огнем лучей. На всех его путях — и смерть и возрожденье; Как Шива, рушит он и возрождает вновь, И эта тень в веках нисходит по ступеням, Поправ пятой цветы и льющуюся кровь.

Перевод Вс. Рождественского

Трибун

Как мощных вязов грубые стволы, Что деды берегли на площади соборной, Стоит он между нас, надменный и упорный, В себе связав безвестных сил узлы. Ребенком вырос он на темных тротуарах Предместья темного, изъеденного злом, Где каждый, затаив проклятья, был рабом И жил, как под замком, в тюрьме укладов старых, В тяжелом воздухе мертвящего труда, Меж лбов нахмуренных и спин, согбенных долей, Где каждый день за стол садилась и нужда… Все это — с коих пор! и это все — доколе! И вдруг — его прыжок в шумящий мир борьбы, Когда народ, сломав преграды вековые И кулаки подняв на темный лик судьбы, Брал приступом фасады золотые, И, с гневом смешанный, шел дождь камней, Гася по окнам отблески огней И словно золотом усыпав мостовые! И речь его, похожая на кровь, На связку стрел, разрозненных нещадно, И гнев его, и ярость, и любовь, То вместе слитые, то вьющиеся жадно Вокруг его идей! И мысль его, неистово живая, Вся огневая, Вся слитая из воли и страстей! И жест его, подобный вихрю бури, В сердца бросающий мечты, Как сев кровавый с высоты, Как благодатный дождь с лазури! И стал он королем торжественных безумий, Всходил и всходит он все выше, все вперед, И мощь его растет среди восторгов, в шуме, И сам забыл он, где ее исход! Весь мир как будто ждал, что встанет он; согласно Трепещут все сердца с его улыбкой властной; Он — ужас, гибель, злоба, смерть и кровь; Он — мир, порядок, сила и любовь! В нем тайна воли одинокой, Кующей молоты великих дел, — И, полон гордости, что знают дети рока, Он кровью вечности ее запечатлел. И вот он у столба распутья мирового, Где старые пути иным рассечены, Которым ринутся искатели иного К блистательной заре неведомой весны! Он тем уже велик, что отдается страсти, Не думая, всей девственной душой, Что сам не знает он своей последней власти И молний, вверенных ему судьбой! Да, он — загадка весь, с не найденным решеньем, И с головы до ног он погружен в народ, Что, целен и упрям, живет его движеньем И с ним умрет. И пусть, свершив свой путь, пройдя подобно грому, Исчезнет он с земли в день празднеств иль стыда, И пусть шумит за ним иль слава, иль вражда, Пусть новый час принадлежит другому! Не до конца его друзья пошли На пламенный призыв пророческого слова. И если он исчез, то чтоб вернуться снова! Его душа была в грядущем, там, вдали, В просторах моря золотого. Отлив, пришедший в свой черед, Ее на дне не погребет! Его былая мощь сверкает в океане, Как искр бессчетность на волнах, И в плоть и кровь вошел огонь его мечтаний, И истины его — теперь во всех сердцах!

Перевод В. Брюсова

Банкир

Он — в кресле выцветшем, угрюмый, неизменный, Немного сгорбленный; порывистым пером Он пишет за своим заваленным столом, Но мыслью он не здесь — там, на краю вселенной! Пред ним Батавия[14], Коломбо и Капштадт, Индийский океан и гавани Китая, Где корабли его, моря пересекая, То с бурей борются, то к пристани спешат. Пред ним те станции, что строил он в пустынях, Те иглы рельс стальных, что он в песках провел По странам золота и драгоценных смол, Где солнце властвует в просторах слишком синих; Пред ним покорный круг фонтанов нефтяных, И шахты темные его богатых копей, И звон его контор, знакомых всей Европе, Звон, что пьянит, зовет, живет в умах людских; Пред ним властители народов, побежденных Его влиянием: он может их рубеж Расширить, иль стеснить, иль бросить их в мятеж По прихоти своих расчетов потаенных; Пред ним и та война, что в городах земных Он, как король, ведет без выстрелов и дыма, Зубами мертвых цифр грызя неутомимо Кровавые узлы загадок роковых. И, в кресле выцветшем, угрюмый, неизменный, Порывисто чертя узоры беглых строк, Своим хотением он подчиняет рок, — И белый ужас в рог трубит по всей вселенной! О, золото, что он сбирает в разных странах, — И в городах, безумствующих, пьяных, И в селах, изнывающих в труде, И в свете солнечном, и в воздухе — везде! О, золото. крылатое, о, золото парящее! О, золото несытое, жестокое и мстящее! О, золото лучистое, сквозь темный вихрь горящее! О, золото живое, Лукавое, глухое! О, золото, что порами нужды Бессонно пьет земля с Востока до Заката! О, злато древнее, краса земной руды, О вы, куски надежд и солнца! Злато! Злато! Чем он владеет, он не знает. Быть может, башни превышает Гора накопленных монет! Но все холодный, одинокий, Он, как добычу долгих лет, С какой бы радостью глубокой Небес охране вековой Доверил самый шар земной! Толпа его клянет, и все ему покорны, Ему завидуя. Стоит он, как мечта. Всемирная алчба, сердец пожар упорный Сжигает души всех, его ж душа — пуста. И если он кого обманет, что за дело! Назавтра тот к нему стучится вновь несмело. Его могущество, как ток нагорных вод, С собой влечет в водоворот (Как камни, листья и растенья) Имущества, богатства, сбереженья И малые гроши, Которые в тиши Копили бедняки в поту изнеможенья. Так, подавляя все Ньягарами своей Растущей силы, он, сутулый и угрюмый, Над грудами счетов весь погружаясь в думы, Решает судьбы царств и участь королей.

Перевод В. Брюсова

Тиран

Блистательный тиран, чьей власти нет границ, В чертоге, где, даря двусмысленный совет, На пурпурную тень ложится солнца свет, Как золото корон на пурпур багряниц, Пирует, слушая восторженные клики, И видит, как толпа ликует в исступленье Лишь при одном его безмолвном появленье. Им царства сметены, им свергнуты владыки, Он когти обрубил народу, и когда Пред ним, единственным, поверглись все во прах, В пресыщенной душе он ощущает страх: Увы, он одинок, отныне — навсегда. Невольно он в раба преображает друга, Любовь сжигает он своею жаркой славой, Как бешеный вулкан, неукротимой лавой Испепеляющий живую зелень луга. Достигнутая им безлюдна высота, И тщетно хочет он найти там божество. Молчит усталое желание его, И гордость алчная давно уже сыта. Он отрицает сам себя. Злорадно плавит Он слиток золотой своей огромной власти На сумрачном огне жестокой, жгучей страсти К ниспровержению того, что люди славят. Однако ото всех он ужас прячет свой; Он нем, как цитадель, где ночи напролет Лишь эху собственных шагов внимает тот, Чей плещется штандарт на башне угловой. Священен он для всех. И кажется порою Что лучезарная божественная сила Его наполнила собой и окружила Непостижимостью, как дерево — корою. Но знает лишь небес всевидящая твердь, Что часто по лесам блуждает он один, По топким берегам обманчивых трясин, Где плесень царствует и где таится смерть. В болотах, где живут гонимые растенья, В зловонных логовах, в местах, где боязливо Цветут чертополох, терновник и крапива, Он жизнь опальную ласкает в упоенье. Он полон нежности и состраданья к ним, Колючим, замкнутым, озлобленным цветам; Они — принадлежат ему, и только там Он познает любовь и верит, что любим. С пылающей душой спешит он к ним склониться, К их сумеречным снам, к печали их вечерней; Он обнимает их, не убоясь их терний, И жжет его шипов живая власяница. И только потому за праздничным столом В сверкающем дворце, где пурпурная тень И золото лучей скрестились в этот день, Сидит он с поднятым, сияющим челом, Что отдает себя он поцелуям алым, Что тайно ото всех, в него вперивших взгляды, Он может мучиться, любить, просить пощады, Подставив грудь свою вонзающимся жалам.

