— Не может. Но предполагается, что полицейский должен добывать доказательства, чтобы отстаивать их в суде, а не с помощью кулаков — в запертом туалете. Впрочем, хватит об этом. Давайте поговорим о наших делах.

Она поднесла свой стакан к губам:

— Насчет мотеля?

— Да. Вы сказали, что не хотите продавать его за бесценок. А если бы вам предложили подходящую сумму?

Она кивнула.

— Тогда посвятите меня в подробности. Сколько вы заплатили за него, сумма закладных, если они есть, и какова, по-вашему, его теперешняя стоимость.

— Чуть больше года назад мы заплатили девяносто пять тысяч. Тридцать пять наличными, остальное — в пятипроцентных бумагах. Мы собирались сами привести в порядок участок, но здоровье моего мужа все ухудшалось, и мы так и не собрались. А после его смерти все еще больше разрушалось. Я не справляюсь одна.

На самом деле я понимаю, что единственный разумный выход — продать сейчас, и лучше потерять часть денег, чем все, что у меня есть, но для этого я слишком упряма. В последнее время я нашла в Талахасси фирму, которая занимается недвижимостью, и там мне сказали, что они даже не внесут меня в список, если я хочу получить больше семидесяти пяти тысяч.

— Вы можете сделать ремонт. Я думаю, что тогда вы получите даже больше ста тысяч. Для этого не нужно сажать большие деревья — просто ваш участок слишком уж невзрачный. Потом, вам нужны бассейн, детская площадка, газоны, кустарники, клумбы…

— Конечно. Но на это у меня нет денег. Я не знаю даже, на что отремонтировать ту комнату…

— К этому я клоню, — ответил я. — У меня есть небольшая сумма, которую я получил по наследству, а я уже говорил вам, что ищу какую-нибудь тяжелую физическую работу, чтобы с потом из моего организма вышло все, что не дает мне покоя. Мне нравится ковыряться в саду и заниматься благоустройством участков — мой дядя работал ландшафтным архитектором недалеко от Сан-Франциско, и я часто помогал ему во время летних каникул, когда учился в школе, и потом, когда провел два года в Стэнфорде. Я знаю, как это делается, могу даже построить бассейн, и мне хочется попробовать. Думаю, что мне удастся сделать из этого местечка настоящую картинку.

Она задумчиво склонила голову:

— Вам хочется стать совладельцем ради прибыли?

— Вот именно. Я готов вложить сумму, равную вашей доле, наличными, чтобы обустроить участок.

А поскольку всю основную работу я собираюсь выполнить сам, раз уж она мне по душе, то мы сможем рассчитывать на выгодную продажу. По крайней мере, могли бы рассчитывать.

— Мне кажется, вы кое о чем забыли. Вы только что на себе испытали, насколько озлоблены здесь люди. Если кто-нибудь ненавидит меня настолько, что решился на такое, он не остановится только потому, что заодно со мной навредит кому-то еще. Вы уверены, что вас это не остановит?

— Я как раз собирался к этому перейти. Есть способ остановить этого человека. Не думаете же вы, что этот случай — дело рук ненормального? Какого-то шутника с мозгами набекрень, который выплескивает на вас свою злобу потому, что уверен в вашей причастности к смерти мужа?

— Думаю. — Она нахмурилась. — А вы?

— Нет. Я думаю, что это те люди, которые убили его.

Она едва не пролила свой коктейль и поставила стакан.

— Но ведь это был Стрейдер…

— И какая-то женщина. Я думаю, она живет здесь и у нее есть соучастник. Может быть, это ее новый дружок. Послушайте… когда вас допрашивали в полиции, не намекали ли они, что кто-то мог намеренно подставить вас?

— Нет, — удивилась она. — По крайней мере, я не заметила.

— Может быть, конечно, они и не говорили об этом прямо. Но не учитывать такую возможность они не могли.

— Вы думаете?

— Да. Я думаю, почему она оставила машину именно здесь. Ей нужно было избавиться от нее, но сделать это в таком месте, которое никак не указывало бы на нее, и было бы логично отогнать ее туда, куда ее мог поставить сам Стрейдер. Я думаю еще и о телефонном звонке.

