Четыре человека стояли в сизом проеме. Рядом-руку протянуть. Четверо-старик, две женщины, подросток-стояли за темпоральным барьером, глядя на хлеб. На новую гору хлеба, вдруг появившуюся.

- Конта! Смоляна! Вот оно, девочки! - как только смог, заговорил Глаголев. - Не получилось быстрее, никак не получилось,-бормотал он, разрывая зубами упаковку серег, вытряхивая их из коробки.

- Не в руку, Иван, вниз!-предупредила Конта.

- Ага. Да. Я сейчас. . . Еще жетончик Денисов. .. - Ванечка выложил золото на верхнюю буханку. Под взглядами тех четверых блокадников. Жалкий результат, чудовищно мизерный итог...-Это все,-сказал он потерянно.

- Двадцать шесть объемных единиц металла,-щелкнув каким-то приборчиком, засмеялась Смоляна.-Я касаюсь тебя сердцем, Иван! Конта!-крикнула она подруге.-Настрой контейнерник на предельный режим, на износ! Весь металл-в запальник!

Пальцы Конты резко ударили по нескольким клавишам уже знакомого Глаголеву прибора. На этот раз полусфера, прежде чем расхлопнуться на половинки, снова взбухла, втрое увеличив объем.

- Готово, Смоли! Подавай!

Щелчок. Полусфера развалилась, и Смоляна обеими руками тут же опустила хлебы внутрь. Сухой треск, считанные секунды треска и гудения, и расхлопнувшийся прибор выбросил золотой шар в ладони Конты. Шторки тут же сомкнулись над новой порцией хлеба, брошенного Смоляной.

- Подавай! - крикнула Смоляна подруге, нагибаясь за следующей порцией.

- Нет!--крикнул Глаголев.-Только одновременно всем четверым! Там четверо, там голод.

За миг до этого ему бы и в голову такого не пришло.

- Ты прав, Ванечка!

Кто это сказал: Смоляна? Конта?

Щелчок. Второй шар упал на пол. Качнулся, замер. Новая порция. Гуденье, треск, щелчок. Третий шар! И вот, наконец,-четвертый.

Прибор смолк, сильно качнулся, но устоял.

С сияющими шарами, точно с четырьмя солнцами в ладонях, девушки шагнули к барьеру. Ах, какие исступленные глаза смотрели из-за барьера на них, боже мой. .. Смоляна и Конта развели руки и согласно подали их вперед, и зеленое пламя, зеленые змейки заплясали на всех четырех шарах.

Ах, как медленно, медленно выплывали, вылуплялись из своих золотых оболочек эти хлебы, как медленно уплывали они на ту сторону, как медленно, медленно, медленно восходили четыре темно-коричневых солнца над четырьмя парами глаз на той страшной стороне! Четыре солнца, четыре хлеба, четыре спасительных хлебных чуда, возникающие из пустоты, увеличивающиеся, приближающиеся, округляющиеся, наплывающие... Каждому - по чуду, каждому по хлебу, которого уже можно коснуться руками (старик, подросток, женщины) и не выпускать уже, и не верить, что это- не сон, блокадная греза о вожделенной еде.. .

Нет, это не сон! Не сон, где ослепительно прекрасные, сказочные женщины с золотыми шарами в руках превращают эти шары в хлебы и дают хлеб тебе в руки (мне - подростку, мне-старику, мне-матери, мне...), целый каравай хлеба - тебе!

- Есть!

И плавный последний толчок пальцев девушек по эту сторону, и четыре хлеба одновременно оказываются в руках четверых - по ту.

И, схватив их, прижав, упрятав, люди (подросток, старик женщины), не взглянув боль ше на богинь и друг на друга не взглянув, торопятся по узкой тропе меж сугробов, по которой так же вот торопливо уходила тогда девочка. Гуськом: женщина и подросток, вторая женщина, старик. Изо всех сил торопятся.

И Глаголев смотрит вслед им, смотрит сквозь пелену в глазах, и трудно ему дышать, и чувствует он сердцем, всем существом, что главное дело его жизни исполнено.

Смоляна и Конта смотрели на Глаголева, улыбаясь.

И вот тут-то, у границы видимого в проеме пространства, все четверо исчезли в черном выплеске разрыва. Все четверо, потому что, когда черное осело, ни один не поднялся, не побежал, не отполз. И та маленькая движущаяся фигурка справа-это не из них, не из тех четверых...

Глаголев отвернулся от экрана... Пнул ногою рюкзак, опустился на него. Блокада - это не только голод...

- Ты сделал все, что мог, Иван, - с нежностью сказала одна из девушек. - Ты и теперь сделал бы невозможное, будь у нас время.

- Время? - Глаголев поднял глаза.

- Безопасный срок пребывания в кессоне давно истек. С минуты на минуту сработает аварийный выбрасыватель. Он срабатывает автоматически в ситуациях, угрожающих здоровью хроннавта...

- И жизни, - тихо добавила вторая.

- Оставьте мне ведро! - вскочил на ноги Глаголев. - Я сам!