Перевод Мих. Донского

Заблуждение

Вдоль берегов морских в безвестность дюны шли. Припадочные зимы Сжимали, мяли, рвали небосвод, И, словно волки, выли толщи вод, Клыками бурь гонимы, — И дюны шли Огромными шагами великанов Вкруг океанов, И дюны шли, Глухие к стонам непогоды, Сквозь дни и годы К прозреньям жалости, к любви живой, И дюны шли, Как вечные скиталицы природы, На запад, вдоль морей, сквозь ветер грозовой. На берегах, сквозь ветер грозовой, На берегах, в морском огромном гуле, Века мелькнули, И вот однажды маяки, Ступив на мертвые, зыбучие пески, Победный гимн своих огней послали В морские дали. И стала ночь прозрачна и светла. Подводных рифов грозные наросты И мысы, где всегда ревут норд-осты, Развенчанная обнажила мгла. И свет, мигая, разгонял туманы, И мраку жизнь лучи его несли, И опьяненные простором корабли Бестрепетно неслись в неведомые страны. Пред человеком враг его предстал: Пространство, сплющенное между скал, Смотрело на него горящими глазами. Пусть волны заливали бриг, Но по снастям и мачтам, точно знамя, Сверкающий метался блик. Свет стройных маяков, а не светил опальных, Отважных вел теперь дорогой странствий дальних. Пространству гневному наперекор, Их провожал земли любимый взор, В борьбе с грозой и бурей помогая. С неведомого сорван был покров; Опасность откровенная, нагая, Предстала взорам смельчаков. Слепая, необузданная сила, Прозрев, стихии победила, И властелином человек взошел На свой престол. Вдоль берегов морских в безвестность дюны шли И сквозь туманы, бури, ураганы Несли в руках большие фонари, И, словно в свете утренней зари, Бледнели на небе светила, И дюны шли И день и ночь дорогой вдоль морей, Которая, как змей, Империи и царства охватила; А если обрывался путь, они Спешили водрузить, как знамя, На грудь утесов мирные огни. Спокойно протекли года, Но день настал, когда Искусно и бесстрастно люди сами Спасительное осквернили пламя. И ненависть, как нож остра, В любовь исподтишка вонзилась, — Вкруг маяков засуетилась Людских раздоров мошкара. Затмилось гордое свеченье, И, словно щупальца, лучи Уж не искали на море в ночи Ладоней буйных приключенья. Спокойные горячие огни, Свидетели неистовых сражений, На одинокой страже погребений Стояли мрачно в эти дни. О современники, безрадостно вы жили, Когда в опасности вас вновь одела мгла И лишь убитых маяков тела Единственной опорой вашей были! Одни из вас глядели молча в дали, Угрюмо растянувшись на песке, Потом, в тревоге и тоске, По лабиринту снов блуждали; Другие — те, кто был сильней душой, — Старались терпеливыми руками Разжечь сверкающее пламя И мрак прогнать ночной; А третьи, чьи сердца не знали утоленья, Твердили: «Все равно мы в путь пойдем, Затем что жизнь в могуществе своем Превыше истины и заблужденья».

Перевод Э. Линецкой

Часы творчества

Глаза мне закрывает мрак Рукою смуглой сновиденья, — И вот покой, и вот свершенья, И вот веселый, мягкий шаг Подкравшегося к памяти забвенья. Вчера опять весь день мой дух владел надменно Всем существом моим — неведомой вселенной, — И чувствами схватить я мог Желаний огненный пучок, Поднять его и в ярком свете Поставить над собою, как угрозу. На берегах — весна в расцвете, И, яркая, похожа мысль на розу. Она растет, и разум ширью пьян, Как океан. С высоких, неприступных гор В сверкающий долин простор Загадки мироздания спустились И человеческой пытливости открылись. Как молнией, все озарилось вдруг, И только страшно, что из рук Добыча разума уйдет пугливо. Жизнь простирается широко, горделиво. По ней надежда мчит во весь опор, И воля человека в общий хор Сливается с желаньями вселенной. Могущества источник сокровенный Рождается в душе. Спешишь вперед идти, И кажется преграда на пути Лишь камнем, чтоб на нем точить и править силы. И юной гордости тугие жилы Вздувает плодоносный сок, И жизнь, взойдя спокойно на порог, К уверенности спящей входит в гости. Кровь, мышцы, нервы, кости Тем тайным трепетом напоены, Которым ветер и лучи полны. Себя в пространстве легким ощущаешь И счастья в сердце больше не вмещаешь. Все постижимо — принцип, связь, закон; В душе любовь, и разум опьянен Идей всесильным хмелем. Часы, овеянные маем и апрелем! Вы сердцу смелому, вы зрелому уму Восторги каждый год дарите, — Часы завоеваний и открытий, Часы, свергающие тьму! Вас память благодарно прославляет Сейчас, когда мне мрак смежает Рукою смуглой сновиденья Глаза, зажженные огнем свершенья.

Перевод Э. Линецкой

Утопия

Массивы черные, затопленные мглой! Нефть красным золотом пылает в нишах черных, И торсы голые и рук унылый строй Клубятся между смол, свинцов и лав проворных, Чьи токи рдяные жгут землю до кости. Тут силы светлые совращены с пути; Добро и зло слиты насильем столь ужасным, Что жизнь вся напряглась рыданием безгласным; И утро, полдень, ночь неразличимы тут; И солнца тяжкого разъеденная рана, Гноясь и пачкая, кровоточит в сосуд, Наполненный огнем и чернотой тумана. О, место пагубы! И все, чему здесь тлеть, В порядок правильный облечено, как в сеть. Злодейство взвешено, алгебраично, чинно; Закон создал его; софистикой старинной Оно возбранено — и возникает вновь. Вся обагрившая когда-то плахи кровь Теперь в чернильницах у судей засыхает! И правосудия сверкающий наряд Чернила эти тлят и прожигают; Здесь право жертвы продано; как яд, Сам воздух здешний совесть разъедает. Здесь тексты как ножи; Здесь тексты сжаты, Как зубы; тексты лжи; Презренья тексты и отплаты; Здесь смерть сокрытая живое костенит; Все неиссохшее заключено в гранит И называется проступком, преступленьем Или злодейством. Дьявольским уменьем Толковников отравлен каждый миг, Влачащийся по буквам старых книг; Слова здесь властвуют, слова здесь убивают! И в трепете надежд, в дрожанье тайной боли Мы ждем подвижника, кто смелою рукой В грядущие огни метнет крутой стрелой Златые пламена своей железной воли — И башню зла, что небо бороздит, Крылом восстанья осенит Безумный миг борьбы! — Затем — освобожденье! С растущей силою взмывает напряженье, Зловещим маяком на высотах горит, Точнее звезд искателю чертит Путь, что из тьмы ведет в страну сияний дневных! О, ураган идей, о, гром свершений гневных, Тюрьма, чулан, алтарь, престол и эшафот, Добро, зло, правда, ложь, и кровь, и пот, — Лицом к лицу стоят все Силы, За медной, за глухой стеной. И вдруг вдали растущий вой: Восстание толпы, мятеж ширококрылый, Союзник вечный вечных сил, Берущий штурмом жизнь за черным рвом могил. Потом С каким чутьем, С каким согласьем равновесным, С широкой смелостью и гением чудесным Исследовать придется нам Связующие жизнь законы — Мосты, ведущие к иным мирам, Под золотые небосклоны, — Чтобы народ, кого мечты ведут, Единый на путях гармонии и мира, Увидел сквозь себя, как бурю света льют Согласья светлые бескрайнего эфира. И циркуль победит церковные кресты. Силен и ясен, полон правоты, В кольце гигантском мощностей привычных Направит человек бег жизней необычных; И лучшие, смиряясь и любя, Покорствуя, поднимут на себя Ярмо труда и стиснут ствол кормила, И землю осенит, Благословит Их мудрость сильная и мудрая их сила. В единстве общем человечий рой Сплотится возле них, как в тверди голубой Светил сбираются златые эскадрильи У кораблей господствующих звезд; Пред явным благом все преклонятся. В бессилье Поникнет зло, и прочен будет мост, Ведущий к счастию и убранный цветами; Меж человеком и вещами Протянутся, препятствия дробя, Живые узы. В их сплетеньях Окрепнет правда. Мир, меняясь в превращеньях, В богах изверившись, уверует в себя!

Перевод Г. Шенгели

Невозможное

Пусть невозможного в стремительной погоне     Достичь ты хочешь, человек,—     Не бойся, что замедлят бег     Дерзанья золотые кони! Твой ум уклончивый ведет тебя в обход,     Ища проторенных тропинок,     Но ты вступи с ним в поединок:     Дать радость может только взлет! Кто вздумал отдохнуть, пройдя лишь полдороги, —     Ему ли одолеть подъем?     Жить — значит жечь себя огнем     Борьбы, исканий и тревоги. Что виделось вчера как цель глазам твоим, —     Для завтрашнего дня — оковы;     Мысль — только пища мыслей новых,     Но голод их неутолим. Так поднимайся вверх! Ищи! Сражайся! Веруй!     Отринь все то, чего достиг:     Ведь никогда застывший миг    Не станет будущего мерой. Что мудрость прошлая, что опыт и расчет     С их трезвой, взвешенной победой?     Нет! Счастье жгучее изведай     Мечты, несущейся вперед! Ты должен превзойти себя в своих порывах,     Быть удивлением своим;     Ты должен быть неутомим     В своих желаньях прозорливых. Пускай же каменист и неприступно крут     Твой путь за истиной в погоне:     Дерзанья золотые кони     В грядущее тебя взнесут!