— О том, из-за которого я тогда проснулась?

— Да. Видите ли… — Я не стал продолжать. — Извините меня. Мне не хочется сейчас углубляться во все эти подробности и портить вам вечер. Я хочу, чтобы вы съели ваш бифштекс.

Она улыбнулась:

— Не беспокойтесь. Я и сама хочу съесть его, и наш разговор не испортит мне вечер. После того, что мне пришлось испытать, ваши вопросы, которые вы задаете с таким участием, для меня как плечо, на котором можно выплакаться.

— С вами так грубо разговаривали? Я имею в виду, во время допросов?

— Довольно грубо.

— Кто вас допрашивал? Шериф?

— В основном да. Иногда Редфилд. А чаще всего они вместе.

— Что за человек ваш шериф?

Она задумалась.

— Я бы сказала, что он очень опытный человек. Ему лет шестьдесят, и, как мне известно, он занимает свой пост уже больше двадцати лет. Но у него неважно со здоровьем, вот уже месяц или даже больше он лечится в клинике Майо. Но они обращались со мной без грубости, если вы это имели в виду, просто мне было очень страшно. Сам шериф — очень обходительный пожилой джентльмен, и если я сразу поняла, что Редфилд ко мне относится очень неприязненно, то в обращении шерифа со мной я не заметила никакой злости или недоброжелательности. Они не применяли ко мне методов третьей степени.

— Они содержали вас под арестом?

— Да. Но не сразу. Сначала они просто пытались выяснить, был ли мой муж знаком со Стрейдером и не собирались ли они на рыбалку вместе, спрашивали, в котором часу муж уехал и не слышала ли я, как Стрейдер уезжал на машине или возвращался обратно. Потом, часов в девять утра, они узнали от повара из «Сильвер Кинг», что тот видел, как сюда подъезжала машина и что за рулем сидела женщина. Меня привезли в офис шерифа, а потом, уже к вечеру, объявили, что я задержана по подозрению в убийстве, и отвели в камеру. В течение трех следующих дней они часами допрашивали меня, пока наконец не сняли с меня обвинение из-за отсутствия улик и не отпустили.

— И все это время они придерживались одной и той же линии? Они требовали признания или доказательства того, что вы со Стрейдером… то есть, я хочу сказать…

Она слабо улыбнулась:

— Что мы с ним любовники, — спокойно закончила она. — Да, и через некоторое время это начало меня пугать… Мне казалось невероятным, что они могут поверить в такое, а потом я начала понимать, что не только они могут в это поверить, но вся эта история и в самом деле представляется настолько ужасной, что им, пожалуй, удастся убедить и присяжных. Во-первых, я сразу же заявила, что незнакома со Стрейдером и даже не знала, что он зарегистрировался в нашем мотеле. Мне только что сообщили, что мой муж убит, и я была оглушена этим известием, так что, конечно, это имя мне ни о чем не говорило. Я даже не сообразила, кто это такой. Потом, когда снова смогла думать, я вспомнила, как накануне вечером он вошел в офис и спросил свободную комнату. Тогда они захотели узнать, не видела ли я его раньше. Я сказала, что не видела, и это была правда — я просто не помнила. Тогда они показали мне две регистрационные карточки за предыдущий месяц — это был октябрь, — и на обеих значилась его фамилия и номер его машины. Дело в том, что оба раза его регистрировал мой муж, который в те дни как раз был в офисе, но теперь эти совпадения росли как снежный ком, и уже каждая моя неточность вызывала подозрение. И то, что я примерно в середине октября ездила без мужа в Майами, как раз между двумя приездами Стрейдера сюда…

— Вы ездили в Майами? — Я слышал об этом впервые.

— Да. — Она взяла еще одну сигарету, и я протянул ей огонь. — Я ездила к врачу. Они, конечно, спросили зачем, ведь у нас здесь есть наш семейный врач — доктор Грэхэм. К тому моменту мои нервы были уже на пределе, а я сама — на грани истерики, поэтому моя реакция на этот вопрос только усугубила подозрения.

