"Программные" декларации Тацита во вступлениях к "Истории" и "Анналам" не выходят за рамки установившейся уже в течение столетий эллинистическо-римской историографической теории. От историка требуются два качества - красноречивое изложение и правдивость. В Риме, пока дело шло о временах республики, бывали выдающиеся историки, которые удовлетворяли обоим требованиям (История, I, 1). С установлением империи "эти великие таланты перевелись" (там же). Здесь звучат мотивы "Диалога об ораторах": политическая обстановка империи губительно действует на судьбы красноречия. Правдивость изложения тоже пошла на убыль, - сперва "по неведению государственных дел..., потом - из желания польстить властителям или, напротив, из ненависти к ним" (там же). Империя положила конец публичному обсуждению государственных вопросов в народном собрании и перенесла решение многих важнейших дел даже за пределы сената, в узкий круг советников принцепса. Тайный характер управления и отсутствие доступной документации ограничивали осведомленность историков, недостаток государственного опыта приводил к поверхностному пониманию событий. С другой стороны, правдивый рассказ был невозможен в атмосфере лжи, созданной императорским строем (ср. также: Анналы, I, 1). Противопоставляя себя предшествующим историкам империи, Тацит заявляет о своей неколебимой любви к истине (История, I, 1), обещает рассказывать "без гнева и пристрастия" (sine ira et studio - Анналы, I, 1), продолжая тем самым традиции республиканской историографии. Для "Истории" возможность правдивого изложения обеспечивалась политической обстановкой, установившейся при Траяне, - "когда каждый может думать, что хочет, и говорить, что думает" (История, I, 1); "Анналы" были посвящены более далеким уже временам.

Избирая темой "Истории" гражданскую войну после гибели Нерона и правление Флавиев, Тацит считает нужным предупредить о мрачном колорите событий, которые будут развернуты перед читателем. Несколько иной, но столь же мрачный характер имеют "Анналы", в которых значительное место занимают картины террористического правления Тиберия и Нерона. Атмосфера развертывающейся трагедии разлита по обоим историческим произведениям Тацита и определяет их художественное задание. Они принадлежат к тому историографическому жанру, который, согласно определениям античных теоретиков, изображает "страшное", "поразительное", потрясающее.

Вместе с тем Тацит, как почти все античные историки, - моралист. "Я считаю главнейшей обязанностью анналов, - пишет он, - сохранить память о проявлениях добродетели и противопоставить бесчестным словам и делам устрашение позором в потомстве" (Анналы, III, 65). С другой стороны, автор "Агриколы", "Германии" и "Диалога" продолжает оставаться публицистом также и тогда, когда обращается к изображению прошлого. В истории его интересуют лишь "наиболее значительные деяния" (Анналы, XIII, 34), т.е. события политической и военной истории, то, что касается императора, сената, армии.

При такой направленности своих интересов автор "Истории" и "Анналов" вправе считать себя наследником республиканских историков, повествовавших о "деяниях римского народа". Но именно в этом заключается ограниченность, архаичность основных подходов Тацита. Во времена республики, когда важнейшие государственные дела решались в народном собрании города Рима, Рим был ведущим политическим центром. Уже при Августе он потерял это значение, уступив его Италии в целом. Политическое развитие I в. н.э. вело к тому, что Италия стала утрачивать эту роль, и со времени Адриана центр тяжести империи перемещается на восток. Этого процесса Тацит не замечает и продолжает рассматривать историю империи с чисто "римской" точки зрения.

Однако вместе с этой уже устаревшей перспективой Тацит усвоил от своих республиканских предшественников очень важное положительное качество стремление к самостоятельному осмыслению событий. Линия античной историографии, идущая от Фукидида через Полибия и Посидония к Саллюстию, нашла в лице Тацита своего последнего представителя. Историк хочет быть не только рассказчиком, повествующим о ходе событий, который "по большей части зависит от случая", а стремится проникнуть в "их смысл" (ratio) и "причины" (causae; История, I, 4). Отыскание "причин" и "начал" (initia) составляет постоянную заботу Тацита. Все это диктовалось единой задачей - осмыслить Римскую империю в ее возникновении и развитии и сделать отсюда политические выводы для настоящего.

* * *

Каковы же представления Тацита о движущих силах исторического процесса?

На этот вопрос исследователи давали самые разнообразные ответы, Пельман, написавший в начале нашего века специальную монографию о мировоззрении Тацита, нашел в его мыслях "хаос непроясненных и непродуманных мнений, мешанину из противоречий"11. Почвой, на которой возникло это суждение, является реторический характер повествования, где участие "богов", "рока" или "фортуны" в равной мере допустимо как украшение возвышенного стиля.

В гражданской религии античного государства веры не требовалось, а нужно было лишь строгое выполнение обрядов. Те, кто в теории отрицали существование богов или по крайней мере сомневался в нем, признавали государственную религию на практике, как гражданскую и патриотическую ценность, как средство спайки рабовладельческого коллектива. Тацит был по своим политическим установкам традиционалистом и к тому же членом той жреческой коллегии пятнадцати мужей, которая в случае тяжелых "знамений" обращалась к оракулу "Сивиллиных книг" ради умилостивления "гнева богов". В свое время римская анналистика началась с записей о подобных знамениях ("продигиях"), и последующие римские историки считали своей обязанностью продолжать эту традицию. Не отходит от нее, разумеется, и Тацит: "Повторять россказни и тешить читателей вымыслами несовместимо, я думаю, с достоинством труда, мной начатого, однако я не решаюсь не верить вещам, всем известным и сохранившимся в преданиях" (История, II, 50). Следуя за своими источниками, он часто повествует о "чудесах" и "знамениях", но около половины таких рассказов сопровождается скептическими замечаниями историка. В других случаях Тацит либо вовсе не выражает своего отношения к достоверности сообщения, либо высказывается очень осторожно и неопределенно. Лишь по отношению к императорам Веспасиану и Титу, которым Тацит был обязан началом своей сенатской карьеры, делается исключение, - принимается версия официальной флавианской историографии о "благоволении неба и приязни богов" к Веспасиану (История, IV, 81).

Помимо традиционных знамений или оракулов, Тацит очень редко апеллирует к божественному воздействию, и то главным образом в поэтически окрашенных местах. В этих немногочисленных упоминаниях речь идет не об отдельных богах римской религии (Юпитере, Марсе и т.п.); "боги" фигурируют здесь коллективно и по большей части как "гневающиеся". О "благосклонности" богов говорится только при рассказе о совершенно ничтожных событиях. Лишь в официальной политической фразеологии, в речах императоров и членов сената, в международных переговорах обращение к богам и ссылки на них занимают свое прочное место. В верхушечных кругах римского общества все более распространялись в это время представления вульгарной позднеантичной философии о едином божестве, провидении, бессмертии души и т.п. Тацит не последовал за новыми религиозными увлечениями. Метафизическое божество не играет у него никакой роли. Стоики учили о роке, предопределении. У Тацита "рок" (fatum) встречается только в порядке поэтического выражения, и почти всегда ссылка на рок сопровождается альтернативным указанием на естественную причину события. Столь же редко и тоже в высоком стиле или в цитатах и застывших выражениях мы находим ссылки на фортуну. Слово это обычно употребляется у Тацита в нарицательном значении - "случай", "удача".

В шестой книге "Анналов", относящейся, вероятно, уже к последним годам жизни историка, подводится некий итог его размышлениям и сомнениям по вопросу о силах, управляющих миром, - "определяются ли дела человеческие роком и непреклонной необходимостью, или случайностью" (22). Тацит приводит 3 наиболее распространенных взгляда: воззрения эпикурейцев, стоиков и астрологов, - но не решается присоединиться ни к одному из них.

Во всяком случае как историк он ищет естественных причин событий. В начале "Истории", после программного вступления (I, 1-3), мы находим очень интересную картину состояния империи перед гражданской войной 69 г. "Нужно, я полагаю, оглянуться назад и представить себе положение в Риме, настроение войск, состояние провинций, представить себе, что было в мире здорово и что гнило. Это необходимо, если мы хотим познать не только внешнее течение событий, которое по большей части зависит от случая, но также их смысл и причины" (История I, 4). Потенцию гражданской войны он усматривает в самом существе империи, опирающейся на военные силы. Тацит рисует состояние умов в Риме: настроение сенаторов, всадников, народа в его "лучшей" и более "низменной" части, даже рабов и, что самое важное, войска. Затем изображается состояние провинций и находящихся в них армий, как в западной, так и в восточной части империи. Историк не формулирует теоретических обобщений, но постоянно обращается к состоянию умов (mens) и нравов (mores) как к причинам, лежащим в основе значительных исторических процессов. Политический опыт сенатора и магистрата позволяет Тациту разглядеть за императорскими капризами, за внешним ходом военных и сенатских дел также и внутренние пружины управления. В четвертой книге "Анналов" дается обзор состояния империи к 23 г. Описываются вооруженные силы, характер верховного управления, порядок заведования финансами и личным хозяйством императора, законность в судах (5-6).

