Тацит Корнелий

История

КОРНЕЛИЙ ТАЦИТ

История

КОРНЕЛИЙ ТАЦИТ

ИСТОРИЯ

КНИГА I

КНИГА II

КНИГА III

КНИГА IV

КНИГА V

Тронский И.М.

КОРНЕЛИЙ ТАЦИТ

I

Тацит, характеризуя свою деятельность как историка Римской империи, в отличие от своих предшественников, писавших о республике, отмечает, что его труд ограничен тесными рамками и не сулит ему славы (Анналы, IV, 32). Слова эти оказались в известной мере пророческими. Ни один историк императорского Рима, - в том числе и Тацит, - не стал "классиком" римской литературы. В римской школе не изучали Тацита; хранители школьной традиции, филологи (так называемые "грамматики") не интересовались его произведениями. Следствием этого невнимания явилось полное отсутствие сведений о жизни историка у позднейших римских ученых. Для биографии Тацита мы можем использовать только разрозненные данные, имеющиеся в его произведениях и в свидетельствах современников.

Даже год рождения историка поддается лишь приблизительному определению. Друг Тацита, Плиний Младший, в одном из своих писем к нему (VII, 20) указывает, что они оба "приблизительно одного возраста", но прибавляет, что, будучи еще "юнцом", ставил себе в образец Тацита, пользовавшегося уже тогда большой славой. Очевидно, Плиний был несколько моложе Тацита, хотя и считал возможным причислять себя к тому же поколению, что и его старший друг. Год рождения Плиния известен - 61-62 гг. н.э. Если предположить, что Тацит был на 5-6 лет старше, мы приходим к интервалу 55-57 гг. н.э. как к вероятной дате рождения историка.

Будущий консул и идеолог сенатской аристократии не унаследовал от предков принадлежности к сенатскому сословию. В списках римских магистратов, как более раннего, так и более позднего времени, других Корнелиев Тацитов нет, и историк сам признает (История, I, 1), что своим положением он обязан императорам из династии Флавиев. Попасть в сенат он мог только как выходец из второй верхушечной группы Рима, из сословия "римских всадников". Известный римский энциклопедист I в. н.э. Плиний Старший (23/24-79 гг. н.э.) рассказывает в своей "Естественной истории" (VII, 76) об умершем в детстве ребенке необычного роста, сыне римского всадника Корнелия Тацита, управлявшего провинциальными финансами в Бельгийской Галлии; это единственный, кроме историка, представитель ветви Корнелиев Тацитов, о котором упоминается в римской письменности. При редкости этого имени естественно предположить, что речь идет о родственнике писателя, неизвестно только, какой степени близости. По времени он мог бы быть отцом или дядей историка.

Попытки более конкретно уточнить происхождение Тацита не вышли "за пределы догадок. Исходят, например, из имени историка: Публий (или Гай) Корнелий Тацит1. Корнелии - одно из наиболее распространенных римских родовых имен (nomen) в Италии и в провинциях, но лишь немногие из его носителей являются потомками древних патрицианских Корнелиев. В этом патрицианском роде не было ветви Тацитов. "Тацит" как третий элемент имени (cognomen, "прозвище") встречается при разных родовых именах. Надписи показывают, что "Тациты" локализованы преимущественно в двух областях - в Северной Италии, и притом на территории к северу от р. По, и в Южной (Нарбонской) Галлии, которая стала римской провинцией еще во II в. н.э. Это дает основание ряду современных исследователей относить происхождение семьи Корнелиев Тацитов к одной из названных областей. При этом против Северной Италии как родины Тацита говорит то обстоятельство, что уроженец этой области Плиний Младший, часто подчеркивающий все, что сближает его с Тацитом, никогда не называет историка своим земляком. За происхождение семьи Тацита из Нарбонской Галлии высказывается наряду с другими учеными автор новейшей и самой обстоятельной монографии о Таците и его общественной среде, английский историк Рональд Сайм2. С его точки зрения, Тацит стоит в ряду тех провинциалов, которые с I в. н.э. занимают все более видное место в управлении Римским государством и в римской литературе.

