Вадим сунул нож в дыру вьючинка, врезался в рваный фанерный край, выравнивая его.

Почему это вдруг, ни с того ни с сего, возникло, чтобы испугать до жути, а потом, как по приказанию, исчезло? Ни с чем не сравнимая странная жуть.. — А если бы он еще раз ощутил этакое? Да уж, наверное, не впал бы в такой исступленный страх, в такую панику. Но этого не повторится. Ни раньше не было, ни теперь не будет. А если бы…

«Позвольте мне несколько слов, — зазвучало тут же, как по заказу. — Не гоните меня! Одно только объяснение! Вы же убедились, что ваша воля — закон для меня. И контакт наш, наша беседа будет продолжаться ровно столько, сколько вы пожелаете. Вы поняли меня, Вадим? Ну что же тут страшного? Вы господин положения. Хотя в вашем испуге повинен я.

Мне следовало начать с самой существенной для вас информации: я — гость на этой земле».

«Все мы — гости на этой земле», — усмехнулся Вадим, почему-то довольно спокойно. «Заткнись!» — спохватился он.

Голос мгновенно умолк.

То, что теперь ощущал Вадим, не было уже гадливым, мохнатым ужасом. Был просто страх перед непонятным, запретным, греховным, что ли… И страх этот зарастал любопытством, как рана новорожденной кожей, и уже чесалось вокруг заживающего, зудело…

Что это? Откуда? Почему? Что это — возникающее в уме, слоено голос собеседника, и так послушно исчезающее? И это (какой может быть разговор!) не имеет ко мне никакого отношения. Это — не часть моей личности. Это что-то внешнее. А может, все, сходящие с ума, так вот утешаются? Может, это и есть типичный симптом? Утешаются, а чуть шагнут в сторону — и по уши в трясине, из которой не выкарабкаться… Но он-то, он-то, по крайней мере, обеими ногами на твердом. Даже если это — граница, черта, то он-то уж точно на «нормальной» территории. Да и не бывает, чтоб ни с того ни с сего взять да и сдвинуться…

«Эй!» — мысленно позвал он.

«Спасибо! — тотчас же отозвался Голос. Гость я в самом прямом, буквальном смысле слова… Я, видите ли, не с этой планеты. Сейчас я вам все… Ну секундочку!»

«Стоп!» — Вадим опять поспешно отогнал Голос, словно выключил приемник, неожиданно заоравший.

«Ну что, брат Стругацкий, — сказал он себе, — вот тебе и Пришелец… Пришелец, значит? Это-то у меня откуда? Отродясь фантастикой не увлекался. Пришелец с реки Онека. Звучит? Вот и отвечай за свое сознание: где, что, когда и как в нем отложится и всплывет-читанное, слышанное. Темный лес. Тайга. Но Пришелец-это не страшно. Если и бред это, то несерьезный. Так, бредишко, брелочек…»

— Мишель! — прокричал он повару. — Ты в пришельцев веришь?

— В ушельцев я верю! — звякая посудой, отозвался тот. — Ну, где они, которые жрать просили? Которые под руку толкались? Юрка! Геха! Стынет!

— Иду! — одновременно отозвались два бодрых голодных голоса: из палатки и от кустов.

А радист Женя сидел уже у костра, обхватив руками колени, и с тихой печалью глядел куда-то перед собой… Сорокалетний человек — Евгений Евграфович Спасов.

— Ешь, Грахыч, — как всегда предельно упростив радистово отчество, Мишель протянул ему полную миску ухи с дымящимися кусками рыбы. — Ешь от пуза!

Потом все они, весь отряд, сгрудившись у костра, ели эту тройную ленковую уху, обжигаясь, дуя в ложки, постанывая и покрякивая от удовольствия, выплевывая в огонь обсосанные кости.

Эх, поле, поле, тайга дорогая… Эх, работа!

Где захотел, там и встал, где встал, там и ночуй. И жилье с собой, и постель, и еда, и огонь… И дело у тебя есть, и цель ясна. Оттопал свое-ешь теперь, чаек гоняй, да и спи потом спокойно… А самое прекрасное, золотое-вот так, как теперь, с устатку, не спеша, покурить под осенними ясными звездами…

Звезды над головой. Глядишь — точно летишь сквозь них: сквозь первое небо, сквозь второе, седьмое, семижды седьмое… И не вырастают звезды от этого полета, не слепят глаз, не закрывают горизонта невообразимыми, как утверждают, массами клокочущего огня. Мигают себе, и нет им числа, и нет дела до их числа, до истинного размера их, до непостижимых расстояний до них. Смотри себе и радуйся.