Тем не менее "причины" являются в трудах Тацита лишь фоном, на котором развертывается военно-политическое повествование и та картина взаимоотношения императора и сената, которая привлекает основное внимание автора как государственного деятеля, моралиста и художника.

* * *

Историко-политические интересы Тацита сосредоточены вокруг проблематики империи. Он сравнительно редко заглядывает в более далекое прошлое Рима, ограничиваясь в этих случаях краткими суммарными обзорами.

Согласно концепции Тацита, императорское единовластие возникло в интересах мира ради прекращения междоусобных войн. Тацит не обманывается видимостью республиканских форм, сохранявшихся при принципате: римское государство таково, как если бы оно управлялось одним лицом (Анналы, IV, 33). Он примирился с монархическим устройством Рима, но ищет для этого строя смягченных форм.

Античная государствоведческая теория различала в каждом виде государственного устройства "правильную" и "искаженную" форму. Для единовластия искаженной формой была тирания. Ненависть к тирании пронизывает все труды Тацита, начиная с "Агриколы". При всей своей нелюбви к философам он даже цитирует платоновского Сократа (не называя его, впрочем, по имени) для того, чтобы заклеймить тиранов (Анналы, VI, 6). Тиберий, Нерон - самые мрачные портреты, созданные Тацитом. В таких же красках несомненно был изображен Домициан в несохранившихся частях "Истории". Рядом с тиранами - их приспешники, например, Сеян при Тиберии и многочисленные, большей частью безымянные, "обвинители", "доносчики" (delatores), этот "разряд людей, придуманный на общественную погибель" (Анналы, IV, 30).

Средств предупредить возникновение тирании императорский строй не давал. Особенно опасным представлялся, с этой точки зрения, династический принцип наследования, при котором власть легко могла оказаться в дурных руках. По-видимому, одно время Тацит рассчитывал на адоптацию, усыновление достойного лица, как на желательный для Рима способ перехода императорской власти. Незадолго до того, как Тацит начал работать над "Историей", адоптация была использована Нервой, усыновившим Траяна (см. выше, стр. 210). В первой книге "Истории" император Гальба произносит большую речь о достоинствах усыновления как способе выбора преемника (16), многие мысли которой близко соприкасаются со взглядами Тацита. Можно думать, что историк избрал здесь Гальбу в качестве рупора своих собственных идей. Однако в дальнейшем Тацит ни разу не возвращался к этому вопросу. Надежды, возлагавшиеся на адоптацию, вероятно, не оправдались. Еще в "Истории" Тацит замечал, что Веспасиан был единственным императором, который, в противоположность своим предшественникам, с приходом к власти переменился к лучшему (I, 50); при Траяне он мог еще раз убедиться в справедливости своего обобщения. Отношение Тацита к единовластному правлению (dominatio) становится в "Анналах" гораздо более суровым, чем в "Истории".

Есть ли силы, способные противостоять императорскому деспотизму? Идеолог господствующей верхушки не считает народ такой силой. Под "народом" Тацит разумеет по-старинке население г. Рима, т.е. ту в значительной мере деклассированную люмпен-пролетарскую массу, которую императоры считали своим долгом кормить хлебными раздачами и забавлять развлечениями. Этот "народ" не занимается делами государства, не чувствует за них ответственности (История, I, 89). Общественной силы "народ" не представляет, тем более что "свободнорожденных плебеев с каждым днем становилось все меньше", а численность рабов "неимоверно росла" (Анналы, IV, 27).

На отношение Тацита к рабам проливает свет эпизод из книги XIV "Анналов" (42-45). В 61 г. префект Рима Педаний Секунд был убит своим рабом. Столкновение произошло на личной почве, но старинный обычай требовал казни всех рабов, находившихся в это время в доме. Население Рима протестовало против массовой казни невинных людей, и даже в сенате раздавались голоса в пользу отмены старого порядка. Тацит не высказывает своего собственного мнения, но, рассказывая о прениях, не дает слова защитникам рабов, а только приводит обширную речь сторонника казни. Вывод оратора: такой сброд людей нельзя обуздать иначе, как страхом.

Плебеи, вольноотпущенники - это слои, обычно поддерживающие императора, а не сенат, и этим вызвано враждебное отношение к ним историографа-сенатора. С еще большим недоверием и страхом смотрит Тацит на армию, на ту силу, которая являлась непосредственной опорой императорского режима. Роль армии в гражданской войне 69 г. дает возможность развернуть серию картин солдатского произвола. Тацит отлично знает тяготы солдатской жизни, но с особенной симпатией рисует тех военачальников, например Корбулона, которые умеют - и собственным примером, и строгостью - поддерживать воинскую дисциплину в самых трудных обстоятельствах.

Только верхушечные слои - сенаторы и всадники - способны, по мнению историка, заботиться о делах государства (История, I, 50). С особенным вниманием он останавливается, конечно, на поведении сенаторов. При этом он предъявляет к представителям старинных родов более высокие требования, чем к другим членам сената, и приветствует их похвальные поступки как достойные предков и старинного имени (например: Анналы, VI, 29; XII, 12). Гораздо чаще, однако, писателю приходится сокрушаться об их поведении. Основной упрек Тацита по адресу сенаторов - это их "отвратительная" лесть, беспрестанное раболепство перед императорами. Лишь немногие деятели составляют исключение, как например, известный лидер сенатской оппозиции Тразея Пэт, - Тацит характеризует его как "саму добродетель" (Анналы, XVI, 21), - или зять его Гельвидий Приск (История, IV, 5).

Интересно, что Тацит относится положительно к изменению состава сената, пополнению его бережливыми и трудолюбивыми выходцами из италийских муниципиев и даже из провинций (Анналы, III, 55). Эта несколько неожиданная для Тацита позиция является, быть может, косвенным подтверждением предположения о провинциальном происхождении его рода (см. выше, стр. 204). В этом отношении показательна речь императора Клавдия (Анналы, XI, 24) в пользу присвоения знатным галлам из племени эдуев права быть сенаторами в Риме. Оригинал речи частично сохранился на большой надписи, найденной в 1528 г. в Лионе. Перед нами исключительный случай, показывающий, как Тацит перерабатывал подлинные документы. Он сохранил общий смысл не очень складной императорской речи, но сократил ее, упорядочил и усилил аргументацию. "Основатель нашего государства Ромул, - говорит у Тацита Клавдий, отличался столь выдающейся мудростью, что видел во многих народностях на протяжении одного и того же дня сначала врагов, потом - граждан" (Анналы, XI, 24). Историк, таким образом, всецело поддерживает политику романизации покоренных народов, предоставления их знатным слоям определенных прав и привилегий.

Тацит отлично знает, что римское завоевание несет с собой порабощение побежденных. Мы видели это еще в "Агриколе" (см. выше, стр. 212-213). Местное население является жертвой корыстолюбивых римлян, их надменности, насильственного поведения и разврата. Обличитель императорского деспотизма готов на минуту посочувствовать стремлению "варваров" к свободе, и Арминий как "освободитель" Германии получает у историка весьма положительную характеристику (Анналы, II, 88). Однако Тацит остается апологетом римской экспансии. Он относится неодобрительно к государю, "не помышлявшему о расширении пределов империи" (Анналы, IV, 32; речь идет о Тиберии). Оправдание римской завоевательной политики имело свою традицию еще с самого начала II в. до н.э. Римские историки и ораторы всегда доказывали, что Рим не ведет завоевательных войн и продвигается на чужие территории только "по просьбе" местного населения или обороняя своих друзей. "Наш народ, утверждал Цицерон в трактате "О государстве" (III, 35), - овладел всеми землями, защищая своих союзников". Законность господства над провинциями основана на том, что "для таких людей рабство полезно" (там же, 36. реферат Августина). Всю эту систему доводов Тацит излагает от лица римского полководца Цериала, произносящего речь перед галлами (История, IV, 73-74). "Римский мир" (pax Romana), замирение, которое Рим с собой приносит, является лейтмотивом этой апологии. Мы можем рассматривать здесь Цериала как рупор убеждений самого Тацита на таких же основаниях, как рупором Тацита был Гальба в вопросе о преемственности императорской власти (см. выше, стр. 229).