Тем не менее эта гипотеза остается лишь догадкой. Мы не знаем ни родины Тацита, ни того, где он провел детство, где и у кого он учился. Он мог от рождения или с малых лет жить в Риме, но нет никаких положительных данных, чтобы утверждать это. Однако где бы ни проходили первые годы жизни историка, обучение мальчиков в состоятельных римских семьях, особенно там, где задачей являлась подготовка к государственным должностям, имело стандартный характер и развертывалось по нескольким обязательным ступеням.

Первоначальным учителем был грамматист (grammatista от греч. grammata буквы, или literator), у которого дети учились чтению и письму и элементам счета. В верхушечных слоях общества чтение и письмо предусматривались как на латинском языке, так и на греческом, владение которым было необходимо для всякого мало-мальски образованного римлянина.

Грамматиста сменял грамматик. В отличие от обучения у грамматиста, которое в богатых семьях чаще всего носило домашний характер, грамматик обычно содержал школу. В рабовладельческом обществе, где всякий производительный труд, кроме сельскохозяйственного, презирался и был уделом рабов и низших слоев свободного населения, профессиональной школы не существовало. Школьное обучение имело две основные задачи: привить учащимся, с одной стороны, мировоззренческую основу рабовладельческого общества, принципы его идеологии, политики, морали, а с другой стороны - культуру речи. Последний момент имел в античном обществе огромное значение. С эпохи софистики (конец V в. до н.э.) "оратор" (rhetor) становится в Греции синонимом "государственного деятеля". Наука о публичной речи, реторика, получает то же значение в Риме с конца II в. до н.э. В I в. до н.э. в античной школе устанавливается двухступенное обучение вслед за элементарным. Основу образования закладывает грамматик, а завершает его ретор. Грамматик строит свое обучение на объяснительном чтении классических поэтов. У греков основным текстом служили гомеровские поэмы; в Риме ко времени школьных лет Тацита установилось чтение "Энеиды" Вергилия как первоосновы грамматического обучения. На поэтических текстах разъяснялись вопросы литературного языка, и вместе с тем учащемуся внушались, - на увлекательном и эмоционально заряженном художественном материале, - основы морали и политических представлений господствующего класса, в частности убеждение в прочности Римской империи, в цивилизаторском значении римских завоеваний. Грамматические занятия проходили у римлян как на латинском, так и на греческом языках.

На следующей ступени обучения, в реторической школе, вместо поэтических текстов изучались уже прозаические, главным образом произведения ораторов и историков. Реторы уделяли особое внимание самостоятельным упражнениям учащихся в различных жанрах литературной прозы. В соответствии со значением публичной речи в античном мире центр тяжести лежал не на письменных работах, а на устной речи, требовавшей художественного исполнения. С переходом Рима от республиканского строя к императорскому практические возможности политического и судебного красноречия сократились, и это привело к переключению функций публичной речи. Она стала эстетической самоцелью, литературным и исполнительским художественным жанром. Место подлинной политической или судебной речи занимает фиктивная речь на мнимом процессе или мнимых политических дебатах - декламация. Формы судебного и совещательного красноречия были поставлены здесь на службу раскрытию сложных морально-психологических конфликтов. Уже в начале империи, при Августе, декламация установилась как самостоятельный жанр. По сравнению со старым ораторским искусством декламационное красноречие знаменовало решительное обеднение идейного содержания, компенсировавшееся, правда, некоторым обогащением психологической трактовки образов и новыми эффектами патетического стиля. Проза сближалась с поэзией.

Декламация была важнейшим, но отнюдь не единственным жанром, которому обучали в реторической школе. Она вырабатывала умение владеть разнообразными литературными стилями в зависимости от жанра произведения и разных литературных традиций. Отсюда непривычная для людей нового времени способность античных авторов варьировать литературный стиль. Примером может служить творчество такого писателя, как Апулей (II в. н.э.). Он совершенно по-различному стилизует свои сочинения, относящиеся к разным жанрам, и мастерски дифференцирует стили даже в рамках единого произведения. Виртуозность эта вызывала у исследователей подозрения в действительной принадлежности Апулею некоторых произведений или их частей. Тацит тоже "пострадал" из-за многогранности своего стилистического искусства, как мы увидим при рассмотрении "Диалога об ораторах".