Перевод Мих. Донского

Утро

С утра привычными дорогами-путями, Через сады, леса, поля, Иду беспечен, весел я, Овеян ветрами, одет в рассвета пламя. Иду бог весть куда. Иду — и жизни рад. Как в праздник, грудь полна отрады… Что мне законы и преграды, Когда под каблуком булыжники звенят? Иду — и горд: люблю и воздух я и землю! Безумный, безграничный, я Всю необъятность бытия, Весь первобытный хмель всем существом приемлю. Как были в древности шаги богов легки! Я жадно зарываюсь в травы И там, где гуще тень дубравы, Цветов горящие целую лепестки. Меня манит река рукой своей студеной. Даю я телу отдохнуть, Потом опять пускаюсь в путь Тропинками лесов, жуя листок зеленый. Все то, чем в жизни я до этих пор дышал, Все не живым, а мертвым было. Нам книги вырыли могилы, И не один мудрец был увлечен в провал. Не может быть, чтоб все вчера существовало И чтобы в ярком свете дня Уж кто-то видел до меня Багряный блеск плодов и роз румянец алый! Сквозь океан ветвей как будто в первый раз Прорвался ветер, багровея… Я, смертный, времени сильнее: Все ново вкруг меня, все юно в этот час. Люблю свои глаза, кровь, мышцы, руки, тело И гриву светлую свою, И жадной грудью воздух пью, И становлюсь сильней, впивая космос целый. Вперед! Поляна, лес, крутой оврага склон… И я, смеясь, крича и плача, Себя в восторге щедром трачу, Иду и сам собой, безумец, опьянен.

Перевод В. Давиденковой

Вперед

Раскрыв окно свое ночное, Не в силах дрожи нервов превозмочь, Впиваю я горячечной душою Гул поездов, врывающихся в ночь. Мелькают, как пожар, их огненные пасти, Скрежещет по мостам железо их колес… Так кратер истекает лавой страсти, Так в бездну рушится утес. Я весь еще дрожу от грохота и света, А поезда, летя в провалы тайн ночных, Грозой своих колес уж пробуждают где-то Молчанье, спящее в вокзалах золотых. Но в мускулах моих чудесным отраженьем Все отзывается, все вновь живет, И нервы шлют в мой мозг, мгновенье за мгновеньем, Бегущих поездов грохочущий полет, Несут с собою хмель, несут с собой тревогу И страсть во всей ее бунтарской широте, И эта быстрота — лишь новая дорога Все к той же издавна знакомой красоте. О, трепет всех существ! О, голоса земные! Их воспринять в себя и воплотить их зов, Быть отголоском вод, и вихрей, и лесов, Материков и грозовой стихии! Стремиться, чтоб в мозгу затрепетал весь мир, Сгустить трепещущий эфир В ряд огневых изображений! Любить ту молнию, и тот огонь, и гром, Который поезда бросают нам в своем Все пожирающем движенье.

Перевод В. Давиденковой

Отплывающим

В то время как вдали, сверкая парусами,     Проходят стаи кораблей     И волны, пеною своей Подобные орлам с блестящими крылами,     Встают, грозны и высоки,—     Счастливый путь вам, моряки! Гордясь, горит заря, прекрасен день, как слава,     А этот берег — как порог,     Откуда Гордость бег начнет От мыса к мысу вдаль, легко и величаво.     Валы грозны и высоки.     Счастливый путь вам, моряки! Вам надо выбрать порт, куда летят мечтанья.     Без колебания вперед,     К народу, что давно вас ждет, Чья воля, как мечи, исполнена сверканья!     Валы грозны и высоки.     Счастливый путь вам, моряки! Простор чудесных волн пред вами лег сейчас,     И вал, катясь за валом следом,     Уже возносит вас к победам По лестнице, где все — и пена и топаз.     Валы грозны и высоки.     Счастливый путь вам, моряки! Среди вспененных волн — плывущие короны.     Но где властитель, где чело,     Куда бы золото легло Венком сияющим, победой озаренным?     Валы грозны и высоки,     Счастливый путь вам, моряки!

Вечер

Тот, кто меня прочтет в грядущих временах И воскресит мой стих из пепла иль забвенья, Стараясь разгадать его предназначенье И вспомнить тех, кто жил с надеждою в сердцах, Пусть знает, что душа в своем порыве страстном Сквозь крики, мятежи и слезы в гордый бой Рвалась, закалена жестокою судьбой, Чтоб ей была любовь добычею прекрасной! Люблю свой острый взор, свой мозг и мысль свою. Кровь мой питает дух, а дух живит мне тело. Мир и людей люблю и силу без предела, Которую беру и щедро отдаю. Жить — это значит брать и отдавать всечасно. Близки мне только те, что горячо, как я, Полны тревогою и жаждой бытия Пред жизнью мудрою с ее волненьем страстным. Взлет и падение — смешалось все, горя В костре, который мы зовем существованьем. Все прах — и важно лишь влечение к скитаньям До самого конца, когда вдали — заря. Кто ищет, тот себя найдет среди стремлений, Что человечество сливают в общий хор. Блуждая, ум всегда стремится на простор, И надобно любить, чтоб шел к открытьям гений. Великой нежностью пусть дышит знанье в нас, В нем красота миров и силы смысл единый, Обожествляющий все связи, все причины. Читатели мои, — в веках, в вечерний час, Услышите ли вы вопрос мой вдохновенный? Настанет день, и в мир могучий ум придет. В необходимости он истину найдет И водрузит на ней согласье всей вселенной! *** Необходимость — ты царица мира! Реальностью явилась ты сейчас. пусть в тайне, но уже слила ты в единенье Всех дел ритмичное и вечное движенье. Найдите ж силы в этот час, Чтоб стала красота и жизнь одно для вас! Пусть порт еще далек, но он уж виден нам. И согнутых дерев не пропадут труды. Боритесь в буре битв, под ветром славы, Своей победы величавой Неся в грядущее плоды!

Перевод Вс. Рождественского

Из книги «Многоцветное сияние»

(1906)

Хвала человеческому телу

В сиянье царственном, что в заросли густой Вонзает в сердце тьмы своих лучей иголки, О девы, чьи тела сверкают наготой, Вы — мира светлого прекрасные осколки. Когда идете вы вдоль буксов золотых, Согласно, весело переплетясь телами, Ваш хоровод похож на ряд шпалер живых, Чьи ветви гибкие отягчены плодами. Когда в величии полуденных зыбей Вдруг остановится одна из вас, то мнится: Взнесен блестящий тирс[15] из плоти и лучей, Где пламенная гроздь ее волос клубится. Когда, усталые, вы дремлете в тепле, Во всем похожи вы на стаю барок, полных Богатой жатвою, которую во мгле Незримо пруд собрал на берегах безмолвных. И каждый ваш порыв и жест в тени дерев И пляски легкие, взметая роз потоки, В себе несут миров ритмический напев И всех вещей и дней живительные соки. Ваш беломраморный, тончайший ваш костяк — Как благородный взлет архитектуры стройной; Душа из пламени и золота — маяк Природы девственной, и сложной и спокойной. Вы, с вашей нежностью и тишью без конца, — Прекрасный сад, куда не досягают грозы; Рассадник летних роз — горящие сердца, И рдяные уста — бесчисленные розы. Поймите же себя, величьте власть чудес! Коль вы хотите знать, где пребывает ясность, Уверуйте, что блеск и золото небес Под вашим светлым лбом хранит тепло и страстность. Весь мир сиянием и пламенем покрыт; Как искры диадем, играющих камнями, Все излучает свет, сверкает и горит, И кажется, что мир наполнен только вами.

Перевод Г. Шенгели

Вокруг моего дома

Чтоб жить достойно, мудро, ясно, Готов любить я всей душой Волненье, трепет, свет и зной В сердцах людей и на земле прекрасной. Прошла зима, вот март, затем апрель И лета раннего блаженный, легкий хмель. Глициния цветет, и в солнечном пожаре Сиянья радуги алей, желтей, синей; Рои мельчайших тварей Кишат и трудятся на ней. О, этот блеск мелькнувшего крыла, И тела тонкая игла, Их лапки, щупальца и спинки, Когда, усевшись на травинке, Они почиститься спешат! Проворные движенья точны, И переливен панцирь их непрочный, Как струи, что уносит водопад. В мои глаза, как отраженье, Они вошли, и вот — они во мне Живут. О, игры их и в гущине Лиловых гроздей там и тут Их битв и их любви звенящее движенье! За ними к свету тянется мечта. Пылинки жизни, брызги золотые, — Я отвожу от них напасти злые: И клей на палочках и алчность воробьев Я нынче бдительный защитник их трудов; Я мастер и люблю хорошую работу: Гляжу — из ничего у них возникло что-то — Постройка хрупкая. Гляжу, как их полет Уверен, как умно рассчитаны усилья. Исчезли, — кажется, под самый небосвод, До самых звезд домчать их могут крылья. В саду — и пир лучей, и пляска звонких ос, И свежесть мягкая в тенистом полумраке, Дорожки длинные и ясные, и роз Кусты кудрявятся, и тяжко никнут маки. Теперь, когда июнь на дерне молодом По склонам солнечным себе устроил ложе, — На веки тонкие здесь лепестки похожи, Насквозь пронизанные светом, и теплом. И самый скромный лист и пестик в чаще сада Так строго вырезаны, с четкостью такой, Что весь немой Восторг ума и жадность взгляда Я отдал им влюбленною душой. Потом июльских дней отполыхает пламя, Устанет солнце. Впереди Маячит осень. Робкими шагами Подходят первые дожди, Цветов сияющих касаясь осторожно. Нам тоже, наклонясь, уста приблизить можно К их венчикам, и мы, целуя прелесть их, Где столько радости и тайны сокровенной, Целуем пламенно в избытке сил живых Уста самой земли священной. Букашки, лепестки, побеги вольных трав Плетут своей густой, кишащей жизни сети В моем селении, в саду, среди дубрав, Мой домик пеленой прозрачной обмотав; В полудни жаркие и в предвечернем свете Но окнам у меня и над моим крыльцом Они волнуются, жужжат и входят в дом; И даже вечером все трепетанья эти Так внятно слышу я, что сердцем и умом Жить начинаю в самой гуще их Влечений страстных и слепых. Меня окутали мильоном крыл блестящих, Из ветра, дождика и света состоящих, Букашки хрупкие и нежные цветы. Мой дом — гнездо: в него как будто рвешься ты, О все живущее короткой жизнью лета! В природе я ищу созвучного ответа У солнца гордого и слабого стебля. Тычинку и зерно, что нам родит земля, Благоговейными движеньями беру я. Я растворен во всем. Я — плещущие струи, Я — темная листва, я — сонных веток дрожь, Я — почва влажная, еще в росе прохладной, Я — травы тех канав, куда кидаюсь, жадный И пьяный радостью, пронзающей, как нож.