Историк относится более или менее дружелюбно лишь к тем покоренным народам, верхушка которых охотно романизируется. Население восточной половины империи, где господствовала греческая или иные культуры, не пользуется симпатиями Тацита. Даже о греках, цивилизаторское значение которых он не может отрицать, он высказывается неохотно и преимущественно в отрицательном плане. "Греков восхищает только свое" (Анналы, II, 88); они "ленивы, распущенны" (История, III, 47). Арабы недисциплинированны (Анналы, XII, 14), египтяне суеверны (История, IV, 81). Наиболее ненавистный для Тацита народ - это иудеи. Иудейские общины были рассеяны по всему греко-римскому миру, но религия иудеев заставляла их держаться особняком и не смешиваться с окружающей средой, - и это воспринималось как вражеская ненависть ко всем другим людям (История, V, 4). Раздел об иудеях в пятой книге "Истории" - единственный случай, когда этнографический экскурс Тацита касается народа, известного по другим материалам. Сопоставление с ними приводит к результатам, неблагоприятным для римского историка. Тацит доверился лживым сообщениям какого-то неизвестного источника и повторяет вслед за ним всякие небылицы.

Римского сенатора особенно раздражает то обстоятельство, что необычная религия этого изолированного народа находила сторонников в греко-римском обществе. Еще большее негодование возбуждает у Тацита новое религиозное движение - христианство, недавно возникшее как ответвление от иудейства, но очень скоро отказавшееся от всякой национальной исключительности. С христианством, которое ожидало наступающего "суда божьего" над язычниками, Тацит, вероятно, имел возможность ближе познакомиться, когда был проконсулом Азии. Упомянуть о христианах ему пришлось в связи с пожаром Рима в 64 г. н.э. Нерон винил в этом пожаре христиан и подвергал их - на потеху "черни" страшным пыткам и казням. В пожаре христиане не были виноваты, но, согласно Тациту, - это те люди, которые "своими мерзостями навлекли на себя всеобщую ненависть", носители "зловредного суеверия", уличенные "в ненависти к роду людскому" (Анналы, XV, 44) и заслуживавшие самого сурового наказания независимо от пожара.

* * *

Вопрос об источниках Тацита очень труден. Он редко называет имена писателей, которыми он пользуется. Его ссылки, как правило, безымянны: "некоторые авторы", "многие", "очень многие", "историки тех времен", "некоторые утверждают", "некоторые отрицают". У древних историков часто бывает, что они целиком строят свое изложение на некотором источнике, но называют его поименно только в тех редких случаях, когда от него отклоняются. Тацит в одном месте обещает указывать имена своих предшественников в тех случаях, когда они между собой расходятся (Анналы, XIII, 20), но не выдерживает этого обещания. В некоторых случаях он ссылается на устные сообщения, опять-таки безымянные (Анналы, III, 16; XV, 73), на протоколы сената (там же, XV, 74), даже на ежедневную газету (там же, III, 3), но это лишь единичные ссылки, они не позволяют разрешить вопрос о характере тех источников, которыми Тацит пользовался.

В "Истории", при изображении домициановских времен, Тацит должен был использовать протоколы сената. У него не было другого источника для того, чтобы следить за событиями из года в год. Не мог он не знакомиться также с обширной литературой о жертвах домициановского террора (см. стр. 211). Собирал он и устные сведения. Мы имеем 2 письма Плиния Младшего к Тациту (VI, 16; VI, 20) с подробным рассказом об известном извержении Везувия в 79 г., когда были засыпаны Геркуланей и Помпеи и погиб дядя Плиния Младшего Плиний Старший.

В другом положении находился Тацит по отношению к более отдаленным временам. События, о которых он рассказывает в "Анналах" или первых книгах "Истории", неоднократно описывались до него. Но для нас исторические труды, которыми он мог пользоваться, утрачены. Исследователи пытались определить отношение Тацита к источникам косвенным путем, сравнивая его повествование с изложением других писателей, которые должны были исходить примерно из тех же материалов. Младший современник Тацита Светоний Транквилл составил биографии императоров от Юлия Цезаря до Домициана. Сочинениями самого Тацита Светоний, по-видимому, не пользовался, но работал по тем же источникам. То же можно сказать о подробной истории Рима, написанной на греческом языке сенатором Дионом Кассием (начало III в. н.э.). Особенно интересно сопоставление первых двух книг "Истории" с биографиями императоров Гальбы и Отона, принадлежащими другому современнику Тацита Плутарху. Рассказ Плутарха во многом совпадает с Тацитом, вплоть до словесной формы, но исследование показывает, что оба автора друг от друга независимы и что совпадение возникло благодаря пользованию неким общим источником (неизвестно каким). Древние историки уважали традицию и не стеснялись порою близко примыкать к своим предшественникам, даже повторяя их слова.

Эта особенность античной историографии легла в основу своеобразной теории, которой придерживались многие филологи второй половины XIX в. Согласно этому взгляду, древний историк, как правило, пользовался в определенных разделах своего труда только одним источником и лишь в исключительных случаях прибегал к другому. Французский ученый Фабиа применил теорию "единого источника" к историческим трудам Тацита12. Ссылки римского историка на "некоторых" или "многих" авторов являются, по мнению Фабиа, только литературным приемом. Когда мы находим у Тацита материалы, несомненно восходящие к первоисточникам, например к протоколам сената, французский ученый думает, что к этим материалам обращался не сам Тацит, а его предшественники и Тацит получил материал уже в готовом виде.

Позднейшие изыскания не подтвердили теории "единого источника" ни в целом, ни по отношению к Тациту. Подробный разбор "Анналов" и сопоставление их с Дионом Кассием и Светонием приводит современных ученых к выводу о множественности источников Тацита. Нет оснований не доверять ему, когда он говорит об "авторах", мнения которых ему известны. И было бы очень странно, если бы материалы протоколов сената, полностью гармонирующие с его рассказом, он не отобрал себе сам, а нашел в готовом виде у более ранних историков.

Таким образом, современные исследователи считают работу Тацита над первоисточниками гораздо более значительной и серьезной, чем это представлялось в свое время Фабиа. Начав с "Истории", где обращение к документальному материалу было необходимо, Тацит не изменил этому методу в "Анналах". Свое обещание пересмотреть тенденциозное изложение истории Тиберия, Гая, Клавдия и Нерона он выполнил вполне самостоятельно, и это наряду с отчетливостью его политической мысли заставляет признать Тацита не только блестящим литератором, но и действительным историком.

* * *

Историк и публицист, Тацит является несравненным мастером повествования, напряженного, драматического.

Как истый традиционалист, он сохраняет исконную форму изложения по годам, восходящую к записям римских жрецов. Такая схема могла бы нарушить связность повествования, но автор умеет так группировать события одного года, что читатель почти никогда не чувствует искусственного характера схемы. Тацит отказывается от нее очень редко, главным образом в последних книгах "Анналов", и почти только для рассказа о внешнеполитических делах и военных действиях.

Каждая отдельная книга, как правило, представляет собой художественное единство, занимающее определенное место в композиции целого. Анналистический принцип заставлял дробить изложение на мелкие эпизоды: Тацит показывает на этом свое искусство реторической вариации, проводя читателя через ряд событий различного эмоционального колорита, но всегда богатых патетическими моментами. Книги часто снабжены орнаментальной концовкой - эффектной сценой, или сентенцией, или даже просто многозначительным словом.

Одна из наиболее интересных черт повествовательного искусства Тацита драматизм рассказа, проявляющийся и в общем построении его исторических трудов, и в разработке отдельных эпизодов. Первые 3 книги "Истории" образуют обширное драматическое полотно гражданской войны 69 г. В "Анналах" история Рима при Тиберии и сохранившиеся части о правлении Клавдия и Нерона развертываются как драма в ряде актов, где выдвинуты на первый план основные носители действия, с кульминационными пунктами и ретардациями. В эти пространные "драмы", охватывающие по нескольку книг, вплетен ряд малых "драм", драматически развертывающихся эпизодов. Для примера укажем из "Анналов" на конец Мессалины (книга XII), матереубийство, совершенное Нероном (книга XIV), заговор Пизона (книга XV). Сила Тацита не столько в пластичности изображения внешнего мира, сколько в патетических картинах человеческого поведения. Повествования о военных действиях менее всего удаются Тациту и часто принимают характер несколько однообразной схемы.

Мастерство описания ("экфрасы") очень ценилось в реторической школе. Тацит изощряется по-преимуществу в описаниях страшного. Такова картина бури на море, застигшей флот Германика (Анналы, I, 70). Охотно описываются пожары: пожар и разграбление Кремоны (История, III, 33), взятие и пожар Капитолия (там же, III, 71-73), пожар Рима при Нероне (Анналы, XV, 38). Политические процессы, происходившие в сенате по обвинениям в оскорблении величества, превращаются у Тацита в целые ансамбли с коллективом сената как фоном и противопоставлениями ряда действующих лиц. В картинах Тацита, как указывает русская исследовательница М. Н. Дювернуа13, "много ансамбля и мало деталей, счастливая группировка частей и смелые краски, сопоставление рядом самых резких противоположностей в мгновенно застывшем движении, - словом, вся картина Тацита - сплошное торжество сценического искусства. Его цель всегда - сильный эффект".