- Исключено, - с состраданием в голосе качнула головой Смоляна.- Как только мы покинем кессон, контакт с тем пространством-временем станет невозможен.

- Ну так останьтесь! Еще полчаса! Меньше! Я сейчас на улице сорву золото с первого попавшегося! Черт с ним, что потом будет!

- Только твое золото, Иван. только твое, - тихо напомнила Конта.-И ведь мы бессильны перед автовыбросом, даже если заблокировать предохранители...

- Да будь они прокляты, ваши правила! - в бешенстве заорал Глаголев. Смотрите, смотрите, богини!-тыкал он пятерней в экран.

Фигурка, что задержалась возле того черного пятна, медленно двигалась к ним.- Видите, богини?

Они видели. Они не были богинями.

- Смоли! - проговорила Конта, взяв подругу за руку. - Смоли, кланта моя, ведь Дельфия и Тверич . . ведь они тогда остались живы, заблокировав автовыброс! А ведь они всплывали с большей глубины! Три уровня без декомпрессии - и остались живы, Смоли!

- А Ром? А Руса и Гдан? Есть ли смысл перечислять? А Клятва Времени, наконец?

- Ну, Смоли!-умоляюще проговорила Конта, не выпуская ее руки и оглядываясь на экран.

- Ты не выдержишь, малыш, - улыбнулась ей Смоляна, - не выдержишь, кланта моя. Я попробую выдержать.

- Вместе, Смоли, вместе!

- Нет! - Смоляна отбросила ее руку. Голос ее зазвучал резко и властно. - Всплывай тотчас же, Кон. Опереди автовыброс, оставь мне свое время. Жди меня на четвертом поплавке. Между нами будет не более получаса. Если я не всплыву, дальше-одна.

- Ты всплывешь, Смоли, ты сможешь! Я буду ждать тебя!

- Всплыву, - кивнула Смоляна. И озорно подмигнула обалдевшему от этих разговоров Глаголеву. - Это наши подробности... Всплывай, Конта!

Конта повернула какую-то пластинку на запястье и вскинула руки. Не было уже на ней грубой спецовки, башмаков, каски. Нагое тело ее переливчато серебрилось в полутьме комнаты.

- Вы накормите ребенка, кланты!

- - Вперед!

Конта исчезла.

В то же мгновение, не сговариваясь, Глаголев и Смоляна кинулись к проему..Белое, сугробное, сумрачное зимнее пространство было теперь в проеме косо срезано чернотой.

И по самой кромке этой черноты шла к ним девочка. Та самая, давешняя. Ее можно было узнать, та самая - в шали и валенках.

"Осталась!.." - с огромным облегчением подумал Глаголев.

- Конту вынесло по выверенному минимуму, - хрипловато сказала Смоляна.- Ну, Ванечка...

Глаголев был уже в дверях.

- Только на свои, помни-только на свои!-кричала она ему вслед.-Закон Помощи неумолим! Сделай невозможное, Ванечка!

"На свои - за свои - свои. .. - стучало в мозгу Глаголева.-Что делать? Господи, что делать? Только за свои. За свои слезы? За свои мольбы на коленях? Только на свои..." В состоянии почти невменяемом он добежал до угла.

- Иван!

Крик ворвался в оглохшее сознание Глаголева с некоторым запозданием. Пробегая мимо, он едва успел схватиться рукой за водосточную трубу. Его развернуло, грохнуло плечом о стену.

Стелла Викторовна! Это была Стелла Викторовна с ношей в обеих руках: с той самой сумкой в одной, с "Голкондой" в другой. Орущая, взбешенная, обезображенная гневом Стелла Викторовна... Это кричало его спасение.

- .. .и твой псевдоблагородный уход! - кричала Стелла. - И Алик нисколько тебя не боится!... Твои псевдоподарки! .. Лучший человек на свете... эту миссию мне!..

- Да, да, все верно,-хрипел Глаголев, кивая головой. Лица бывшей супруги он не видел, он видел ее шею, раздувавшуюся и опадавшую в крике. На этой шее, на золотой цепочке висел золотой кулон-кораблик, тот самый "Щедрость". Ее, Стеллин кулон, подарок ее матери.

Глаголевские руки неудержимо потянулись к кулону.

- Это мамин! - отшатнувшись, закричала Стелла Викторовна. - Это мне мама подарила, это не твое, негодяй!

- Продай, - прохрипел Глаголев умоляюще. - Квартира, вещи - вам с ним, магнитофон этот, сумка. .. Еще потом дам... потом.., Ну же! Скорее!

Бледная перепуганная Стелла Викторовна, пятясь, мотала головой.

- Ничего нам не надо от тебя, ничего!

И вдруг смолкла и лишь тихо вскрикнула, когда Глаголев сдернул кулон с ее шеи. Лицо Глаголева было страшно.

- Я купил, - клекочущим голосом выговорил он, - я его у тебя купил. На свои, на все то, что оставляю тебе. Я купил на свои, поняла? Повтори!

- Купил. . . на свои. . . на все, что... - Стелла Викторовна торопливо кивала, с ужасом глядя ему в лицо.

- Спасибо тебе!