Я вышла из себя и отказалась отвечать, зачем я ездила туда. Естественно, когда до меня дошло, как глупо себя веду, я все объяснила, и они позвонили туда по телефону, но все равно это произвело на них неприятное впечатление, потому что мой визит к врачу можно было расценить как предлог для поездки в Майами на свидание со Стрейдером. Ведь в течение двух дней я проводила у врача всего по часу, а все остальное время — два дня и две ночи — была в городе совершенно одна, если не считать нескольких старых знакомых, с которыми я там встречалась. И поскольку речь шла не о болезни… — Она замялась.

— Не беспокойтесь, вам не обязательно рассказывать мне все подробности.

Она слабо всплеснула руками и улыбнулась:

— В этом нет ничего такого, о чем неловко говорить.

Мы с мужем очень хотели ребенка и уже начинали беспокоиться. У нас ничего не получалось. Но, когда они задали мне этот вопрос, я очень разозлилась.

— Вот что, — сказал я, — одной из самых серьезных улик против вас было то, что вы не спали, когда они пришли к вам в половине шестого утра. Вы объяснили это тем, что вас разбудил телефонный звонок. Не знаете, они хотя бы потрудились проверить это?

Она покачала головой:

— Нет. По крайней мере, я об этом ничего не знаю. А что?

— Потому что именно это должно было навести их на мысль, что их ведут по ложному следу. Как я понимаю, та женщина хотела поговорить с кем-то, кто не проживал в вашем мотеле, она говорила так, как будто порядочно выпила, по крайней мере, ей явно хотелось затеять с вам» спор на эту тему?

— Да, так и было.

— Вы не помните, как звали того парня, с которым она хотела поговорить?

— Да. Она просила мистера Карлсона.

— Значит, вы не знаете, предпринимали ли они попытки выяснить, был ли мистер Карлсон в тот день зарегистрирован в какой-нибудь другой гостинице?

— Они ничего мне об этом не говорили.

— Конечно, сдай могли сделать это и не ставя вас в известность. Но проверить они были обязаны, потому что половина пятого утра — неподходящее время для пьяных разговоров в городе, где в это время бары давно уже закрыты. И рановато для того, чтобы разыскивать знакомых по гостиницам. Они не высказывали вам свои сомнения по этому поводу?

— Да. Несколько раз они обвиняли меня в том, что я говорю не правду.

— Естественно. Это означает, что ни в одной гостинице им не удалось найти никакого мистера Карлсона.

А это говорило о том, что вряд ли кто-нибудь мог его разыскивать. Если вы лжете, значит, что вы виновны.

Но, принимая такую возможность, они были обязаны рассмотреть и обратную ее сторону. А именно — если вы говорите правду, значит, вы невиновны, а та женщина, которая вам звонила, и есть убийца вашего мужа.

Она пристально посмотрела на меня:

— Что это за женщина, которая могла такое сделать?

— Тем не менее такая нашлась. Причем в уме ей не откажешь. Давайте представим себе эту особу. За какой-нибудь час с небольшим она умудрилась убить человека, при этом ее любовника на ее же глазах застрелил полицейский, однако она сумела выкрутиться и подставить вместо себя вас, а сама осталась в тени.

Может, она и не профессиональный душитель, но истерична и непредсказуема, как кобра.

Глава 9

Через некоторое время я поджарил бифштексы, и мы поужинали, не возвращаясь к этому разговору до тех пор, пока не начали пить кофе. Она была совершенно спокойна, но съела только маленький кусочек бифштекса и выпила глоток вина. Я прикурил для нее сигарету.

— Вы твердо уверены, что ваш муж не был знаком со Стрейдером?

— Да, — уверенно ответила она. — Я никогда не слышала от него этого имени.

— Тогда, выходит, он знал эту женщину?

— Почему? — не поняла она.