Традиции реторической историографии выработали изощренное искусство отступлений, экскурсов с целью дать отдых читателю, развлечь его разнообразным и непривычным материалом. Тацит помещает отступления почти в каждой книге, но редко уходит далеко в сторону от основной канвы своего повествования. В дошедших до нас частях исторических трудов Тацита есть только один значительный экскурс - историко-этнографического характера - об иудеях, в пятой книге "Истории". В прочих случаях автор ограничивается небольшими отступлениями. Он интересуется диковинными явлениями природы (Анналы, VI, 28), экзотическими культами (История, II, 3; IV, 83-84); однако гораздо охотнее Тацит обращается в своих экскурсах к римской старине, излагает свою концепцию римской истории, свои взгляды на задачи историка.

Речи персонажей исторического рассказа (ср. выше, стр. 213) принадлежали со времени Фукидида к арсеналу античной историографии. Блестящий оратор, Тацит, разумеется, широко пользуется этим приемом.

Речи входят в стилистическую ткань античного историографического произведения как органический составной элемент. Они должны составляться поэтому самим автором произведения. Античный историк менее всего стремится цитировать подлинные речи других лиц со свойственной авторам этих речей стилистической установкой. Поэтому Тацит не включает в свои произведения опубликованные речи других авторов, например Сенеки (Анналы, XV, 63). Только по отношению к неопубликованным речам, известным лишь по пересказам и архивным документам, Тацит считает возможным до известной степени использовать их текст в своей переработке. Примером этого может служить уже упоминавшаяся (стр. 231) речь императора Клавдия (Анналы, XI, 24). Речи иногда вводятся с целью охарактеризовать говорящего, но часто имеют иную функцию: они служат для выражения авторских мыслей. В качестве примера таких речей мы уже приводили речь Гальбы при усыновлении преемника (История, I, 15-16) и речь Цериала перед галлами о пользе римского владычества (История, IV, 73).

Художественная сила повествования Тацита в очень значительной мере основана на том морально-психологическом комментарии, которым все время сопровождается рассказ о действиях лиц или коллективов. Тацит стремится вникнуть в сокровенные мотивы человеческих поступков. Ему все время приходится прибегать к догадкам о том, в чем люди сами не признаются, глухо намекать на возможные причины их действий, высказывать о них предположения. Погружая изображаемое лицо в сферу таких догадок, Тацит создает сложные многоплановые образы.

Характер повествования порождает ряд типических ситуаций: проявления деспотизма, доносы, политические процессы, интриги, заговоры, военные возмущения. Люди живут в постоянной атмосфере страха. Другие душевные движения, о которых говорится у Тацита, чаще всего бывают продиктованы надеждой, ненавистью, завистью, гневом, стыдом. Положительные фигуры историка гораздо схематичнее отрицательных, и их достоинства выявляются часто лишь в момент готовности мужественно принять смерть (например, Сенека).

Персонаж характеризуется своим морально-психологическим обликом, в первую очередь добродетелями и пороками Этот отвлеченный анализ человеческих качеств был одним из достижений декламационного стиля римской литературы I в. н.э. (ср. трагедии Сенеки), и Тацит является одним из искуснейших мастеров этой декламационной характеристики. Историк не избегает даже прямых характеристик, особенно по отношению к второстепенным персонажам. Таков, например, портрет Антония Прима, одного из агентов Веспасиана (История, II, 86). Для основных действующих лиц он предпочитает метод косвенной характеристики, раскрытие морально-психологического облика людей в показе их поступков. Одним из любимых приемов служит здесь сопоставление характеров. Таковы пары - Отон и Вителлий, Веспасиан и Муциан, Тиберий и Германик.

Особенную сложность представляло для античного историка изображение тех деятелей, моральное лицо которых с течением времени менялось, и притом обычно в худшую сторону. Этот вопрос вставал с особенной силой по отношению к 2-м императорам - Тиберию и Нерону. Сложность изображения была связана с тем, что античность понимала человеческий характер статически. По выходе из детских лет человек обычно рассматривался как носитель неких постоянных качеств в их неизменном соотношении. Так строятся античные биографии, так подаются герои в художественной литературе. Однако статичность античного образа иногда вступала в конфликт с действительностью.

Рассмотрим, как разрешает Тацит стоявшую перед ним проблему изменения характера Тиберия. Здесь применены 2 приема. Один путь состоял в том, чтобы допустить возможность развития личности, хотя бы под влиянием окружающей среды. Раболепство перед властелином порождает у него развитие деспотических черт характера. Эту мысль Тацит вкладывает в уста престарелому сенатору Аррунцию, обвиненному в "нечестии" по отношению к императору (Анналы, VI, 48). Для себя Тацит предпочел другое решение проблемы, очень характерное для античной историографии. "Природа" Тиберия оставалась всю его жизнь неизменной. Те черты низости, жестокости, развращенности, которые характеризовали последние годы жизни этого императора, и составляют его истинную природу. Если они прежде не проявлялись, то это было только притворство, вызванное страхом. Перемены в поведении Тиберия представляют собой этапы выявления подлинных черт личности.

Ни одна часть исторического труда Тацита не вызывала в новое время стольких недоумений и упреков по адресу автора, как книги, посвященные Тиберию. Тацита обвиняли в том, что он, посулив читателю беспристрастное изложение, грубо нарушил свое обещание. Самые факты, о которых Тацит сообщает, могли бы создать гораздо более положительное представление о Тиберии как правителе, если бы автор не сопровождал их своим комментарием, разъясняя это как притворство и обман.

Однако изображение Тиберия у Тацита не продиктовано одной лишь злобной ненавистью. Историк ненавидит деспотизм. Это так. "Сенатская" позиция Тацита заставляла его акцентировать потрясающую картину террористической политики Тиберия по отношению к сенату. Искаженная оценка положительных моментов правления Тиберия явилась результатом неспособности античного историка преодолеть статическое понимание характера. Однажды став на ту точку зрения, что истинная "природа" Тиберия открыто проявилась лишь в последние годы его жизни, Тацит не мог не отнести все эти "положительные" моменты за счет искусного притворства и стал вскрывать его с беспощадной последовательностью. Все повествование о Тиберии, первые 6 книг "Анналов" с первой строчки до последней, пронизаны этой концепцией. В ней художественная сила Тацита. Объективно это было искажением действительности. Но "пристрастия" в этом не было. К тому же есть все основания думать, что портрет Тиберия в сенатской историографии, с концепцией "притворства", был установлен уже предшественниками Тацита. Понимание характера Тиберия у Диона Кассия и Светония мало чем отличается от тацитовского. Некоторые черты этого портрета автор "Анналов" даже смягчает (например, I, 76; IV, 10-11).

Искажение действительности у Тацита часто бывает основано на попытках психологического проникновения в мотивы человеческих действий. Добросовестность историка не подлежит сомнению. Сопоставление его рассказа с повествованием других авторов нередко заставляет современного исследователя отдать предпочтение изложению Тацита как наиболее правдивому. Однако именно те качества, которые составляют силу Тацита - моралиста, психолога и художника, - иногда оказываются связанными с ущербом для его точности как историка.

* * *

В полном соответствии с трагически возвышенным колоритом историографических трудов Тацита находится их исключительно своеобразный стиль. Начатки его мы находили уже в "Агриколе", отмечая там "стремление к необычному, асимметрическому, к семантической полновесности и сжатой выразительности" (см. выше, стр. 213). В больших произведениях все эти моменты значительно усилились и образуют в своем сочетании совершенно новое качество. Историческое истолкование этих стилевых особенностей Тацита представляет немалые трудности, главным образом потому, что мы не знаем его непосредственных предшественников. К традициям Саллюстия присоединились определенные тенденции декламационно-риторического стиля. Как мы знаем (см. выше, стр. 208), Плиний находил у Тацита "почтенность", торжественное достоинство. По-видимому, Тацит был связан с тем течением в литературе I в. н.э., которое стремилось к стилевой "возвышенности" (ср. трактат "О возвышенном", на стр. 220). Свойственная этому направлению установка на монументальность, на соединение патетики с суровой абруптностью действительно характерна для исторических трудов Тацита. "Германия" и "Диалог" стилизованы, как мы уже видели, несколько иначе.

Однако стиль Тацита в различных произведениях зависит не только от жанровой принадлежности. Даже внутри исторических работ мы наблюдаем постоянную стилевую эволюцию. От "Агриколы" к "Истории", от "Истории" к "Анналам" все увеличивается количество необычных слов, архаических форм, непривычных оборотов. От произведения к произведению возрастает семантическая нагрузка лексики. Тацит рассчитывает на вдумчивого читателя; многое остается недосказанным, выраженным только с помощью намека.

Это стремление к субъективному стилю, резко отличающемуся от манеры других писателей, достигает своего кульминационного пункта в первой части "Анналов", в книгах о правлении Тиберия (I-VI). Во второй сохранившейся от "Анналов" группе книг (XI-XVI), особенно в книгах XIII-XVI (время Нерона), тенденция к необычному несколько идет на убыль.