Он помчался назад, сжимая в кулаке золото. Он не помнил, как снова оказался в той комнате.

Смоляна, корчась, стояла над контейнерником, пасть которого была распахнута.

- Ванечка,-стоном выговорила она,достал? На свои? - Ладонью она зажимала запястье левой руки, той, с браслетом, изо всех сил сопротивляясь чему-то страшному и неведомому. Ее сгибало и корежило, она вскидывала голову с незрячими глазами и роняла ее.

- Са-ам,-стонала она,-сам, скорее... Сначала - металл, неважно сколько!

Ванечка швырнул кулон в контейнерник, мгновенно затем буханки - две ли, три ли? - он не помнил. Тут только глянул он в проем.

Девочка стояла вплотную к барьеру и махала им рукой.

Экран дрожал. Волнистые полосы пробегали по нему, растягивая, сминая изображение.

Экран неуклонно, неотвратимо темнел.

- Ско-ре-е! ..

Щелчок. Золотой Ванечкин шар упал ему в ладони, точно ощетиненный миллионами тонких игл.

Смоляна протянула было к нему сцепленные. замком руки, пытаясь вывернуть, подставить под шар ладонь той руки, в запястье которой она вцепилась, и заплакала бессильно.

- Не могу, Ванечка! Я не могу держать хронореле. ..

- Я сам!-Глаголев с шаром шагнул к тускнеющему экрану.

- Нет! - прохрипела она. - Ва-неч-ка! ..

Он не оглянулся. Руки его лизало, глодало зеленое пламя проема, этого, как его... темпорального барьера. На миг в глазах потемнело от боли, и вдруг боль пропала. Он впихнул свой золотой шар в стремительно тускнеющий проем и, разжав ладони там, на той стороне, рванул руки назад. Чувство было такое, словно вырвал он их из стены. Из этой стены с грязными клочками обоев - цветочки в вазочках, - на которых отчетливо отпечатались две бесформенные кляксы засохшей крови.

На руки свои Глаголев взглянуть боялся.

Смоляны в комнате не было. Как она там?

"Ва-неч-ка! .." - вспомнился ему последний ее крик, и, съехав спиною по стене, он заплакал в изнеможении и тоске, всхлипывая, качая опущенной головой. Потом он посмотрел на свои руки - на свои огарки без ногтей и без кожи, черные до середины предплечий...

Слез уже не было. Он посмотрел на рюкзак, на буханку, лежащую на полу, до которой можно было дотянуться ногой. Дотянулся, и подвинул ее к себе, и локтями поднял и поставил в колени. И так, сидя на полу, принялся откусывать от этой буханки. Он откусывал, вскидывал голову и жевал, и глотал с закрытыми глазами, и опять наклонялся, и наклонялся все ниже, доедая этот хлеб до конца.

И он думал, что потому он хочет есть и может есть сейчас, что последний шар, последний хлеб все-таки попал в руки той девочки, того блокадного ребенка в шали и валенках.

И еще потому он может есть, что не погибла Смоляна - объективный сборщик фактов, историк из будущего, отдававшая жизнь за "их подробности". А если это так, то бог с ними, с руками, с экспедициями, со всем тем, что ждет его теперь.

Все это со мной было, думал он, были Смоляна и Конта-девушки из грядущего. Если они такие, то и грядущее, должно быть, достойное, хоть он и не удосужился узнать о нем подробнее. Все это было с ним вот здесь, в этой капремонтовской берлоге, в этой норе. И доказательством тому-его черные руки. Его руки и эта невероятная, небывалая усталость, чугуном заливающая мозг.

Глаголев продвинулся по полу и боком, оберегая руки, лег: щекою на теплые спецовки богинь.

Глаголев проснулся и сел, мгновенно осознав, где он и что с ним случилось. В комнате было холодно и темно. Наверно, лампочка перегорела, пока он спал. Чуть брезжил контур окна. Было, оказывается, окно в этой норе.

Надо было уходить. Куда же теперь? К Вере?

Он отверг этот вариант. К супругам Маркиным, звонившим и звавшим? К Володьке? На пароход? Главное было - уйти отсюда.

Он встал, накинул на плечи спецовку, в тусклом свете окна определил дверной проем и осторожно, держась рукою за стену, спустился по ступенькам.

И тут он вдруг понял, что руки его действуют! Что он ощущает и ткань материи, и дерево косяка, и штукатурку стены. Действуют! Обе!

И почти не болят! Он оперся ладонями о кирпичный штабель, ощущая холодную сыроватую гладкость кирпича. Вот чудо-то - действуют! А что черные-наплевать! Теперь-то мы с тобой уж как-нибудь проживем, Иван, проживем, брат, а? Еще как проживем! Он чуть не заорал, чуть не запел во все горло от распиравшего грудь восторга. Но восторг почемуто тут же и схлынул.

Он вышел из переулка, поеживаясь под накинутой на плечи спецовкой, прибавляя шаг, чтобы согреться. Была глубокая ночь, и звук его шагов далеко слышался на пустынных улицах.

Он держал путь к Охтинскому мосту. Он шел к Вере.