Перевод Н. Рыковой

Труд

Толпою яростной проходят сквозь века Работники земли. Дорога нелегка, Но впереди зато великие свершенья. Могучи их тела, рассчитаны движенья: Задержка, твердый шаг, усилие, разбег… Какими знаками, о гордый человек, Изобразить твое победное горенье? О, как я вижу вас, плечистых молодцов, Над спинами коней, тяжелый воз влачащих, Вас, бородатые хозяева лесов, Чьи топоры с утра поют в душистых чащах, Тебя, старик седой, — когда в полях весна, Разбрасываешь ты на пашне семена Так, чтоб они сперва летели вверх и в этом Полете солнечном хоть миг дышали светом. Я вижу моряков — они готовы в путь Под разметавшими созвездья небесами, А ветер западный хлопочет с парусами, И мачта чуть дрожит, и жадно дышит грудь. Я вижу грузчиков — они, натужив спины, Проносят тяжести с судов и на суда, Которым плыть и плыть, которым навсегда Покорны водные просторы и пучины. И вас, искатели завороженных руд В безмолвье белых стран, где снежные равнины И мертвых берегов сияющие льдины В морозные тиски бесстрашного берут; И вас, в развилинах глубокого колодца Шахтеры с лампочкой, — она ваш верный глаз, — Ползущие туда, где угля черный пласт Усилью вашему угрюмо поддается. И вас, литейщики и кузнецы в цехах, Где так чудовищны негаснущие горны; Багровы отсветы на лицах и в зрачках, Движенья плеч и спин разумны и упорны. Века кипит ваш труд; для будущих побед Овладевает он зловещим этим миром, Где тесно в городах лохмотьям и порфирам. Я с вами навсегда. Примите мой привет! И мышц, и разума, и воли напряженье, Труд, бесконечный труд — в долинах, в сердце гор, Среди морей седых. И весь земной простор Согласно обоймут единой цепи звенья. Дерзанье пламенно, и пыл неутомим Могучих этих рук, что по земному кругу Во весь охват его протянуты друг другу, Чтоб сделать целый мир воистину своим, Печатью наших воль и наших сил отметить И вновь создать моря, равнины, горы эти,        Как мы отныне захотим.

Перевод Н. Рыковой

Из книги «Державные ритмы»

(1910)

Геракл

Что совершить еще для умноженья славы? Увы! Уж сколько лет Он утомлял закат и утомлял рассвет. Увы! Уж сколько лет Он утомлял моря, болота и дубравы И хмурые хребты в морщинах лавы! Как долго он терзал и ужасал весь свет Громами подвигов, грозою величавой Своих побед! Хотя былой огонь пылал в груди Геракла, — Порою думал он, что мощь его иссякла; Герои юные, покамест он старел, Успели совершить так много славных дел. И пусть он по земле еще шагал широко, — Шаги его уже звучали одиноко. Шар солнца поднялся к зениту над горой И опустился вновь, и дали потускнели, — И Эта[16] целый день смотрела, как герой Блуждал без цели. Средь множества дорог свой путь определив, Он колебался; Он шел вперед и снова возвращался, Настороженностью сменяя свой порыв; В смятенье Он видел пред собой путей переплетенье. Вдруг охватил его слепой и ярый гнев, И в пальцы рук его вселилось нетерпенье. Того, что делает, осмыслить не успев, Он к лесу бросился, расталкивая скалы; Рыча, как дикий зверь, в неистовстве борьбы, Он начал вырывать с корнями, как бывало, Дубы. Когда же гнев остыл и прояснился разум, Как в блеске молнии ему предстала разом Вся жизнь прошедшая, весь путь его судьбы, И детства грозного могучие забавы, Когда в пылу игры он истреблял дубравы. И мышцы мощные отяжелели вдруг, Меж тем как все вокруг, Казалось, с явною насмешкою кричало, Что возвратился он, замкнув огромный круг, В свое начало. Горячий пот стыда покрыл его чело; Но все же дикое и глупое упорство Превозмогло: Он тяжело, Себе назло, С природой продолжать решил единоборство. И в сумерках, когда последний солнца луч, Прощаясь, покидал последнюю вершину, Геракл безумствовал, неистов и могуч, И грузные стволы, покорны исполину, Катились, грохоча, подпрыгивая, с круч В долину. Громадой страшною кровоточащих тел Деревья мертвые заполнили равнину. Геракл растерянно и сумрачно смотрел На мечущихся птиц, что оглашали воздух Своими воплями о разоренных гнездах. И наступил тот час, когда ночная мгла Величие своих глубин в луне и звездах Зажгла. Увы, Гераклу ночь с собой не принесла Успокоенья; Был смутным взор его, бесцельными — движенья. Вдруг зависть к небесам в безумный мозг вошла И породила в нем безумную причуду: Поджечь всю эту груду Стволов, корней, ветвей, листвы, коры, Чтоб зарево костра оповестило Далекие миры, Что сотворил Геракл здесь, на земле, светило. И вот, Стремительно взмывая в небосвод, Как стая птиц морских над пенными валами, Затрепетало пламя. Густеет, ширится тяжелый черный дым, Стволов окутывая груду; И ветки тонкие, кора со мхом сухим Трещат и здесь, и там, и дальше, и повсюду. Огонь ползет я обход и рвется напрямик, Он пряди рыжие взметает, грозно воя; Внезапно, словно бы шутя, лизнул героя Огня язык. Геракл почувствовал ожоги, Но, побеждая боль, не хочет отступать; Как в юности, когда он призван был карать, Он должен задушить врага в его берлоге. И вот, одним прыжком, сомнения гоня, Он — в логове огня. Шаги его легки, во взгляде снова ясность, Вновь крепок дух его, вновь мысль его остра; Уже на гребне он гигантского костра, И не страшит его смертельная опасность Когда огонь простер вокруг него крыла, Он понял наконец, к чему судьба звала: Он понял, что в дыму багровом Еще раз удивит он всю земную твердь Последним подвигом, завоеваньем новым, — Осилив смерть. И пел он с вдохновенной силой: «О ты, ночь звездная, ты, ветер быстрокрылый. Мгновенье прошлого и будущего час, Прислушайтесь, остановитесь! Геракл встречает смерть и воспевает вас. Всю жизнь я окружен был пламенною славой: Я гибкость получил от Гидры[17] многоглавой; В моей крови живет неукротимый гнев, Которым одарил меня Немейский лев[18]; Шаги мои звучат в лесах олив и лавров, Как звонкие прыжки стремительных кентавров; Пред силою моей, оторопев, поник Тяжелой головой свирепый критский бык; Из глубины лесов привел я за собою Лань златорогую, настигнутую мною; Я, сдвинув горы с мест и повернув поток, Конюшни Авгия[19] один очистить смог; Подобно молнии, стрела моя блистала, Разя ужасных птиц на берегах Стимфала[20]; Я долго странствовал, чтобы прийти туда, Где страшный Герион[21] растил свои стада; Была моей рукой одержана победа Над кровожадными конями Диомеда[22]; Пока Атлант[23] в саду срывал чудесный плод, На собственных плечах держал я небосвод; Мечи воительниц стучали в щит мой звонкий. Но захватил в бою я пояс Амазонки; Смирил я Цербера, чудовищного пса, Заставив стража тьмы взглянуть на небеса». Внезапно из-под ног Геракла клубы дыма Взметнулись, и огонь вокруг него взревел, Но непоколебимо Стоял герой и пел: «Прекрасно то, чем я владею: Сплетенье мускулов моих — Мышц рук и ног, спины и шеи; Ритм подвигов бушует в них. Так много долгих лет с неутолимой жаждой Трепещущую жизнь впивал я порой каждой, Что в этот час, когда сгораю я в огне, Я чувствую, что вся вселенная — во мне: Я — буря, и покой, и ясность, и ненастье; Я знал добро и зло, изведал скорбь и счастье; Я все впитал в себя, я, как водоворот, Упорно всасывал поток текущих вод. Иола кроткая, Мегара, Деянира[24], Для вас, трудясь, борясь, я обошел полмира. И пусть безрадостен и долог был мой путь — Я все же не давал судьбе меня согнуть. И вот теперь, в огне, в час муки и страданья, Встречаю смерть свою я песнью ликованья. Я светел, радостен, свободен и велик, И в этот миг, Когда на золотом костре я умираю, Я благодарно возвращаю Вам, горы и леса, вам, реки и поля, Крупицу вечности, что мне дала земля». И вот уже заря над Этой заалела, Рождался новый день, ночную тьму гоня, Но гордо реяли полотнища огня, И песнь торжественно, как гимн сиянью дня. Гремела.