Чем объясняется новый стилистический уклон в последние годы жизни Тацита, неизвестно. Нашел ли автор свои прежние тенденции чрезмерными и захотел приблизиться к обычному языку? Не было ли это, напротив, связано с начавшим распространяться во время Адриана архаистическим течением и не пожелал ли Тацит отдифференцировать себя от казавшихся ему уже тривиальными архаизмов?

Этот уклон в сторону смягчения необычного не следует, однако, преувеличивать. В последних книгах "Анналов" Тацит остается тем же мастером глубоко субъективного патетического стиля, оттеняющего безнадежно мрачный тон его исторического повествования.

IV

Плиний Младший сулил историческому труду своего друга бессмертие. "Ты просишь меня описать гибель моего дяди, чтобы ты мог вернее рассказать об этом потомству. Благодарю: его смерть будет прославлена навеки, если люди узнают о ней от тебя" (Письма, VI, 16). "Предсказываю - и мое предсказание не обманывает меня, - что твоя "История" будет бессмертна; тем сильнее я желаю (откровенно сознаюсь) быть включенным в нее" (там же, VII, 33). Письма эти относятся к тому времени, когда "История" только начинала выходить. Это единственные известные нам отклики современников Тацита на его деятельность как историка. После Плиния никто не упоминает о Таците в течение почти целого столетия. От римской литературы II в. сохранилось, правда, не очень много, но вряд ли одним этим обстоятельством можно объяснить отсутствие ссылок на автора "Истории" и "Анналов". Важнее другое: для этого времени Тацит был старомодным писателем.

Историк заканчивал "Анналы" в правление Адриана (117-138 гг.). По сравнению с началом II в., когда Тацит отказался от ораторской деятельности в пользу историографии, политическая и культурная обстановка в Риме успела претерпеть значительные изменения. Старая римская аристократия уже почти вымерла. Борьба императоров и сената, историком которой был Тацит, отошла в прошлое. Со времени Адриана империя прекращает завоевательную политику, и греко-восточная часть Римского государства начинает играть все большую роль. В культурной жизни резко усиливаются религиозные моменты, а в литературе начинает преобладать архаистическое течение, для которого классическая литература Рима заканчивается Цицероном и Вергилием; писатели I в. н.э., как например представители "нового стиля" Сенека и Лукан, вызывают к себе резко отрицательное отношение. Со всех этих точек зрения Тацит должен был представляться автором "не ко времени" Он завершает традиции сенатской историографии I в., акцентирующей деспотизм императоров, поддерживает завоевательную политику, с пренебрежением относится к провинциалам, в особенности к греко-восточным, мало затронут религиозными интересами, а как писатель примыкает к одной из разновидностей "нового стиля". Политическая установка, идеология, стиль - все это у Тацита расходится с тенденциями, получившими преобладание во время Адриана и особенно его преемников Антонинов.

Исторический труд Тацита не нашел в ближайшие два века продолжателей. Историография высокого стиля в Риме надолго замерла. Продуктивным оказался только жанр биографий цезарей, начатый младшим современником Тацита Светонием, и жанр кратких исторических обзоров ("бревиариев"), начало которому положил другой современник Тацита - Флор. Линия старой сенатской историографии на Таците обрывается. Когда, спустя 100 лет после смерти Тацита, сенатор малоазийского происхождения Дион Кассий составляет подробную историю Рима от основания города до своего времени, то он это делает как апологет империи в ее роли оборонительного оплота против варваров. Тацитом он, по-видимому, даже не пользовался, хотя его сведения часто восходят к тем же авторам, которыми пользовался для своих трудов Тацит.

Отрицательно относились к Тациту также представители новой религии христианства. Причиной являлись уже упоминавшиеся нами враждебные отзывы историка как о самих христианах, так и об иудейской религии. Небылицы, которые Тацит рассказывал об иудеях, будто бы почитающих в своем культе ослиную голову, переносились также и на христиан. Это побудило Тертуллиана (около 150-230 гг.), зачинателя христианской литературы на латинском языке, охарактеризовать нашего историка, - с явным намеком на этимологию его имени Tacitus - "Молчаливый", - как "весьма болтливого лжеца"14.

Трудный автор, не считавшийся классическим и не изучавшийся в римской школе, Тацит был известен только ученым. Император Клавдий Тацит (275-276 гг.), считавший себя потомком историка, принимал будто бы меры к распространению его произведений15, но правление Тацита было слишком кратковременным (6 месяцев), для того чтобы его распоряжения привели к какому-нибудь результату.

В период поздней империи (IV-V вв.) консервативные круги, стоявшие на позиции старой религии, стремились во многом примкнуть к традиции литературы I в. н.э. Движение это не миновало и Тацита. Последний выдающийся историк Рима Аммиан Марцеллин (около 330-400 гг.) возобновляет прерванную историографическую традицию и начинает свою "Историю" ("Деяния" - Res gestae) с правления Нервы, примкнув, таким образом, к повествованию Тацита. Знают Тацита также и другие историки IV в. Как можно заключить из приведенного на стр. 223 свидетельства Иеронима, исторические труды Тацита издавались как единое целое в 30 книгах. Христианские писатели начинают чаще ссылаться на Тацита - историк Орозий (начало V в.), поэт и эпистолограф Сидоний Аполлинарий (V в.), хронист Иордан (VI в.). Но даже для такого крупного деятеля, как Кассиодор (VI в.), наш историк - только "некий Корнелий", о котором автор, по-видимому, дальнейших сведений не имеет.

С распадом западной части Римской империи наступает культурное оскудение, и после Иордана следы знакомства с Тацитом теряются вплоть до каролингских времен. В IX в положение меняется. В Фульдском монастыре Эйнгард, а впоследствии Руодольф знают первые книги "Анналов" и "Германию". К этому времени относится единственная рукопись, сохранившая первые 6 книг "Анналов" (Медицейская I), а также та единственная рукопись малых трудов Тацита, к которой восходит все позднейшее предание. Возможно, что некоторые другие авторы IX-X вв. (Видукинд, Адам Бременский) читали Тацита. Около 1050 г. в аббатстве Монтекассино близ Неаполя была переписана (может быть, из источника, восходящего к той же Фульде) рукопись (Медицейская II), содержащая XI-XVI книги "Анналов" и как продолжение их I-V книги "Истории", занумерованные как книги XVII-XXI. У средневековых писателей XI-XIII вв. непосредственного знакомства с Тацитом обычно нет, его знают только на основании Орозия; однако Петр Диакон из Монтекассино (около 1135 г.) использует начало "Агриколы".

В XIV в. Тацит становится более известным. Рукописью из Монтекассино пользовался (между 1331 - 1334 гг.) Паулин Венетский в "Карте мира" (Mappa Mundi), а затем во многих своих трудах - Боккаччо, в руках которого оказалась самая рукопись. Потом она стала распространяться в ряде копий, попала к известному флорентийскому гуманисту Никколо Никколи, а ныне находится в той же Флоренции в Медицейской библиотеке (Медицейская II). Наша традиция последних книг "Анналов" и "Истории" восходит в основном к этой рукописи. Только одна итальянская рукопись 1475 г., находящаяся ныне в Лейдене, имела, по-видимому, еще какой-то другой источник.

С 20-х годов XV в. итальянские гуманисты начинают разыскивать рукописи Тацита в Германии. История этих поисков во многом остается неясной из-за того, что обладатели новонайденных текстов нередко утаивали свои приобретения, особенно если они сделаны были нечестным путем. В 1425 г. известный гуманист, папский секретарь Поджо Браччолини получил от монаха из Герсфельдского аббатства инвентарную опись ряда рукописей, в числе которых находилась рукопись малых трудов Тацита (см. выше, стр. 217). Откуда была эта рукопись - из Герсфельда или из Фульды, - получил ли ее Поджо и когда именно, до конца не выяснено. В 1455 г. она, или копия ее, уже находилась в Риме и легла в основу дошедших до нас рукописей.

Однако гуманисты XV в. интересовались Тацитом лишь постольку, поскольку дорожили каждым античным автором. При характерной для них ориентации на Цицерона и классическую латынь его времени Тацит и его стиль не могли вызывать особенного внимания. Поэтому Тацит и не попал в число первых напечатанных авторов. Первое печатное издание Тацита вышло в Венеции около 1470 г. Оно содержало "Анналы" (XI-XVI) с книгами "Истории" как их продолжением, "Германию" и "Диалог". "Агрикола" был присоединен лишь во втором печатном издании (около 1476 г.). Первая часть "Анналов" еще не была известна.

В начале XVI в. рукопись, содержавшая первые 6 книг "Анналов" (Медицейская I), какими-то, точно еще не раскрытыми путями, попала в Рим. В 1515 г. библиотекарь Ватикана Бероальд впервые издал Тацита в том объеме, в каком его произведения остаются известными и поныне. С этого времени и начинается культурная рецепция Тацита в Новой Европе - издания, переводы, комментарии, монографии о Таците.