С реторической школой конкурировала философская, но Тацит ее, по-видимому, не проходил. К философии и ее адептам историк относился очень сдержанно. Самая распространенная философская система этого времени стоицизм - имела в I в. оппозиционную направленность и поддерживала пассивное сопротивление некоторых кругов аристократии по отношению к императору. Впоследствии, при другой политической обстановке, во времена Траяна и его преемников, философия утратила оппозиционный привкус и тот же стоицизм услужливо создавал теоретическое обоснование для императорской власти; однако это произошло лишь в позднейшие годы жизни Тацита, и историк вряд ли сочувствовал в этот период своей деятельности такому повороту в государствоведческой теории философов. Нередко встречающееся в научной литературе утверждение, будто Тацит по своим убеждениям был близок к стоикам, представляется совершенно необоснованным.

Начало школьных лет Тацита проходило еще при Нероне. После падения Нерона (68 г.) началась смута. В 69 г. погибли один за другим три императора - Гальба, Отон и Вителлий. Ставленник восточной армии Флавий Веспасиан удержал за собой власть и положил начало новой императорской династии Флавиев. Обучение Тацита реторике должно было прийтись на начало правления Веспасиана.

Флавии старались расширить свою социальную базу, опереться на более многочисленные слои италийского и отчасти провинциального населения. Мелкие и средние рабовладельцы империи при этом выиграли. Политическая обстановка благоприятствовала выдвижению новых людей в сенат. Для карьеры сенатора было 2 дороги. Молодой человек мог получить известность или как военный деятель, или как оратор. Склонности и дарования Тацита влекли его по второму пути.

В реторической школе Тацит, видимо, задержался недолго. Уже в первые годы правления Веспасиана мы находим его на римском форуме проходящим практическую выучку у известных ораторов - Марка Апра и Юлия Секунда (Диалог, 2). Учителя Тацита - оба незнатного происхождения, провинциалы из Галлии; они блистали красноречием в гражданском суде, но не играли видной роли в государственной жизни.

Сравнительно спокойные годы начала правления Флавиев разрядили общественную атмосферу, сгустившуюся было при последних императорах предшествующей династии. Расточительность, необузданность и преступления Нерона служили поощряющим примером для его клевретов и всей римской знати. Теперь нравы стали спокойнее и скромнее. Поворот общественной морали отразился также и в искусстве слова.

При ближайших преемниках Августа в римской литературе развился тот "новый" реторический стиль, который возник в декламационном ораторском жанре, - нервный, чувственный, патетический. Спокойная размеренная периодическая речь Цицерона уступила место стремительному потоку коротких точеных фраз. Наиболее яркие образцы этого стиля сохранились в сочинениях Сенеки; к этому же течению принадлежит эпическая поэма Лукана "О гражданской войне" ("Фарсалия"). При Флавиях такая погоня за чувственными эффектами представлялась уже чрезмерной. Оппозицию против нового стиля возглавил ретор Квинтилиан; он призывал отказаться от сладостных соблазнов новейшего времени, вернуться к более строгому и "мужественному" красноречию Цицерона. Этот лозунг, получивший официальную поддержку, не знаменовал, однако, полного разрыва с декламационным стилем и сводился к отказу от парадоксальных преувеличений и подчеркнутому примыканию к некоторым цицероновским традициям.

Молодой Тацит с первых же лет самостоятельной ораторской деятельности соприкоснулся с этими литературными спорами, которые он впоследствии, 30 лет спустя, воспроизвел с несравненным искусством в "Диалоге об ораторах". Его собственный литературный путь определился в столкновении тех же противоборствующих тенденций. Из Тацита выработался совершенно оригинальный мастер, который шел самостоятельным стилистическим путем в каждом избранном им жанре. Однако во всех этих жанрах он исходил из единой литературной программы: примкнуть к классической традиции римской республиканской прозы Цицерона, Саллюстия, соединив ее с достижениями "нового" стиля, но без его крайностей. В этом отношении будущий историк был сторонником господствующего литературного движения своего времени.