Перевод Мих. Донского

Варвары

Среди степей, Где почву каменит железный суховей, В краю равнин и рек великих, орошенном Днепром, и Волгою, и Доном; И там, Где в стужу зимнюю могучим льдам Дано твердыней встать торжественно и гордо По берегам Заливов Балтики и скандинавских фьордов; И дальше, где среди суровой наготы Азийских плоскогорий В каком-то судорожном вздыблены напоре Утесы и хребты, — Веками варвары одной томились властной, Неутолимою мечтой: На запад, запад золотой Рвались неистово и страстно. Дерзать готовые всегда, Бросали клич они, чтоб всем идти туда Вот первые, забрав телеги, и овчины, И шерсть у родичей, сквозь горы и долины Шли в неизвестное, о страхе позабыв. За ними тьмы других, и ветром заносило Косматых всадников неистовый призыв. Вожди их славились огромным ростом, силой: Спускалась ниже плеч косиц густая медь, Тому был предком зубр, а этому — медведь. Как неожиданно срывались толпы эти, Чтоб покорить, забрать с налета все на свете! О, массы тяжкие кочующих племен, И вой, и в зареве пожаров небосклон, Резни и грабежей полночные забавы, И ржанье конское, и в поле след кровавый! О, роковые дни, Когда лавину тел и голосов они Сумели, бурные, домчать необоримо К воротам Рима! Дремал, раскинувшись по древним берегам Реки, великий град — и дряхлый и усталый. Но солнце низкое струилось славой алой На крыши, золотым подобные щитам, Как будто поднятым сейчас для обороны. Капитолийский холм, блистателен, высок, Надменно утверждал, что он, как прежде, строг, Наперекор всему прямой и непреклонный. И взгляды варваров искали меж домов Дворец Августула[25], дивились, как победны На небе Лация в торжественный и медный Закат вознесшиеся статуи богов. Но медлили они, страшась последней схватки: Был темным ужасом смятенный дух объят, Им чудилось — бедой незнаемой грозят Седые каменные стены древней кладки. Зловещие для них творились чудеса Над этим городом: похожи на огромных Орлов, обрывки туч стремительных и темных То наплывут, а то очистят небеса. Когда же ночь сошла и полог затянула, Повсюду, у домов, у башен, у террас, Открылись тысячи горящих ярко глаз, — И страх заворожил и одолел герула[26], А в мышцах не было той силы, что несла, Что окрыляла их, когда для дали новой Отторглись варвары от родины суровой, И леностью теперь сковало их тела. Они пошли блуждать в горах и мирных чащах, Чтоб чуять над собой ветвей привычный свод, А ветер приносил от городских ворот Им волны запахов — чужих, густых, дразнящих. В конце концов От голода пришлось им выйти из лесов И стать владыками вселенной. Победа полная была почти мгновенной. Когда На город ринулись они в слепом разгуле, — Сжималось сердце их от страха, что дерзнули Прийти сюда. Но мясо, и вино, и золото, что взято Из каждого дворца, пиры в домах разврата, Субуррских[27] чаровниц пылающая плоть, — Внезапно дали им отвагу побороть, О Рим, упорное твое высокомерье. В те дни пришел конец одной великой эре. О, час, которому и слушать и внимать Крушенье мощных царств, когда стальная рать Деяний вековых ложится горьким прахом! О, толпы, яростью взметенные и страхом! Железо лязгает, и золото звенит, Удары молота о мрамор стен и плит, Фронтоны гордые, что славою повиты, На землю рушатся, и головы отбиты У статуй, и в домах ломают сундуки, Насилуют и жгут, и сжаты кулаки, И зубы стиснуты; рыданья, вопли, стоны И груды мертвых тел — здесь девушки и жены: В зрачках — отчаянье, в зубах — волос клочки Из бороды, плеча мохнатого, руки… И пламя надо всем, играющее яро И вскинутое ввысь безумием пожара!

Перевод Н. Рыковой

Мартин Лютер

Монастыри, — Всю землю озарял когда-то строй их черный; В глуби лесной, в выси нагорной, Горя в лучах зари, Над ними башни их, как факелы, сверкали; Созвездия с небес печатями свисали, И над равнинами, над пеленой озер, Над деревушками, потупившими взор. Они стояли в латах Уставов каменных и догм своих зубчатых. И думал Рим за всех; Они же думали для Рима. Вся жизнь подвластна им — струи потоков тех, Что пенились в веках, кипя неудержимо. Везде, из града в град и из села в село, Простерлось власти их железное крыло. Народы светлых стран, народы стран туманных — Размноженная лишь душа монастырей, Что вкруг Христа плели сеть силлогизмов льдяных, Что страх несли в сердца бесстрашных королей. И ни одна душа в себе раздуть не смела Жар, где бы пламя их святое не горело. Тысячелетие они, Как меч в тугих ножнах, рукою, полной силы, Хранили бдительно в своих стенах, в тени Людские пылы. Текли столетия, — и больше не был ум Бродилом духа; Исканья умерли, и страстных споров шум Был чужд для слуха; Сомненье точно зверь затравленный, едва, Едва металось, И жалко погибал смельчак, чья голова Высокой гордостью венчалась. О, христианский мир, железный как закон, Чьи догмы западный согнули небосклон, — Восстав, кто на него направит гнев свой пьяный? Но был один монах, и страстный и крутой, Он воли кулаки сжимал в мечте ночной, — Его послали в мир германские туманы. Нагие тексты он святыней не считал. То были жерди лишь, а не вершина древа: Под мертвой буквою бессильно дух лежал, И папа во дворце направо и налево Благословением и небом торговал. Повсюду вялые опутали покровы Собора гордого властительный портал, И золотом попы, как бы пшеницей новой, Все христианские засеяли поля. Бесчисленных святых раскинулась опека Над мукою людской, ее безмерно для; Но все не слышал бог стенаний человека. Хоть видел Лютер над собой Лишь руки сжатые, грозящие бедой, Хоть посохов взлетала злоба Над ним, грозя его преследовать до гроба, Хоть подымались алтари Грозою догматов и древних отлучений, — Ничто не сокрушило гений, Охваченный волной свободных размышлений В святом предчувствии зари. Собою будучи, он мир освободил. Как цитадель, он совесть возносил Надменно над своей душою, И библия была не гробом мертвых слов, Не беспросветною тюрьмою, Но садом, зыблемым в сиянии плодов, Где обретал свободно каждый Цветок излюбленный и вожделенный плод И избирал себе однажды Дорогу верную, что к господу ведет. Вот наконец та жизнь, открытая широко, Где вера здравая и жаркая любовь, Вот христианская грядет идея вновь, И проводник ее — сверкающее око, Надменность юная, нескованная кровь. Пускай еще гремит над миром голос Рима, — Он, Лютер, под грозой собрал свой урожай; Германская его душа неукротима, И дрожь природы в ней струится через край. Он — человек страстей, лишь правду говорящий; Как виноград, свою он хочет выжать плоть; Он никогда не сыт; его души гремящей И радости его ничем не побороть. Он яростен и добр, порывист, к вере рьяный, Он противоречив, он ранит как копье, И реки благости и гнева ураганы В его душе кипят, не сокрушив ее. И посреди побед не знает он покоя… Когда же смерть легла на властное чело, Казалось, будто ночь простерла над горою Неодолимое и черное крыло.