Как это имело место с каждым античным автором, текст Тацита нуждался в филологической обработке. В этом отношении многое было сделано еще в XVI в. Для изучения Тацита сыграло большую роль критическое издание известного нидерландского филолога Юста Липсия (Антверпен, 1574), снабженное обширным комментарием. Липсий впервые отделил "Историю" от "Анналов", с которыми она издавалась как единое произведение, установил границу V и VI книги "Анналов", равно как и лакуну между ними. "Диалог об ораторах" Липсий признал не принадлежащим Тациту из-за стилистической разницы между "Диалогом" и другими произведениями историка (ср. выше, стр. 217). Авторитет, которым пользовался Липсий как толкователь Тацита вплоть до XIX в., надолго определил отношение исследователей к "Диалогу".

Филологический интерес к Тациту диктовался также и переменой литературных вкусов, наступившей в XVI-XVII вв. "Классицизм" эпохи Возрождения сменился художественными тенденциями "барокко". Отразилось это и на новолатинской литературе. Образцы латинского стиля переменились. Представители реторически-декламационной литературы I в. н.э. оказались более созвучными новым художественным веяниям, чем "классическая" латынь. Основным теоретиком стиля оказался уже не Цицерон, а Квинтилиан. Тацит с его возвышенной патетикой, гиперболизмом и асимметрией сделался одним из любимейших писателей. Упомянутый уже Липсий выступал как последователь Тацита в отношении латинского стиля.

Однако основное значение Тацита для XVI-XVII вв. заключалось в тех политических уроках, которые можно было вывести из его произведений. Это было время роста европейского абсолютизма, создававшего для себя идеологическое обоснование, морально-политическую и юридическую теорию. В основе этой теории лежал принцип государственного интереса, противостоявший сепаратистским тенденциям феодализма и авторитарности церкви. В произведениях Тацита, историка Римской империи, идеологи и практические деятели абсолютных монархий могли найти целую сокровищницу исторического опыта и политической мудрости. Особенно много материала давали им "Анналы", и в частности первые книги "Анналов" - рассказ о правлении Тиберия. Из всех императоров, изображенных Тацитом, Тиберий являл наиболее законченный тип абсолютного монарха - проницательного, целеустремленного в отличие от придурковатого Клавдия или легкомысленного Нерона. Уже Бероальд, издание которого ознакомило читателей с первыми книгами "Анналов", подчеркивал интерес этого писателя для государей. "Я всегда считал Корнелия Тацита великим писателем, весьма полезным не только для частных лиц и высокопоставленных особ, не и для самих государей и даже императоров"16.

Тацит действительно рассматривался в XVI-XVII вв. как наставник государей, равно как и всех тех, кому приходится иметь дело с государями. Это породило в большинстве стран Европы, особенно в Италии, Испании и Франции, но также в Германии, Голландии и Англии, целую отрасль политической литературы, так называемый "тацитизм". В форме ли систематических трактатов или отдельных наблюдений, афоризмов, заметок к Тациту, и с самой разнообразной политической интерпретацией, - одни за монархию, другие за аристократическую республику, - эти писатели обосновывали свои взгляды материалами, заимствованными у Тацита. Ориентация на Тацита была вызвана еще одним добавочным обстоятельством. Самым выдающимся и влиятельным теоретиком абсолютизма был, как известно, в начале XVI в. Макиавелли. Основные его теоретические произведения "Государь" (1513 г.) и "Рассуждение о первой декаде Тита Ливия" (1516 г.) были написаны еще до знакомства с первой частью "Анналов". В своих трудах он редко ссылается на Тацита и предпочитает ему Ливия. Между тем книги Макиавелли были осуждены католической церковью на Тридентском соборе, и сам автор был посмертно сожжен in effigie (в виде чучела). В католических странах на него нельзя было ссылаться. В этих условиях "тацитизм" зачастую становился маской для запрещенного макиавеллизма. Выдающихся политических мыслителей, однако, среди "тацитистов" не было. Это - реакционные писатели, с полным основанием забытые потомками. Политические тенденции самого Тацита при этом совершенно искажались. Даже персонажи вроде Сеяна, которых Тацит изображает с ненавистью и презрением, иногда выступают у раболепных "тацитистов" как положительные образцы поведения царедворцев.

Несколько особый характер имела рецепция Тацита у немецких гуманистов. XVI век, период Реформации, борьбы с феодализмом и римско-католической церковью, являлся для Германии временем роста национального самосознания. Сочинения Тацита, в первую очередь, конечно, "Германия", но также и "Анналы", внушали немцам убеждение в том, что их предки являлись исконными поселенцами германской территории, всегда были свободны, храбры и отличались высокими нравственными качествами. Национальным героем Германии становится Арминий, вождь херусков, уничтоживший 3 римских легиона в Тевтобургском лесу (9 г. н.э.). Культ Арминия, провозглашенный известным немецким гуманистом и политическим деятелем начала XVI в. Ульрихом фон Гуттеном, основан был на сообщениях Тацита и недавно открытого Беатом Ренаном (Бильдом из Рейнау) Веллея Патеркула. Тот же Беат Ренан положил начало филологическому изучению "Германии" комментированным изданием этого трактата (Базель, 1519).

Интерес в XVII в. к Тациту оставил значительные следы также и в художественной литературе, особенно во французской. Столкновение государственных интересов и личных чувств было одной из основных тем трагедии французского классицизма, и свыше 10 трагедий (или трагикомедий) XVII в. были почерпнуты из Тацита. Наиболее значительные из них - "Смерть Агриппины" Сирано де Бержерака (1654), "Отон" Корнеля (1664 г.) и "Британик" Расина (1669 г.). Во втором предисловии к "Британику" Расин называл Тацита "величайшим живописцем древности".

Абсолютистское толкование Тацита, характерное для XVI-XVII вв., сменилось в XVIII в. диаметрально противоположной интерпретацией. "Тацитисты" могли опираться на отдельные высказывания историка о неизбежности монархического режима, но самое изображение императоров и общественной жизни Рима указывало на совершенно иное направление политических симпатий автора. Первым провозвестником нового, антиабсолютистского толкования Тацита был ирландец Томас Гордон (1684 - 1750 гг.), опубликовавший английский перевод Тацита и трактат "Историко-политические рассуждения о книгах Тацита". Оно нашло живой отклик во Франции в предреволюционную эпоху, и авторитет французских просветителей (Руссо, Дидро, Даламбер, Мабли и др.) широко распространил его по Европе. Тацит теперь понимается как разоблачитель монархов, враг деспотизма и друг республиканской свободы. Это последнее тоже было преувеличением. Сторонники революционного толкования Тацита либо не обращали внимания на враждебное отношение римского историка к народным массам, либо, - если они выступали за революцию сверху, - соглашались с его взглядами. Так же относились к Тациту писатели и критики. Альфиери, ненавидевший тиранию, усердно изучал Тацита и сурово осудил Нерона в трагедии "Октавия" (1780 г.). Для такого критика, как Лагарп, кодицифицировавшего в трактате "Лицей" литературные оценки, свойственные классицизму XVIII в., труды Тацита, правдиво изображающие деспотизм и раболепие, являются возмездием тиранам. Мари Жозеф Шенье называет Тацита олицетворением "совести рода человеческого", а его труды "трибуналом для угнетенных и угнетателей". "Имя Тацита заставляет тиранов бледнеть".

Наряду с высоко положительной оценкой Тацита как историка и политического мыслителя раздавались как в XVI-XVII вв., так и в XVIII в. другие голоса. Восходящая еще к гуманистам XV в. формально-стилистическая критика его литературной манеры с позиций цицеронианизма находила приверженцев и впоследствии. Тацита упрекали в аффектации, неестественности как со стороны стиля, так и в отношении содержания. Историк, всегда толкующий слова и поступки в худшую сторону, казался даже опасным автором. С большим сомнением относился к сообщениям Тацита Вольтер, считая его образы Тиберия и Нерона преувеличенными. Когда созданная революцией французская республика сменилась империей Наполеона, сам император открыл литературную кампанию против Тацита, поручив напечатать в "Journal des Debats" (11 и 21 февраля 1806 г.) 2 официозные статьи по этому поводу. Наполеону Тацит представлялся недовольным сенатором, "аристократом" и "философом", который в своем отсталом консерватизме не понял значения империи и клеветал на императоров. Свое мнение он неоднократно высказывал в разговорах с учеными, литераторами, требовал исключения Тацита из школьного курса, даже обрушивался репрессиями на писателей, восхвалявших автора "Анналов", Шатобриана, М. Шенье.