…Наевшийся, напившийся чаю Вадим лежал на спине, положив голову на сцепленные ладони, вольно разбросав в стороны ноги в сапогах. Глаза его щурились от махорочного дыма зажатой в зубах самокрутки. Все, кроме Юрки, что курил рядом, разбрелись по палаткам.

— С чего все-таки Виконт бесился? — обсуждал давешнее Юрка. — А разбил ящики как отрезало… На лагере починишь? — спросил он Вадима.

— Да нет, сейчас, пожалуй.

— Поздно уже… — Юрка зевнул во всю ширь, от души.

— Дровец подкину, — сказал Вадим. — Мне и записать кое-что надо. Да и спать неохота.

— Ну гляди.

Юрка ушел в палатку и угомонился там.

Вадим сходил за вьючником. Набрал плавника поблизости, подкормить костер, и тот загорелся светло и ровно. Ну, начнем…

За едой и за разговорами Вадим почему-то ни разу не вспомнил о странно вторгнувшемся в сознание Голосе. «Пришелец и Ушелец, — улыбаясь подумал он. — А ведь интересно было, ей-богу, этак с собой поговорить. Это, вероятно, как во сне: сам за всех думаешь и действуешь. Эх, испугался, тютя! Сон второй раз не закажешь…»

Вадим подвигал крышку ящика, ввинтил ножом шурупы в шарнире. Как с петлей-то быть? Молотком — ребят перебудишь. Может, и вправду-завтра?

«Ах, — раздалось в его мозгу. — Я опять без позволения, опять без спросу пытаюсь продолжить наш разговор. Но у меня, поверьте, Вадим, очень мало времени. Не знаю, сколько, но знаю, что очень и очень мало! Ведь теперь-то вы не боитесь?»

«Валяйте», — мысленно ответил Вадим, почему-то на «вы».

Страха он не ощущал, было только любопытство, то самое — неистребимое и всесильное, что заставило бедного гоголевского Хому взглянуть на Вия вопреки приказу разума:

«Не гляди!»

«Валяйте, звучите, — разрешил он. — Поговорим, словно вы существуете».

«Так вы, стало быть, осознали сказанное мной прежде? — радостно осведомился тот самый, якобы существующий. — Скажите, мой вопрос логичен? Может быть, я выражаюсь для вас непривычно, и само построение моих фраз пугает, а? Это вполне вероятно, принимая во внимание кратковременность моего пребывания здесь и сложнейшую структуру человеческой фразеологии».

Подождав Вадимова ответа и не дождавшись его. Голос продолжал:

«Видите ли, основным источником информации о земле для меня послужила ваша память.

Ах, это такой запутанный, такой трудный для расшифровки источник! Кроме того, я проанализировал всю слышанную мной устную речь, вашу и ваших сопланетников. И наконец, — торжественно заключил Голос, — я изучил те три информационных печатных свода, которые, к счастью, оказались внутри предмета, в который я воплощен».

Вадим опять промолчал, вслушиваясь в звучание Голоса. Он почти не уловил смысла сказанного.

«Вы меня поняли, сударь? — нетерпеливо топнув ногой, спросила графиня»… — «У меня слишком мало времени! — проговорил Голос. — Уж эту-то фразу я целиком взял в готовом виде из самого полного печатного источника информации. Уж она-то должна быть вам понятна! — у Голоса появились плачущие интонации. — Я — графиня, которая задает вопрос, нетерпеливо топая ногой, вы сударь, к которому этот вопрос обращен. Ну, понятно?»

И опять Вадим промолчал, сидя с приоткрытым ртом.

«Попытаемся еще, — не терял надежды Голос. — Способ построения фразы нужного мне смысла по другому источнику информации:

„На основании вышеизложенного можно представить себе следующую последовательность рудообразования…“ Что значат три последние слова, я не знаю, но „на основании — представить“ вам должно быть понятно. Понятно?

„Поймем-дальше пойдем!“ — отчаянно рявкнуло в Вадимовом мозгу. — Ясно, а?»

«Ясно, ясно, — поспешно отозвался Вадим, — вас понял».

Сомнений не было — Голос цитировал Дюма, сборник пословиц и кухлинские «Месторождения». Интересное кино…

«Значит, вы не с Земли и вы говорите со мной?» — мысленно ответил Голосу Вадим.

«Именно. Воспроизвожусь, осуществляю контакт при посредстве вашего мозга. В основном, с вашего разрешения, я использую слуховые его центры. Дистанция контакта, к сожалению, крайне мала — три метра по здешним меркам», — добавил Голос, помолчав.

«Вы, стало быть, помещаетесь в моем мозгу?» — спросил Вадим, уверенный, что так оно и есть.