Перевод Г. Шенгели

Микеланджело

Когда вошел в Сикстинскую капеллу Буонарроти, он Остановился вдруг, как бы насторожен; Измерил взглядом выгиб свода, Шагами — расстояние от входа До алтаря; Счел силу золотых лучей, Что в окна бросила закатная заря; Подумал, как ему взнуздать коней — Безумных жеребцов труда и созиданья; Потом ушел до темноты в Кампанью[28]. И линии долин и очертанья гор Игрою контуров его пьянили взор; Он зорко подмечал в узлистых и тяжелых Деревьях, бурею сгибаемых в дугу, Натугу мощных спин и мышцы торсов голых И рук, что в небеса подъяты на бегу; И перед ним предстал весь облик человечий — Покой, движение, желанья, мысли, речи — В телесных образах стремительных вещей. Шел в город ночью он в безмолвии полей, То гордостью, то вновь смятением объятый: Ибо видения, что встали перед ним, Текли и реяли — неуловимый дым, — Бессильные принять недвижный облик статуй. На следующий день тугая гроздь досад В нем лопнула, как под звериной лапой Вдруг лопается виноград; И он пошел браниться с папой: Зачем ему, Ваятелю, расписывать велели Известку грубую в капелле, Что вся погружена во тьму? Она построена нелепо: В ярчайший день она темнее склепа! Какой же прок в том может быть, Чтоб тень расцвечивать и сумрак золотить? Где для подмостков он достанет лес достойный: До купола почти как до небес? Но папа отвечал, бесстрастный и спокойный: «Я прикажу срубить мой самый лучший лес». И вышел Анджело и удалился в Рим, На папу, на весь мир досадою томим, И чудилось ему, что тень карнизов скрыла Несчетных недругов, что, чуя торжество, Глумятся в тишине над сумеречной силой И над величием художества его; И бешено неслись в его угрюмой думе Движенья и прыжки, исполнены безумий. Когда он вечером прилег, чтобы уснуть,— Огнем горячечным его пылала грудь; Дрожал он, как стрела, среди своих терзаний, — Стрела, которая еще трепещет в ране. Чтоб растравить тоску, наполнившую дни, Внимал он горестям и жалобам родни; Его ужасный мозг весь клокотал пожаром, Опустошительным, стремительным и ярым. Но чем сильнее он страдал, Чем больше горечи он в сердце накоплял, Чем больше ввысь росла препятствий разных груда, Что сам он воздвигал, чтоб отдалить миг чуда, Которым должен был зажечься труд его, — Тем жарче плавился в его душе смятенной Металл творенья исступленный, Чей он носил в себе и страх и торжество. Был майский день, колокола звонили, Когда в капеллу Анджело вошел, — И мозг его весь покорен был силе. Он замыслы свои в пучки и связки сплел! Тела точеные сплетеньем масс и линий Пред ним отчетливо обрисовались ныне. В капелле высились огромные леса, — И он бы мог по ним взойти на небеса. Лучи прозрачные под сводами скользили, Смыкая линии в волнах искристой пыли. Вверх Анджело взбежал по зыбким ступеням, Минуя по три в раз, насторожен и прям. Из-под ресниц его взвивался новый пламень; Он щупал пальцами и нежно гладил камень, Что красотой одеть и славою теперь Он должен был. Потом спустился снова И наложил тяжелых два засова На дверь. И там он заперся на месяцы, на годы, Свирепо жаждая замкнуть От глаз людских своей работы путь; С зарею он входил под роковые своды, Ногою твердою пересилив порог; Он, как поденщик, выполнял урок; Безмолвный, яростный, с лицом оцепенелым, Весь день он занят был своим бессмертным делом. Уже Двенадцать парусов[29] он ликами покрыл! Семь прорицателей и пять сивилл Вникали в тексты книг, где, как на рубеже, Пред ними будущее встало, Как бы литое из металла. Вдоль острого карниза вихри тел Стремились и летели за предел; Их золотые спины гибкой лентой Опутали антаблементы[30]; Нагие дети ввысь приподняли фронтон; Гирлянды здесь и там вились вокруг колонн; Клубился медный змий в своей пещере серной; Юдифь[31] алела вся от крови Олоферна; Скалою Голиаф[32] простер безглавый стан, И в пытке корчился Аман[33]. Уверенно, без исправлений, Без отдыха, и день за днем, Смыкался полный круг властительных свершений. На своде голубом Сверкнуло Бытие. Там бог воинственный вонзал свое копье В хаос, клубившийся над миром; Диск солнца, диск луны, одетые эфиром, Свои места в просторе голубом Двойным отметили клеймом; Егова реял над текучей бездной, Носимый ветром, блеск вдыхая звездный; Твердь, море, горы — все казалось там живым И силой, строгою и мерной, налитым; Перед создателем восторженная Ева Стояла, руки вздев, колена преклонив, И змий, став женщиной, вдоль рокового древа Вился, лукавствуя и грудь полуприкрыв; И чувствовал Адам большую руку божью, Персты его наполнившую дрожью, Влекущую его к возвышенным делам; И Каин с Авелем сжигали жертвы там; И в винограднике под гроздью золотою Валился наземь Ной, упившийся вином; И траурный потоп простерся над землею Огромным водяным крылом. Гигантский этот труд, что он один свершил, Его пыланием Еговы пепелил; Его могучий ум свершений вынес бремя; Он бросил на плафон невиданное племя Существ, бушующих и мощных, как пожар. Как молния, блистал его жестокий дар; Он Данта братом стал или Савонаролы[34]. Уста, что создал он, льют не его глаголы; Зрят не его судьбу глаза, что он зажег; Но в каждом теле там, в огне любого лика И гром и отзвуки его души великой. Он создал целый мир, такой, какой он смог, И те, кто чтит душой благоговейно, строго Великолепие латинских гордых дел, — В капелле царственной, едва войдя в придел, Его могучий жест увидят в жесте бога. Был свежий день: лишь осень началась, Когда художник понял ясно, Что кончен труд его, великий и прекрасный, И что работа удалась. Хвалы вокруг него раскинулись приливом, Великолепным и бурливым. Но папа все свой суд произнести не мог; Его молчанье было как ожог, И мастер вновь в себя замкнулся, В свое мучение старинное вернулся, И гнев и гордость с их тоской И подозрений диких рой Помчали в бешеном полете Циклон трагический в душе Буонарроти.

Перевод Г. Шенгели

Влечения

1 В тумане, где простерлись ланды. Стоит заброшенный и опустелый дом. Любовь их зародилась в нем… Он высится, покинут, над прудом, В тумане, где простерлись ланды. Где корабли — те, что пришли Издалека, — сереют смутно В воде канала мутной, В тумане, где простерлись ланды, Где речки и ручьи буравят Нидерланды. Июльским днем он уезжал, Когда дрожал над крышей зной И ветер пил его шальной. Куда он ехал — сам не знал, Но верил, что вернется к ней Спустя немало лет, спустя немало дней, Наполненных упорною борьбою С судьбою, И, гордую скрывая нежность, Любимой принесет весь мир в своих руках, В душе, забывшей страх, В глазах, впивавших синюю безбрежность. Он увидал моря — и вновь и вновь моря, Просторы, где встает над тропиком заря, Дремучие леса в уборе пышно-рдяном, Цепляющиеся ветвями за туман, И исполинских змей и белых обезьян, Что ловко прыгали по голубым лианам. Коралловый атолл сверкал ему средь бурь; Он видел райских птиц — и пурпур и лазурь Их оперения… И золотые пляжи И горы перед ним вставали, как миражи. Он шел по берегу среди нависших скал, И налетавший бриз лицо его ласкал И чудилось ему, что это милой руки Касаются его пылающих висков, Прочь отогнав тоску, утишив боль разлуки, И ветер доносил обрывки нежных слов — Преодолевшие бескрайность моря звуки… А между тем в краю далеком, но родном, В их белом домике, средь лилий и глициний, Она его ждала, в мечтах о нем одном, И видела его сквозь сумрак ночи синий. Шкатулка, что его записки берегла, Подушка, что голов хранила отпечаток, Диван, любимая качалка у стола, большое зеркало, которое когда-то Скрестило взгляды их, — все ночью, утром, днем Напоминало ей настойчиво о нем. Как часто вечером, когда лучи заката Окутывали даль вуалью розоватой, Его упрямая и нежная рука, Как будто в поисках следов от ласк давнишних, Касалась глаз, волос, колен ее слегка, Трепещущих грудей, губ, алых словно вишни… Какою радостью переполнялась грудь, Как празднично в душе бывало! Ни ненастье, Ни бури не могли в такие дни спугнуть Ее огромное, сияющее счастье, Когда она, забыв томящую усталость, К ласкающей руке губами прикасалась. Два сердца разлучить не мог и океан… И где бы ни был он — среди лесов, саванн, В долинах и в степях, в болотах и в пустыне, На берегу морском, в горах и на равнине — Повсюду с ним любимая была, С ним вместе странствуя, в душе его жила, Когда он к цели шел дорогой каменистой, Среди опасностей, в потемках ночи мглистой. 2 Но как-то раз, в вечерний час, В стране, где много рек и где полей квадраты Средь новых домиков похожи на заплаты, В голубоватой мгле, далеко за мостом, Он город увидал — огромный, шумный, алый, Как будто сад из камня и металла — И сердце замерло от восхищенья в нем. Оттуда долетал С клубами дыма вместе Неясный рокот улиц и предместий. Он не смолкал Ни днем, ни по ночам, Сливаясь с гулом волн, что пели берегам Морские саги. Свистки внезапно, как зигзаги, Прорезывали воздух иногда. Из порта, где стоячая вода Пропахла керосином, Отрывистых гудков летел призыв к нему, И фонарей огни пронизывали тьму, Взмахнувшую крылом нетопыриным. Прямые пальцы труб вонзались в облака, Стеклянный свод блистал над рынком, над вокзалом, И, как циклопа глаз, маяк издалека Подмигивал огнем зеленым, белым, алым, Выхватывая вдруг из мрака корабли, Пришедшие со всех концов земли. И всеми фибрами души воспламененной Он город ощутил, громадный и бессонный, Его кипение, борьбу надежд и сил, Людских умов и воль соревнованье, Могущество труда, воздвигнувшего зданья Многоэтажные… Гигант его пленил, Ошеломил его, потряс воображенье; В предчувствии грозы он весь затрепетал. В душе, как в зеркале, контрастов отраженья… Ему казалось — он сильнее, зорче стал, И выше, и смелей, умноженный стократно Толпой… И с жадностью внимал он шум невнятный Далеких выкриков, шагов и голосов, И гомон города, и грохот поездов, Увенчанных султаном белым дыма И мчавшихся по светлым рельсам мимо. Перед его доверчивой душой Ритм города возник, как откровенье, Ритм лихорадочный, кипучий, огневой, Ритм, уносящий время за собой, Ритм учащенного сердцебиенья… 3 Пока в ее душе, утратившей покой, Сменялась грусть уныньем и тоской — Он позабыл о ней, подхвачен словно шквалом. Его энергия, как фейерверк, пылала. Как перед ветерком камыш — пред ним судьба Склонилась наконец, послушная раба. Сиянье золота слепило, чаровало, Безумная вокруг стихия бушевала, Но, все опасности и страхи одолев, Удачу он поймал, как антилопу — лев. Он стал хозяином, владыкой силы грозной, Он укротил ее, все выгоды извлек Из гибельной игры, из мощи грандиозной И верил, что его рукою движет рок. Покорные ему, искали рудокопы И в недрах Кордильер, и в рудниках Европы, И в знойных тропиках, и там, где смерзлись льды, Железа, олова и серебра следы; Он заставлял людей нырять на дно морское, Взбираться к облакам, долбить пласты в забое; Его огромные красавцы корабли, Наполнив грузом трюм, по океанам шли, И хриплые гудки в ушах его звучали. Порой он странные слова произносил, Не видя, он смотрел… Пред ним вставали дали. От вычислений пьян, он чудеса творил, Склоняясь по ночам над картой в кабинете, Чтоб залежи руды отметить на планете. Он ощущал теперь пульс мира под рукой, Пульс доков, мастерских, заводов, скотобоен… Пульс этот бился в нем, и быстр и беспокоен. Экватор, полюсы и звезд далеких рой! Как он вобрал в себя, познав вселенной цельность. Ваш холод, и жару, и блеск, и беспредельность! 4 О, незабвенные былые времена, И домик над рекой, где так ждала она, И, отдаленные пучиной расстоянья, Ее любовь, ее очарованье! Он позабыл о вас, он вами пренебрег. Лишь зов стихийных сил теперь тревожить мог И волновать его — не золотая лира: Ведь у него в груди забилось сердце мира. Со страхом, с радостью, познав его закон, Его велениям повиновался он. Поблекли прошлого чудесные картины, Как фрески мастеров старинных… Каким трагическим и жутким был тот час, Когда декабрьские туманы плыли мимо И зеркало, в котором столько раз Встречались взгляды их, где трепетал экстаз, Разбилось, выскользнув из рук любимой… И сердце сделалось гробницею любви, Воспоминание, как факел, в нем пылало. Дни грустные текли… Она их коротала, Пока закат не утопал в крови. Приплывшие назад из-за моря — молчали: Они ее судьбу безрадостную знали. И ветер к ней призыв уже не доносил, И ждать любимого ей не хватало сил. Прекрасные глаза не меркли от страданья… Любовь, которая не знает увяданья, Любовь, дремавшая до этого в тиши, Еще раз расцвела в глуби ее души Так пышно, Что смерть пришла неслышно. Однажды, зимним днем, С улыбкой на устах, без жалоб, без мученья, Она угасла, думая о нем, Шепча слова любви, привета и прощенья. В тумане, где простерлись ланды, Стоит заброшенный и опустелый дом. Любовь их зародилась в нем… Он высится, покинут, над прудом, В тумане, где простерлись ланды, Где корабли — те, что пришли Издалека, — сереют смутно В воде канала мутной, В тумане, где простерлись ланды, Где речки и ручьи буравят Нидерланды.