В России революционное толкование Тацита воодушевляло декабристов. Им восхищались А. Бестужев, Н. Муравьев, Н. Тургенев, М. Лунин, М. Фонвизин и др.17А. Бригген на следствии приписывал свой свободный образ мыслей чтению Тацита18. Для Ф. Глинки это был "великий Тацит". Корнилович называл его "красноречивейшим историком своего и едва ли не всех последующих веков, глубокомысленным философом, политиком"19. А. Корнилович и Д. Завалишин переводили его сочинения.

Пушкин в 1825 г., задумав "Бориса Годунова", стал изучать "Анналы". В своих "Замечаниях на "Анналы" Тацита" он вполне поддерживает декабристское толкование трудов римского историка. Но в то же время Пушкин в ряде метких суждений раскрывает преувеличенный характер обвинений Тацита по адресу Тиберия.

Увлекался Тацитом Герцен. Он рассказывает, как во время своей владимирской ссылки, в сентябре 1838 г., он искал книгу для чтения. "Мне попалась наконец такая, которая поглотила меня до глубокой ночи - то был Тацит. Задыхаясь, с холодным потом на челе, читал я страшную повесть". Пользуясь рассказом Тацита о заговоре Пизона, он создал диалогический набросок, условно озаглавливаемый в изданиях "Из римских сцен"20. "Мне кажется, что из всех римлян писавших один Тацит необъятно велик", - сообщает он Н. И. Астрахову 14 января 1839 г.21Также и в более зрелые годы Герцен вспоминает о "мрачной горести Тацита"22, о "мужественной, укоряющей, тацитовской" печали23.

Маркс и Энгельс были отлично знакомы с произведениями Тацита и неоднократно ссылались на "Германию". Маркс ценил "Германию" как важнейшее историческое свидетельство о германской земледельческой общине24. Постоянные ссылки на Тацита мы находим в трудах Энгельса о древних германцах ("Марка", "К истории древних германцев", "Франкский диалект") и о первоначальном христианстве ("Бруно Бауэр и первоначальное христианство", "К истории первобытного христианства"). Широко пользуется Энгельс "Германией" в "Происхождении семьи, частной собственности и государства", где он ставит сообщения Тацита о семье, общине и военном строе германцев в широкую рамку этнографических материалов для истории первобытного общества. Место Тацита в истории римской общественной мысли Энгельс определяет в одной сжатой фразе, - и тем не менее с исчерпывающей полнотой, - характеризуя эпоху империи.

"Немногие остававшиеся еще в живых староримляне патрицианского склада и образа мыслей были устранены или вымирали; последним из них является Тацит"25.

Для того чтобы правильно оценить это высказывание, надо учесть ту симпатию, с какой Маркс и Энгельс относились к ранним периодам античного общества, экономической основой которых было мелкое крестьянское хозяйство и независимое ремесленное производство - до широкого развития рабства. Это время Маркс считал "наиболее цветущей порой" существования классического общества26. Поэтому Маркс и мог писать о "классически строгих традициях римской республики"27. Отблески этих традиций Энгельс, таким образом, находит у Тацита, хотя и подчеркивает его аристократическую ("патрицианскую") ограниченность.

Между тем с начала XIX в. отношение буржуазии к античному миру изменилось. Переставшая быть революционным классом буржуазия начала ценить в античной культуре не те стороны, которые казались привлекательными в XVIII в. На общественную арену выступил новый революционный класс - пролетариат, ставивший перед собой такие задачи, которых не знала древность. Буржуазная революция могла сначала рядиться в античную маску; в 1848 г. это было уже невозможно. Классицизм не мог больше служить опорой для прогрессивных движений. Историческое понимание античного мира очень часто выигрывало оттого, что XIX век отказывался от многих модернизаций, искажавших действительные взаимоотношения рабовладельческих обществ. Но Тацит при этом потерял. Обличитель деспотизма уже редко вызывал симпатии западноевропейской буржуазии, особенно после 1848 г. Цезаризм Наполеона III, а затем создание германской империи сыграли здесь значительную роль. Наполеон III продолжал враждебную Тациту традицию Наполеона I. Бонапартист Дюбуа-Гюшан, прокурор по занимаемой должности, в двухтомной монографии опровергал "клевету" Тацита на римских императоров. Но и более серьезные историки, как Амедей Тьерри во Франции, Меривель в Англии, стремились доказать, что Римская империя была прогрессивным явлением по сравнению с республикой. Немецкие историки наперебой стали заниматься апологией Тиберия и даже Нерона, т.е. тех императоров, которых Тацит заклеймил в своем повествовании. Суждения римского историка казались тенденциозными, продиктованными узко аристократической точкой зрения. К тому же внимательное сличение Тацита с прочими историками империи показало, что он далеко не всегда оригинален и следует определенной традиции сенатской историографии. Отношение к Тациту как к историку и моралисту стало у многих исследователей резко отрицательным. Оставался только Тацит-художник, мастер повествования. Ф. Лео, крупнейший историк римской литературы на рубеже XIX и XX вв., подвел итоги этому направлению в изучении Тацита. Тацит не самостоятелен, он не исследователь, его целью не является истина, но он был поэтом, "одним из немногих великих поэтов римского народа"28.

Более "умеренную" позицию по отношению к Тациту занимал в это время известный французский историк римской культуры Буассье, тоже один из апологетов Римской империи. Он рассматривает Тацита как деятеля, примирившегося с империей, но не сумевшего преодолеть предрассудки своего аристократического окружения, как правдивого писателя, но склонного к аффектированному изложению в духе современной ему реторики.

В царской России, с ее деспотическим самодержавием, эти оценки Тацита, ставшие модными на Западе, очень редко находили отклик. В роли апологета Римской империи и критика Тацита выступил украинский буржуазный историк М. П. Драгоманов. Гораздо более прогрессивные взгляды высказывал В. И. Модестов (1839-1907 гг.), близкий в свое время к "Земле и воле" Чернышевского. Его монография "Тацит и его сочинения" (СПб., 1864), отделенная от нас уже целым столетием, содержит много верных и отнюдь не устаревших суждений о морально-политическом облике Тацита и его историческом беспристрастии. Большой заслугой автора является также его перевод произведений Тацита: "Сочинения Корнелия Тацита. Русский перевод с примечаниями и со статьей о Таците и его сочинениях В. И. Модестова. Т. I. Агрикола. Германия. Истории". СПб., 1886; "Т. II. Летопись. Разговор об ораторах". СПб.; 1887. Перевод этот в течение 80 лет оставался единственным полным собранием трудов Тацита на русском языке и впервые заменяется новым переводом в нашем издании. Традиции В. И. Модестова продолжал в своих работах о Таците либеральный историк И. М. Гревс (1860-1941 гг.).

В XX в., со времени первой мировой войны и Октябрьской революции, интерес к Тациту за рубежом повысился. Тревога за будущие судьбы капиталистического общества, охватившая многих представителей буржуазного мира, сделала их более восприимчивыми к проблематике последнего из великих римских историков. Современные исследователи уже не рассматривают его только как художника и стараются глубже проникнуть в его мировоззрение как моралиста и политического мыслителя. Много спорят о том, исходя из какого "центра" лучше всего постигнуть мысли Тацита29. Однако воинствующий идеализм, характерный для многих этих исследователей (Клингнер, Бюхнер и др.), побуждает их искать этот "центр" в отвлеченных идеях (например, в идее "добродетели"), менее всего характерных для отнюдь не склонного к философствованию римского историка. Советские историки-марксисты еще не делали Тацита предметом развернутого монографического исследования.

В сокровищнице мировой литературы произведения Тацита занимают выдающееся место и полностью сохраняют свое познавательное и художественное значение для советского читателя.

И. Тронский.

ИСТОРИЯ

КНИГА I

Январь-март 69 г. н.э.

Текст приводится по изданию: Корнелий Тацит. Сочинения в двух томах. Том второй. "История". Научно-изд. центр "Ладомир", М., 1993. Издание подготовили Г.С. Кнабе, М.Е. Грабарь-Пассек, И.М. Тронский, А.С. Бобович. Перевод и комментарий осуществлены Г.С Кнабе, редактор перевода М.Е. Грабарь-Пассек. Общая редакция издания - С.Л. Утченко.

Настоящий перевод "Истории" сделан с изданий Хэреуса (Cornelii Taciti Historiarum libri qui supersunt. Hrsgb. von Dr. Carl Heraeus. 4. Ausgabe. B. G. Teubner. Leipzig. 1885) и Кестермана (P. Cornelii Taciti libri qui supersunt. Edidit Eric Koestermann. T. II, fasc. 1. Historiarum libri, B. G. Teubner. Leipzig, 1961).