— Один из них определенно должен был быть как-то связан с ним — иначе нет никакого смысла в том, чтобы инсценировать несчастный случай. Стрейдера никто не заподозрил бы только по той причине, что он останавливался у вас в мотеле. Значит, женщина знала, что попадет под подозрение, по крайней мере может попасть. Понимаете, это и сбило с толку полицию. Расследование все время ходит по кругу и неизменно возвращается к отправной точке. Женщина понимала, что ее заподозрят, если начнут расследовать убийство; расследование было начато, и вы оказались единственной подозреваемой. Что и требовалось доказать. Вас спасло только то, что они не смогли доказать факт вашего знакомства со Стрейдером, поэтому ему пришлось отдуваться одному. Если бы они передали дело в суд, не имея веских доказательств, любой адвокат, даже недавний выпускник университета, не оставил бы камня на камне от их обвинения. Редфилд, наверное, до сих пор по ночам кричит во сне и грызет подушку. Однако у него свои проблемы, а у меня — свои.

— И какие же?

— Всего одна — узнать, куда девалась эта чертова баба. Та самая, которая знала, что ее могут заподозрить, и сумела так ловко выкрутиться.

— Может, она ошиблась или переоценила опасность?

— Нет. Совершенно очевидно, что она — особа хладнокровная и дальновидная, которая не станет попусту суетиться и принимать поспешные решения.

Могла ли такая ошибиться?

— Вы говорите, что в этом был замешан еще один мужчина. Может; это сделал он.

— Не думаю. Стрейдер приезжал сюда к женщине, — как ни крути, а все равно упираешься в это.

В женщине и кроется ключ ко всему остальному. Однако если учесть, что в деле, судя по всему, участвовал еще один мужчина, — так почему же, скажите на милость, его не задержали? К тому же вы говорите, что этот ваш шериф не станет скрывать доказательства. Не думаю, что Редфилд на это способен.

— Нет. Я уверена, что никто из них не стал бы.

У Редфилда очень тяжелый характер, но он порядочный человек. По-моему, он безупречно честен.

Я задумался.

— У меня сложилось о нем такое же впечатление.

Мне показалось, что он терпеть вас не может и ему глубоко наплевать, если с вами что-нибудь случится, но в то же время он сам себе противен за это, потому что в глубине души он — слишком честный коп.

Она кивнула:

— Я понимаю, что вы хотите сказать. Помните, я говорила, что во время допросов я чувствовала, что он меня ненавидит. Для этого у него было две причины.

Мой муж знал его довольно близко, и я припоминаю, как он однажды заметил, что Редфилд — образцовый полицейский. Для него нет ничего страшнее, чем видеть, как преступник уходит от наказания. А другая причина в том, что мой муж был для Редфилда чем-то вроде образца для подражания, как и для многих в нашем городе, кто был младше его. Когда они все еще учились в начальной школе, он был самым знаменитым выпускником местной средней школы за все годы ее существования, а когда они учились в средней школе, его выбрали Мистером Вся Америка в Джорджия-Текс за его фотографии и статьи во флоридских газетах. Может, это был мальчишеский азарт, но он не проходил. Потом он стал героем войны, а после этого сделал себе имя, занимаясь бизнесом в Майами. Он всегда был популярным. И особенно здесь, в своем родном городе, куда он вернулся после того, как у него ухудшилось здоровье и пришлось отойти от дел.

Так что для Редфилда и всех остальных все кристально ясно. Я — шлюха, совершившая убийство и сумевшая выкрутиться.

Она произнесла эти слова спокойно, почти без горечи. Вам пришлось бы пристально всмотреться в ее лицо, чтобы заметить в глубине ее глаз усталость и боль, скрыть которые она была не в силах. Я почувствовал нестерпимое желание как-нибудь утешить ее, но все же у меня хватило здравого смысла, чтобы осознать свое бессилие. Я мог только попробовать разобраться во всем этом.

— В котором часу Стрейдер зарегистрировался у вас?

— Около шести часов вечера.

— Он приехал один?

Она кивнула.

— А те два раза, в октябре — что записано в карточках, — он тоже был один?

— Да.

— Вы не припоминаете, не было ли в его комнате признаков женского присутствия?

— Нет, — ответила она. — Даже если они и были, горничная, наверное, подумала, что комнату снимает семейная пара, и ничего мне не сказала. Но конечно, в последний раз полиция обыскала его номер самым тщательным образом. Никакого присутствия женщины обнаружить не удалось.