Тацит быстро выдвинулся как талантливый оратор. Плиний Младший (VII, 20) вспоминает, что в начале его ораторской деятельности (конец 70-х годов I в.) "громкая слава Тацита была уже в расцвете". Слава эта была основана на его судебных речах или декламациях. В другом письме (II, 11) Плиний отмечает как особое свойство ораторского стиля Тацита то торжественное достоинство, которое в греческой реторической теории обозначалось термином "почтенность" (лат. gravitas). Однако ораторские произведения Тацита не дошли до нас; не упоминают о них и позднейшие римские писатели. Очень возможно, что Тацит, как и огромное большинство ораторов времени империи, не издавал своих речей, находя их недостаточно значительными для серьезного деятеля, начинавшего уже подниматься по лестнице государственных должностей.

Приступая к "Истории", Тацит считает своим долгом признать, что начало его государственной карьере как магистрата положил Веспасиан, что Тит увеличил его почет, а Домициан продвинул его еще дальше (I, 1). Эти несколько стыдливые и неясные слова следует, вероятно, понимать так, что и при Веспасиане, и при Тите, и (по крайней мере частично) при Домициане историк получал свои посты как лицо, рекомендованное императором ("кандидат цезаря") и единогласно избиравшееся сенатом. Веспасиан, вероятно, выдвинул его на одно из 20 ежегодных мест 4-х младших магистратских коллегий. По истечении годового срока младшей магистратуры молодой человек примерно в 20-летнем возрасте отправлялся на военную службу, обычно в провинцию. Длилась она недолго - 6 месяцев или год. Занять квесторскую должность, первую магистратуру, вводившую в сенат, можно было, лишь достигнув 25 лет Предпочтение оказывалось кандидатам, имеющим детей, и молодые римляне из верхушечных слоев часто вступали в брак в начале третьего десятилетия своей жизни, после военной службы, на подступах к государственным должностям. В 78 г. Тацит женился на дочери известного полководца того времени Юлия Агриколы, одного из консулов 77 г., который был в милости у Веспасиана и получил от него достоинство патриция Этот год бракосочетания Тацита вполне согласуется с принятой нами датой его рождения в 55-57 гг.

При сыне Веспасиана Тите (79-81 гг.) почетное положение Тацита стало, по его словам, выше. Под этим, вероятно, разумеется должность квестора - в 81 или 82 г. - и связанный с ней переход в сенаторское сословие. Дальнейшее его продвижение происходило при младшем брате Тита Домициане (81-96 гг.). Новый император резко усилил абсолютистские тенденции, и это привело к ухудшению его отношений с сенатом. На карьере Тацита эти события не отразились. За 6-7 лет он поднялся на 2 должностные ступени и в 88 г. был претором (Анналы, XI, 11). Это показывает, что Тацит умел не возбуждать против себя подозрительность Домициана и стоял далеко от оппозиционных групп. Одновременно с претурой он уже занимал пожизненную жреческую должность как член коллегии "пятнадцати мужей", заведовавшей культами иноземного происхождения. Для сравнительно молодого человека из незнатного рода получение такой должности было очень почетно и свидетельствовало о благоволении императора. Не лишено поэтому правдоподобия предположение Р. Сайма3, что назначению Тацита в коллегию пятнадцати предшествовал какой-то значительный успех, быть может в результате блистательных ораторских выступлений в сенате. В год своей претуры он в связи со своими жреческими обязанностями принимал деятельное участие в празднестве "вековых игр", устроенных Домицианом, и впоследствии описал эти игры в не дошедших до нас книгах своей "Истории".

Вскоре после претуры в 89 г. Тацит с женой покинул Рим и вернулся уже после смерти Агриколы, скончавшегося в августе 93 г. Очевидно, он находился на государственном посту в провинции, но нет никаких сведений, в какой провинции он был в эти годы, на гражданской ли или военной должности, занимал ли он один пост или несколько постов последовательно. Биографам Тацита часто хотелось предположить, что будущий автор "Германии" находился в этой стране или по соседству с ней; однако трактат "Германия" не содержит никаких следов личного знакомства автора с описываемой страной.