Перевод Валентина Дмитриева

Корабль

Мы мирно курс ведем под звездными огнями, И месяц срезанный плывет над кораблем, Нагроможденье рей с крутыми парусами Так четко в зеркале отражено морском! Ночь вдохновенная, спокойно холодея, Горит среди пространств, отражена в волне, И тихо кружится созвездие Персея С Большой Медведицей в холодной вышине. А снасти четкие, от фока до бизани, От носа до кормы, где светит огонек, Доныне бывшие сплетеньем строгой ткани, Вдруг превращаются в запутанный клубок. Но каждый их порыв передается дрожью Громаде корабля, стремящейся вперед; Упругая волна, ложась к его подножью, В широкие моря все паруса несет. Ночь в чистоте своей еще просторней стала, Далекий след кормы, змеясь, бежит во тьму, И слышит человек, стоящий у штурвала, Как весь корабль, дрожа, покорствует ему. Он сам качается над смертью и над бездной, Он дружит с прихотью и ветра и светил; Их подчинив давно своей руке железной, Он словно и простор и вечность покорил.

Перевод Вс. Рождественского

Из книги «Вся Фландрия»

(1904–1911)

Кровля вдали

О, дом, затерянный в глуши седой зимы, Среди морских ветров, и фландрских дюн, и тьмы! Едва горит, чадя, светильня лампы медной, И холод ноября и ночь в лачуге бедной, Глухими ставнями закрыт провал окна, И тенью от сетей расчерчена стена. И пахнет травами морскими, пахнет йодом В убогом очаге, под закоптелым сводом. Отец, два дня в волнах скитаясь, изнемог, Вернулся он и спит. И сон его глубок. Ребенка кормит мать. И лампа тень густую Кладет, едва светя, на грудь ее нагую. Присев на сломанный треногий табурет, Кисет и трубку взял угрюмый старый дед, И слышно в тишине лишь тяжкое дыханье Да трубки сиплое, глухое клокотанье. А там, во мгле, Там вихри бешеной ордой Несутся, завывая, над землей. Из-за крутых валов они летят и рыщут, Бог весть какой в ночи зловещей жертвы ищут. Безумной скачкой их исхлестан небосклон. Песок с прибрежных дюн стеной до туч взметен… Они в порыве озлобленья Так роют и терзают прах, Что, кажется, и мертвым нет спасенья В гробах. О, как печальна жизнь средь нищеты и горя, Под небом сумрачным, близ яростного моря! Мать и дитя, старик в углу возле стола — Обломок прошлого, он жив, но жизнь прошла. И все-таки ему, хоть велика усталость, Привычный груз труда влачить еще осталось. О, как жестока жизнь в глуши седой зимы, Когда валы ревут и вторят им холмы! И мать у очага, где угасает пламя, Ребенка обняла дрожащими руками. Вой ветра слушает, молчит она и ждет, Неведомой беды предчувствуя приход, И плачет и скорбит. И дом рыбачий старый, Как в кулаке гнездо, ноябрь сжимает ярый.

Перевод А. Корсуна

Побережье

Широкие каймы пустынных берегов, Все тех же самых волн все тот же вопль и рев С конца в конец того же фландрского приморья, Песчаных дюн холмы и пепельные взгорья, Недобрая земля, жестокая порой, Земля, где вечная борьба, и вечно вой Ветров, и вечные тревоги и усилья, Где бури зимние над нами вихрят крылья И стены черные вздымает сквозь туман Клокочущий тоской и злобой океан, — Спасибо вам за то, что вы у нас такие, Как смерть, как жизнь в ее мгновенья грозовые! От вас избыток сил у наших сыновей, И в бедах и в трудах упорство молодое; От вас они светлы той дерзкой красотою, Что неосознанно живет в сердцах людей И в смертный бой влечет одолевать злосчастье. Спокойным мужеством вы наделили их В привычных пагубах, в опасностях лихих, Которыми грозит осеннее ненастье; От вас у девушек, что победили страх Еще невестами изведать вдовье горе, — Любовь и верности к тем, кого в седое море Сурово шлет нужда на барках и ладьях, Чтоб в час, когда тепло у очага родного И тело к телу льнет в уютной тьме лачуг, Счастливым отдыхом и ласками подруг Могли насытиться вернувшиеся с лова. Страна полуночных и западных ветров, Несущих соль морей и терпкий запах йода, Тобой закалена крутая плоть народа И много сил дано рукам его сынов, Чтоб, властные, они вложили труд и волю В печальный милый край, что им достался в долю. Пускай возникли здесь дворцы и купола, Как сон диковинный из камня и стекла, И город встал у вод, морской овеян солью, — Вам, парни Фландрии и девушки, лишь вам Быть сопричастными я волнам, и ветрам, Прилива бурного могучему раздолью. Вас, дети моря, с ним ничто не разлучит, От моря ваших душ неистовство и сила, И очи вам его сиянье засветило, И в вашей поступи прибойный ритм звучит. А те из вас, кто всех бесстрашней и суровей, Они еще верны заветам древней крови: Потомки викингов[35] на всех путях морских Пьянеют яростью прапрадедов своих, Что уходили в смерть на кораблях, объятых Огнем, без спутников, без парусов крылатых, Без весел, чтоб найти торжественный покой Багряным вечером в пучине золотой.