«Ах, да нет же! — живо возразил тот, явно радуясь налаживающейся беседе. — Сам-то я материально воплощен, помещаюсь вот в этом предмете, который вы все время перемещаете с места на место».

«В ящике? — изумился Вадим. — Да как же это так?»

«Так уж вышло, — с легким смущением ответил Голос. — Это был первый предмет, осознанный мной при материализации на вашей планете. А воплощение во что-либо местное при материализации в конечном пункте перемещения, видите ли, должно осуществляться мгновенно. Практически всегда воплощаешься в первом увиденном предмете. Вот я и воплотился. Сыграл в ящик-так, кажется, по-вашему? А поначалу я все пытался вступить в контакт с этим несшим меня существом. С падлой этой, с кониной вербованной», — определил Голос с Юркиными интонациями.

«Так это же лошадь! Животное! — изумился Вадим. — Что же могла она вам ответить? Как?»

«А откуда мне было знать, тютя? — ответно удивился Голос. — И почему бы этому существу не оказаться вдруг разумным? Оно и крупнее вас, и сильнее, и, на первый взгляд, красивее. То есть, я хочу сказать, — поправился Голос, — что внешность его, как мне показалось, несколько более гармонирует со здешней местностью. Но теперь-то я понимаю! Теперь я вполне могу согласиться с превосходным по точности и глубине выражением:

„Встречают по одежке, провожают по уму“».

Голос чуть помолчал, как бы наслаждаясь смыслом постигнутой им пословицы.

«Кроме того, — продолжал он, — в оправдание своей ошибки могу сказать следующее.

Воплотившись в этот самый ящик и обнаружив находящиеся в нем предметы, я мгновенно понял, что изготовлены они разумными существами и что изучение этих предметов-ключ к пониманию самих разумных существ. Прежде всего я определил назначение тех сводов информации, о которых я упомянул».

«Книг», — подсказал Вадим.

«Вот именно, благодарю вас, сударь, — вежливо отозвался собеседник. — Я постиг принцип вашей письменности и затем освоил три имеющиеся здесь книги. В первой, самой обширной, самой полной и познавательной, фигурировало вполне разумное существо, именуемое „Виконтом“. А ведь точно так же именовалось и несущее меня существо. Трижды я пытался вступить с ним в контакт и трижды терпел жесточайшую неудачу. Страх и ярость вызывали в нем все мои попытки. Вы сами были тому свидетелем. Теперь-то, конечно, мне ясна невольная моя ошибка. Рожа он протокольная, а не виконт!» — уверенно закончил Голос, еще более точно, чем в первый раз, воспроизведя Юркины интонации.

Вадим захохотал.

Чуть помедлив, смех этот в его сознании подхватил и Голос, вторя сначала тихонько и неуверенно: «Хи-хи», а готом все громче, басовитее. Вслух Вадим смеялся за двоих.

— Спать не дают! — сонным голосом пожаловался из палатки Мишель. — Кто там ржет-то?

— Спи, тютя! — одновременно сказали и Вадим, и Голос, один — вслух, а другой беззвучно, после чего оба смеялись еще сколько-то времени.

«Ах, — успокоившись, сказал Голос, — за этим стоило слетать! Какое чувство! Юмор слова, юмор ситуации… Да я теперь богач!»

«Как же я мог бояться? — думал Вадим. — Ничего интереснее и невероятнее не было в моей жизни. Если это сон, то до чего же замечательный! А если сдвиг, раздвоение, все равно — замечательно!»

«Ну вот, опять вы за свое, — забеспокоился Голос. — Все-таки вы мне чуточку не доверяете, все время выставляете в своем сознании защитные поля, на преодоление которых я трачу огромную энергию. Это так разорительно, Вадим! Ну поверьте же мне до конца, прошу вас!»

«Верю, дорогой, верю, — легко согласился Вадим, настроившись на веселый лад. — Так как же вы с Виконтом контактировали?»

«Ох, — вздохнул Голос, — такой обширный, такой перспективный мозг, такое образное восприятие мира и-увы! Мысли его мимолетны и трудноуловимы. Зато исключительно стойки и сильны эмоции. Так что все же кое-что меня заинтересовало. Не для коллекции, конечно, а так… Чувство ярости и страха, и то, отчасти знакомое мне, очень привлекательное чувство влечения к существу того же вида, зовущемуся Кастаньетой».

«Вот бы не подумал, — удивился Вадим, Виконту нравится Кастаньета? Скажите… А кстати, — перебил он себя, — давайте хоть познакомимся. Я — Вадим. Это мое имя. А ваше?»