Возвратившись в Рим, Тацит застал столицу в тревожном состоянии. Отношения между императором и сенатом крайне обострились. С 92 г. казни и изгнания сенаторов стали обычным явлением. Домициан пользовался услугами специальных доносчиков и обвинителей, воскрешая обстановку времен Тиберия и Нерона. Подробный рассказ об этих годах, который несомненно был дан Тацитом в последних книгах "Истории", не сохранился. Однако краткие зарисовки домициановского террора и бессильной покорности сената в трактате "Агрикола", сделанные к тому же по свежим следам, вскоре после гибели Домициана, принадлежат к самым сильным страницам литературного наследия историка (например: Агрикола, 2 и 45). Последние годы правления Домициана стали для Тацита острым переживанием, которое навсегда определило характер его литературной деятельности. Однако он сумел не только не навлечь на себя гнев императора, но даже сохранить в известной мере его благосклонность. Высшая магистратура - консульство - досталась ему, правда, уже после Домициана, в 97 г., однако списки магистратов обычно устанавливались заранее, в начале предшествующего года. Тацит был намечен консулом, вероятно, еще при Домициане и, очень возможно, по его рекомендации.

18 сентября 96 г. Домициан был убит. Императором был провозглашен престарелый сенатор Нерва.

Сенатская аристократия - и не одна она - встретила переворот с ликованием. Как и другие перевороты в Риме I в. н.э., он проходил под знаком восстановления попранной свободы. Однако уже давно ни одна общественная группировка в Риме не ставила своей политической целью возвращение к республиканским порядкам. Сенатские круги мыслили свободу лишь как смягчение деспотизма верховной власти, как согласие между императором и сенатом. Казалось, что теперь наступает такое время. Однако император был стар и не пользовался популярностью в войске. Преторианцы (императорская гвардия) восстали. Нерва нашел удачный выход из положения. Он объявил о том, что усыновляет известного полководца М. Ульпия Траяна, командовавшего тогда армией в Верхней Германии, и делает его своим соправителем (октябрь 97 г.). Вскоре Нерва умер (январь 98 г.), и Траян остался единоличным императором (98-117 гг.).

При Нерве Тацит был консулом. Эта высшая магистратура времен республики при империи осталась почетной должностью, которая по традиции увенчивала карьеру сенаторов, но давала только некоторые права представительства. Консулов было одновременно лишь два, и уже Август сократил срок консульства до немногих месяцев, чтобы дать возможность большему числу сенаторов занимать эту должность. В каждом году после первой пары консулов, имена которых служили для обозначения года, последовательно отправляли консульские обязанности еще несколько пар "добавочных" консулов. Тацит был одним из таких добавочных консулов (consul suffectus) во второй половине 97 г. Единственный известный нам акт Тацита в месяцы его консульства - похвальная речь на похоронах сенатора Луция Вергиния Руфа, который - в паре с императором Нервой - был в третий раз консулом в начале 97 г.

Сведения о позднейшей жизни Тацита, о годах его литературной деятельности крайне отрывочны. Из писем Плиния Младшего мы узнаем, что Тацит пользовался репутацией блестящего оратора и писателя, что вокруг Тацита собирались молодые поклонники его таланта, учившиеся у него искусству красноречия (IV, 13, ок. 104 г.). Плиний и Тацит посылали друг другу свои труды до их выхода в свет для взаимной критики и стилистической правки (VII, 20; VIII, 7). Однако из конкретных фактов биографии Тацита после 97 г. Плиний сообщает только о том, что в 100 г. он и Тацит выступали по поручению сената на процессе проконсула Африки Мария Приска, разграбившего свою провинцию, как адвокаты жалобщиков-провинциалов.

Мы ничего не знаем о взаимоотношениях Тацита и Траяна. Заметный рост автократизма при новом императоре не мог его радовать. Похвалы Траяну содержит только самое раннее произведение историка "Агрикола"; в "Германии" его имя однажды упоминается в специальном хронологическом контексте, а в сохранившихся частях позднейших исторических произведений оно уже больше не встречается. Нет сведений, чтобы Тацит занимал какой-нибудь пост, открывавшийся в императорских провинциях для консуляра (сенатора в консульском звании). По сенатской линии он получил традиционное годичное наместничество (проконсулат): Эту должность он отправлял в провинции Азия в 112-113 или 113-114 гг.

Основное содержание жизни Тацита в последомициановский период составляла литературная деятельность; он стал историком императорского деспотизма и подобострастия сената. Как мы увидим в дальнейшем, есть все основания предполагать, что последний исторический труд Тацита "Анналы" был закончен уже во времена императора Адриана (117-138 гг.).