Перевод Н. Рыковой

Гильом де Жюлье

Ведя ряды солдат, блудниц веселых круг, Ведя священников и ворожей с собою, Смелее Гектора, героя древней Трои, Гильом Жюлье, архидиакон, вдруг Пришел защитником страны, что под ударом Склонилась, — в час, когда колокола Звонили и тоска их медная текла Над Брюгге старым. Он был горяч, и юн, и жаркой волей пьян; Владычествовал он над городом старинным Невольно, ибо дар ему чудесный дан: Везде, где б ни был он, — Быть господином. В нем было все: и похоть и закон; Свое желание считал он высшим правом, И даже смерть беспечно видел он Лишь празднеством в саду кровавом. Леса стальных мечей и золотых знамен Зарей сверкающей закрыли небосклон; На высотах, над Кортрейком безмолвным, Недвижной яростью застыл Французов мстительных неукротимый пыл. «Во Фландрии быть властелином полным Хочу», — сказал король. Его полки, Как море буйное, прекрасны и легки, Собрались там, чтоб рвать на части Тяжелую, упрямую страну, Чтоб окунуть ее в волну Свирепой власти. О, миги те, что под землею Прожили мертвые, когда Их сыновья, готовясь к бою, С могилами прощались навсегда, И вдруг щепоть священной почвы брали С которою отцов смешался прах, И эту горсть песка съедали, Чтоб смелость укрепить в сердцах! Гильом был здесь. Они катились мимо, Грубы и тяжелы, как легионы Рима, — И он уверовал в грядущий ряд побед. Велел он камыши обманным покрывалом Валить на гладь болот, по ямам и провалам, Которые вода глодала сотни лет. Казалась твердою земля — была же бездной. И брюггские ткачи сомкнули строй железный, По тайникам глухим схоронены Ничто не двигалось. Фламандцы твердо ждали Врагов, что хлынут к ним из озаренной дали, — Утесы храбрости и глыбы тишины. Легки, сверкая и кипя, как пена, Что убелила удила коней, Французы двигались. Измена Вилась вкруг шлемов их и вкруг мечей, — Они ж текли беспечным роем, Шли безрассудно вольным строем, — И вдруг: треск, лязг, паденья, всплески вод, Крик, бешенство. И смерть среди болот. «Да, густо падают: как яблоки под бурей», — Сказал Гильом, а там — Все новые ряды Текли к предательски прикрытой амбразуре, На трупы свежие валясь среди воды; А там — Все новые полки, сливая с блеском дали, С лучом зари — сиянье грозной стали, Все новые полки вставали, И мнилось им глаза закрыв, В горнило смерти их безумный влек порыв. Поникла Франция, и Фландрия спасалась! Когда ж, натужившись, растягивая жилы, Пылая яростью, сгорая буйной силой, Бароны выбрались на боевых конях По гатям мертвых тел из страшного разреза, — Их взлет, их взмах Разбился о фламандское железо. То алый, дикий был, то был чудесный миг. Гильом пьянел от жертв, носясь по полю боя; Кровь рдела у ноздрей, в зубах восторга крик Скрипел, и смех его носился над резнею; И тем, кто перед ним забрало подымал, Прося о милости, — его кулак громадный Расплющивал чело; свирепый, плотоядный, Он вместе с гибелью им о стыде кричал Быть побежденными мужицкою рукою. Его безумный гнев рос бешеной волною: Он жаждал вгрызться в них и лишь потом убить. Чесальщики, ткачи и мясники толпою Носились вслед за ним, не уставая лить Кровь, как вино на пире исступленном Убийств и ярости, и стадом опьяненным Они топтали всё. Смеясь, Могучи, как дубы, и полны силы страстной, Загнали рыцарей они, как скот безвластный, Обратно в грязь. Они топтали их, безжизненно простертых, На раны ставя каблуки в упор, И начался грабеж оружья, и с ботфортов Слетали золотые звезды шпор. Колокола, как люди, пьяны, Весь день звонили сквозь туманы, Вещая о победе городам, И герцогские шпоры Корзинами несли бойцы в соборы В дар алтарям. Валяльщики, ткачи и сукновалы Под звон колоколов свой длили пляс усталый; Там шлем напялил шерстобит; Там строй солдат, блудницами влекомый, На весь окутанный цветным штандартом щит Вознес Гильома; Уже давно Струился сидр, и пенилось вино, И брагу из бокалов тяжких пили, И улыбался вождь, склоняясь головой, Своим гадальщиком, чьих тайных знаний строй У мира на глазах цвет королевских лилий Ему позволил смять тяжелою рукой.

Перевод Г. Шенгели

Общинники

Всегда, Дни, месяцы, года И вновь года, Сыны страны румяной, плодовитой Впускали жадный свой укус В огромный кус Земных богатств, их волею добытый. Им дивное чутье служило искони. Они искусство брать и ждать прекрасно знали, Что взято ими, никогда Не выпускали. Война. Они ее охотно принимали, Под львами орифламм смыкая тяжкий строй, Неповоротливый, упорный, как литой Из стали. Но был волшебно быстр взлет их ужасных рук, Когда им было нужно вдруг Меж ловких рыцарей, блиставших легкой броней И смелостью французскою, схватить За волосы победу и смирить, Со счастием зажав в свои ладони, И вознести, как Фландрию, ее Ввысь, на горящее под солнцем острие Их башен в бледном небосклоне. Колокола, мычащие вдали, Они в своих сердцах, как ярый гнев, несли, И языков прокованные била Их кулаков в себе таили силу. А ненависть! Она в течение веков Пылала в их душе у жарких очагов; И сыновей они своих скликали, Чтоб те увидели ее багряный жар У очага семейного. Как дар Они, целуя их, передавали Им душу Фландрии и прадедов сердца, Умевших ненавидеть до конца. Почти молчали там, но мыслили согласно. Был город укреплен; его богатства властно От бережливости пылающей росли. Там дыбились от каждого налога И долгую борьбу, обдуманно и строго. Вели С несчетными и жадными врагами, С баронами и королями, Чьи золоченые гербы Казались им какими-то когтями, Впивающимися в их лбы. Как жизнь, там защищали право. Условья, договоры слева, справа Сковали жизнь купцов И жизнь ростовщиков. Порты казались там открытыми домами, Где продавали землю четвертями; Там руки чуткие и зоркий луч зрачков Ощупывали всё, там всё давало прибыль; Там пользовались всем, безмолвие храня. Запасы смол, и руд, и вин, рыча, звеня, Одним давая жизнь, другим вещая гибель, Вздымались властью там, откуда корабли Стремили Фландрию во все концы земли. О, войны, мятежи и заговоры! За ними вольности пришли стопой нескорой, Неспешной чередой. Конечно, каждый цех хотел лишь за собою Оставить все права, добытые борьбою; И зависть, споров шум безжизненной листвой Заплесневелою над буднями висели; Но если вспыхивал общенародной цели Сверкающий маяк, — То все ткачи и кузнецы умели В напор единый слить свой непреклонный шаг. Они неслись в грозе и буре страсти На ветхий дуб враждебной власти; Вгрызался в корни бешеный топор, Набат тяжелый правил шаг их гулкий, И вдруг толпой кишели переулки, И мчались к площади, сжав кулаки, Чернеющие кровью мясники. Так, отдавая жизнь, чтоб из гранита воли Воздвигнуть здание своей счастливой доли, Фламандских буржуа крикливый грузный клир Означил на гербе их расы — Упрямой, крепкомясой — Весь мир.

Перевод Г. Шенгели

Шаланда

Вот лодочник, веселый малый, Налег на руль плечом… Увидят все каналы Его плавучий дом. До блеска вымытая лодка Скользит, красотка, По глади вод, легка, чиста. Не слышно даже плеска… Зеленый ют и красные борта, Белеет занавеска. На палубе лохань с бельем стоит, Над нею в клетке чиж свистит. Собака на прохожих лает. Обратно эхо отсылает Ее смешную злость… А за рулем — Сам лодочник, веселый малый. Его плавучий дом Увидят все каналы, Что Фландрию прорезали насквозь. Связав Голландию с Брабантом цепью длинной. Он помнит Льерр, Малин и Гент старинный, В Дордрехте и в Турнэ ему бывать пришлось, И снова со своей шаланды Лиловые он видит ланды. Он возит грузы, что порой Над ютом высятся горой: Корзины яблок краснобоких, Горох, бобы, капусту, рожь… Подчас на палубе найдешь И финики из стран далеких. Он знает каждый холмик В стране, где вьются Шельда, Лис, И Диль, и обе Неты; В дороге им все песенки пропеты Под перезвон колоколов — Все песни сел, полей, лесов И городов. В далеком Брюгге мост Зеркал Ему сверкал; Мосты Ткачей и Мясников, Мост Деревянных башмаков, Мост Крепостной и мост Рыданий, Мост Францисканцев, мост Прощаний, Лохмотьев мост и мост Сирот — Он знает их наперечет. Нагнувши голову под древний аркой В Антверпене, и в Монсе, и в Кондэ, Он со своею легкой баркой Проскальзывал везде. Он парус поднимал на Дандре, Дюрме, Леке, Из края в край несли задумчивые реки Его суденышко, качая на воде. Пейзаж вокруг него — в движенье, Бегут, мелькая, отраженья, Дробясь в волнах. И, с трубкою в зубах, Медлительный, спокойный, загорелый, Пропитанный и ветром и дождем, Тяжелым правит он рулем Своей шаланды белой. И день и ночь плывет она, И в сердце входит тишина.

Перевод Валентина Дмитриева

Старые дома