1. Началом моего повествования станет год, когда консулами были Сервий Гальба во второй раз и Тит Виний1. События предыдущих восьмисот двадцати лет, прошедших с основания нашего города2, описывали многие, и, пока они вели речь о деяниях римского народа3, рассказы их были красноречивы и искренни. Но после битвы при Акции4, когда в интересах спокойствия и безопасности всю власть пришлось сосредоточить в руках одного человека5, эти великие таланты перевелись. Правду стали всячески искажать - сперва по неведению государственных дел, которые люди начали считать себе посторонними, потом - из желания польстить властителям или, напротив, из ненависти к ним. До мнения потомства не стало дела ни хулителям, ни льстецам. Но если лесть, которой историк пользуется, чтобы преуспеть, противна каждому, то к наветам и клевете все охотно прислушиваются; это и понятно: лесть несет на себе отвратительный отпечаток рабства, тогда как коварство выступает под личиной любви к правде. Если говорить обо мне, то от Гальбы, Отона6и Вителлия7я не видел ни хорошего, ни плохого. Не буду отрицать, что начало моим успехам по службе положил Веспасиан, Тит умножил их, а Домициан8возвысил меня еще больше9; но тем, кто решил неколебимо держаться истины, следует вести свое повествование, не поддаваясь любви и не зная ненависти. Старость же свою, если только хватит жизни, я думаю посвятить труду более благодарному и не столь опасному: рассказать о принципате Нервы и о владычестве Траяна10, о годах редкого счастья, когда каждый может думать, что хочет, и говорить, что думает.

2. Я приступаю к рассказу о временах, исполненных несчастий, изобилующих жестокими битвами, смутами и распрями, о временах, диких и неистовых даже в мирную пору. Четыре принцепса, погибших насильственной смертью11, три гражданские войны12, ряд внешних и много таких, что были одновременно и гражданскими, и внешними13, удачи на Востоке и беды на Западе - Иллирия объята волнениями14, колеблется Галлия15, Британия покорена и тут же утрачена16, племена сарматов и свебов объединяются против нас17, растет слава даков, ударом отвечающих Риму на каждый удар18, и даже парфяне, следуя за шутом, надевшим личину Нерона, готовы взяться за оружие19. На Италию обрушиваются беды, каких она не знала никогда или не видела уже с незапамятных времен: цветущие побережья Кампании где затоплены морем, где погребены под лавой и пеплом20; Рим опустошают пожары, в которых гибнут древние храмы21, выгорел Капитолий, подожженный руками граждан22. Поруганы древние обряды23, осквернены брачные узы24; море покрыто кораблями, увозящими в изгнание осужденных, утесы запятнаны кровью убитых25. Еще худшая жестокость бушует в самом Риме, - все вменяется в преступление: знатность, богатство, почетные должности, которые человек занимал26или от которых он отказался27, и неминуемая гибель вознаграждает добродетель28. Денежные премии, выплачиваемые доносчикам, вызывают не меньше негодования, чем их преступления29. Некоторые из них в награду за свои подвиги получают жреческие и консульские должности30, другие управляют провинциями императора31и вершат дела в его дворце. Внушая ужас и ненависть, они правят всем по своему произволу. Рабов подкупами восстанавливают против хозяев, вольноотпущенников - против патронов. Если у кого нет врагов, его губят друзья32.

3. Время это, однако, не вовсе было лишено людей добродетельных и оставило нам также хорошие примеры. Были матери, которые сопровождали детей, вынужденных бежать из Рима; жены, следовавшие в изгнание за своими мужьями33; друзья и близкие, не отступившиеся от опальных; зятья, сохранившие верность попавшему в беду тестю; рабы, чью преданность не могли сломить и пытки; мужи, достойно сносившие несчастья, стойко встречавшие смерть и уходившие из жизни как прославленные герои древности. Не только на людей обрушились бесчисленные бедствия: небо и земля были полны чудесных явлений: вещая судьбу, сверкали молнии, и знамения - радостные и печальные, смутные и ясные - предрекали будущее. Словом, никогда еще боги не давали римскому народу более очевидных и более ужасных доказательств того, что их дело - не заботиться о людях, а карать их34.

4. Однако прежде чем приступить к задуманному рассказу, нужно, я полагаю, оглянуться назад и представить себе, каково было положение в Риме, настроение войск, состояние провинций и что было в мире здорово, а что гнило. Это необходимо, если мы хотим узнать не только внешнее течение событий, которое по большей части зависит от случая, но также их смысл и причины. По началу смерть Нерона была встречена бурной радостью и ликованием, но вскоре весьма различные чувства охватили, с одной стороны, сенаторов, народ и расположенные в городе войска, а с другой - легионы и полководцев, ибо разглашенной оказалась тайна, окутывавшая приход принцепса к власти, и выяснилось, что им можно стать не только в Риме35. Сенаторы, несмотря на это, неожиданно обретя свободу, радовались и забирали все больше воли, как бы пользуясь тем, что принцепс лишь недавно приобрел власть и находится вдали от Рима. Немногим меньше, чем сенаторы, радовались и самые именитые среди всадников; воспрянули духом честные люди из простонародья, связанные со знатными семьями, клиенты и вольноотпущенники осужденных и сосланных. Подлая чернь, привыкшая к циркам и театрам, худшие из рабов, те, кто давно растратил свое состояние и кормился, участвуя в постыдных развлечениях Нерона, ходили мрачные и жадно ловили слухи.

5. Преторианцы издавна привыкли по долгу присяги быть верными Цезарям36, и Нерона они свергли не столько по собственному побуждению, сколько поддавшись уговорам и настояниям37. Теперь же, не получив денежного подарка, обещанного им ранее от имени Гальбы, зная, что в мирное время труднее выделиться и добиться наград, чем в условиях войны, поняв, что легионы, выдвинувшие нового государя38, имеют больше надежд на его благосклонность, и к тому же подстрекаемые префектом Нимфидием Сабином, который сам рассчитывал стать принцепсом, они жаждали перемен. Хотя попытка Нимфидия захватить власть была подавлена и мятеж обезглавлен, многие преторианцы помнили о своей причастности к заговору39; немало было и людей, поносивших Гальбу за то, что он стар, и изобличавших его в скупости. Сама его суровость, некогда прославленная в войсках и стяжавшая ему столько похвал, теперь пугала солдат, испытывавших отвращение к дисциплине былых времен и привыкших за четырнадцать лет правления Нерона так же любить пороки государей, как когда-то они чтили их доблести. Стали известны и слова Гальбы о том, что он "набирает солдат, а не покупает", - правило, полезное для государства, покоящегося на справедливых основах, но опасное для самого государя; впрочем, поступки Гальбы не соответствовали этим словам.

6. Положение немощного старика подрывали Тит Виний40, отвратительнейший из смертных, и Корнелий Лакон, ничтожнейший из них; Виния все ненавидели за подлость, Лакона презирали за бездеятельность. Путь Гальбы к Риму был долог и кровав. Погибли - и, как полагали, невинно - кандидат в консулы Цингоний Варрон41и Петроний Турпилиан42, бывший консул; их не выслушали, им не дали защитников, и обоих убили, первого - как причастного к заговору Нимфидия, второго - как полководца Нерона. Вступление Гальбы в Рим было омрачено недобрым предзнаменованием: убийством нескольких тысяч безоружных солдат, вызвавшим отвращение и ужас даже у самих убийц43. После того как в Рим, где уже был размещен легион, сформированный Нероном из морской пехоты, вступил еще и легион из Испании44, город наполнился войсками, ранее здесь не виданными. К ним надо прибавить множество воинских подразделений, которые Нерон навербовал в Германии, Британии и Иллирии и, готовясь к войне с альбанами45, отправил к каспийским ущельям, но вернул с дороги для подавления вспыхнувшего восстания Виндекса. Вся эта масса, склонная к мятежу, хоть и не обнаруживала явных симпатий к кому-либо, была готова поддержать каждого, кто рискнет на нее опереться.

7. Случилось так, что в это же время было объявлено об убийстве Клодия Макра46и Фонтея Капитона47. Макр, который бесспорно готовил бунт, был умерщвлен в Африке по приказу Гальбы прокуратором48Требонием Гаруцианом; Капитона, затевавшего то же самое в Германии, убили, не дожидаясь приказа, легаты49Корнелий Аквин и Фабий Валент. Кое-кто, однако, полагал, что Капитон, хоть и запятнанный всеми пороками, стяжатель и развратник, о бунте все же не помышлял, а убийство его было задумано и осуществлено легатами, когда они поняли, что им не удастся убедить его начать войну; Гальба же, или по неустойчивости характера, или стремясь избежать более тщательного расследования, лишь утвердил то, что уже нельзя было изменить. Так или иначе, оба эти убийства произвели гнетущее впечатление, и отныне, что бы принцепс ни делал, хорошее или дурное, - все навлекало на него равную ненависть. Общая продажность, всевластие вольноотпущенников, жадность рабов, неожиданно вознесшихся и торопившихся, пока старик еще жив, обделать свои дела, - все эти пороки старого двора свирепствовали и при новом, но снисхождения они вызывали гораздо меньше. Даже возраст Гальбы вызывал смех и отвращение у черни, привыкшей к юному Нерону и по своему обыкновению сравнивавшей, - какой император более красив и статен.