«Позвольте мне сохранить мое имя в тайне, мадам, — произнес граф дрогнувшим голосом», — процитировал Дюма Голос. — «Мадам — вы, а „граф-голосом“ — я. Остальное изложено абсолютно точно».

«Вот те раз! — удивился Вадим. — Какое же это знакомство? Должен же я как-то к вам обращаться?»

«Я могу воспроизвести в вашем мозгу звучание своего имени, но вряд ли вы, Вадим, сможете им воспользоваться. Хотите?»

Вадим, мысленно кивнувший, вздрогнул и передернулся от высокого, пронзительного визгливого скрежета.

«Ну как? — спросил Голос. — Сможете ли вы обращаться ко мне, называя меня таким образом?»

«Ну уж нет!»

«Я тоже так думаю, — ничуть не обидевшись, согласился Голос. — Скажите, какие это вызвало у вас земные, или бытовые, ассоциации?»

«Как вилкой по стеклу царапнуло», — не задумываясь, определил Вадим.

«Вилка… стекло… — раздумчиво проговорил Голос. — Звучит одинаково приятно. Царапнуло-тоже неплохо. Вот и зовите меня так».

«Вилкой-по-стеклу! — запротестовал Вадим. — Это ж вспотеешь, пока выговоришь. Тогда уж лучше сокращенно: Ви-П-Ст… Или вот — ВИСТ! А?»

«Звучно и кратко, — одобрил Голос. — Хорошо. Отныне я для вас Вист. Вист… — повторил он, с явным удовольствием примеряясь к новому имени. — Ах, если бы наше знакомство, Вадим, состоялось с утра! Если бы я не потерял столько времени на бесплодные попытки контакта с лошадью! Распропереэтак!» — в сердцах заключил он.

«Научили Пришельца материться, — подумал ощутивший неловкость Вадим. — Ухари, ничего не скажешь!»

И тут вдруг до него впервые по-настоящему дошло, что он тут, на реке Онеке, действительно беседует с Пришельцем — фантастическим существом, фантастическим образом заключенным вот в этом знакомом обшарпанном вьючном ящике, на одном боку которого пляшут сейчас неровные отблески пламени нешибко горящего костра: взметнутся и опадут, взметнутся и опадут…

«Как вам там, Вист?» — спросил он ящик, погладив ладонью крышку.

«Мне там никак, — прозвучал ответ в Вадимовом сознании. — Что могут чувствовать мертвое дерево и мертвое железо, в среде которых я располагаюсь с момента соприкосновения?»

«А эта пробоина? — коснулся Вадим края дыры. — Не беспокоит?»

«Как бы мне вам объяснить? — задумался Вист. — Ну вот. Закройте глаза, чтобы лучше сосредоточиться. Закройте и представьте себе ближайшую к вашей Земле планету. Представили?»

Вадим, видевший однажды телепередачу с лунной поверхности, и представил себе Луну с борта ракеты: изрытую оспинами кратеров буровато-серую полусферу с краями, круто обрезанными чертой горизонта.

«Представили?» — нетерпеливо переспросил Вист.

«Ага».

«Ну и приземляйтесь теперь! Летите и опускайтесь!»

Оспины на поверхности послушно выросли до размеров нормальных кратеров. Увиделись угловатые каменные глыбы на пыльной щебенке. И все это помещалось на дне огромной воронки с крутыми откосами краев.

«Приземлились, Вадим? — торопил Вист. Что вы увидели там в самый первый момент?»

«Глыбу, — ответил Вадим, — серую. Всю в лишайниках. Только лишайников там быть не может».

«Будьте уверены, — категорически заявил Вист, — они там есть».

«Да нет же на Луне лишайников, — запротестовал Вадим, — это доказано. Там, между прочим, люди уже побывали».

«На вашей Луне, — подчеркнул голосом Вист, — на той самой, которую вы себе представили, они есть. И эта ваша Луна, — снова выделил он слово, — существует уже во Вселенной. Но суть не в этом. Суть в том, Вадим, что посланная вами мысль, ваша мысль материализовалась теперь в этом валуне, покрытом лишайниками. Ясно? Она распределилась в нем, базируется там точно так же, как если бы это был вьючник в моем случае. Только для вашей конкретной, „лунной“, что ли, мысли-это первое воплощение, а для меня — затрудняюсь сказать какое… Так вот, скажите, Вадим, ощутит ли что-нибудь эта ваша воплощенная мысль, если даже валун рассыплется в щебенку? Да пусть он себе рассыпается, что с того? Ясно?»

«Да, да», — не стал противоречить Висту Вадим, мало что понявший из его странного объяснения.