Год смерти Тацита неизвестен.

II

В Риме издревле было принято произносить на похоронах значительного лица хвалебную речь в честь покойника (laudatio funebris); впоследствии к древнему обычаю стала присоединяться публикация жизнеописания в форме книги. Для Тацита составление биографии его тестя Агриколы являлось семейным долгом, которого он не мог выполнить при жизни Домициана. Первым литературным произведением историка стало "Жизнеописание Юлия Агриколы" (начало 98 г.)4- De vita Julii Agricolae (сокращенно "Агрикола"). Вместе с тем "Жизнеописание Юлия Агриколы" представляет собой политический памфлет. Сенатская аристократия первого столетия империи выработала особый вид биографии оппозиционных деятелей, мучеников "свободы", погибших от императорского террора. Прообразом таких героев был Катон младший, противник Юлия Цезаря, считавшийся идеальным воплощением республиканских "добродетелей". После Домициана интерес к биографиям этого рода снова оживился. Плиний Младший называет в своих письмах 2 сборника таких произведений (V, 5 и VIII, 12), главной темой которых было прославление погибших, как защитников свободы сената и врагов деспотизма.

Политическая установка монографии Тацита совершенно иная. Его тесть Агрикола отнюдь не являлся мучеником за "свободу"; он был чужд всяких крайностей и стремился ладить со всеми, в первую очередь с императором. Тацит располагал слишком незначительным материалом для того, чтобы изобразить Агриколу как жертву Домициана. В "Агриколе" говорится, что император, справлявший фиктивные триумфы по случаю мнимых побед над германцами, завидовал реальным успехам Агриколы в Британии и не поручал ему новых провинций. В этом утверждении много преувеличенного. Археологические исследования римско-германской пограничной линии (limes) обнаружили, что победы Домициана совсем не являлись вымыслом; с другой стороны, завоевательные операции Агриколы в отдаленной и дикой Британии вряд ли оправдывали те средства, которые нужно было затрачивать на них, - во всяком случае Риму пришлось очень скоро сократить площадь своей британской провинции. Как бы то ни было, Агриколу нельзя было ставить в один ряд с оппозиционными сенатскими деятелями. Сторонники этой группировки, вероятно, упрекали Агриколу в чрезмерной уступчивости и угодничестве перед императором. Такие же обвинения раздавались, надо полагать, и по адресу самого Тацита. Апология Агриколы и его поведения в монографии его зятя тем самым косвенно становится апологией самого автора монографии. Биограф Агриколы признает поведение своего героя положительным образцом. Оппозиционный жест сам по себе бесполезен, и против его поклонников направлена своим политическим острием монография Тацита. Империя, положившая в свое время конец гражданским смутам, стала неизбежностью. Долг сенатора исполнять свои гражданские обязанности по отношению к государству (res publica), невзирая на возможные неудобства императорской формы правления. Пример Агриколы показывает, что, при надлежащих моральных и деловых качествах, сенатор может выполнить этот долг и стать великим человеком даже при дурном императоре, не нуждаясь в "честолюбивой смерти" (42) оппозиционера.

Всем показом жизненного пути своего тестя Тацит создает образ, глубоко отличный от старинного римского аристократа, считавшего себя социально равным цезарям. Агрикола, провинциал, скромно воспитанный в патриархальной Массилии (Марсели), не слишком богатый, деловитый и почтительный в отношении вышестоящих, умеренный в своем образе жизни - образцовый представитель новой римской знати. Траян был деятелем сходного типа. Автор приветствует нового императора не только от собственного имени, но и от лица своего героя. Агрикола будто бы предсказывал, что Траян будет императором, уверяет Тацит, и горячо желал этого (44).

В политической концепции Тацита государственный строй империи внутренне принят. Страшное время Домициана, особенно годы после смерти Агриколы, получают сжатую, но мрачно-выразительную характеристику. Но теперь наступил "счастливейший век", и уже на самой заре этого века Нерва Цезарь сумел соединить дотоле несоединимые вещи - "единовластие и свободу" (3), иначе говоря, империю и соблюдение прав сената.

Биографический жанр установился в греко-римской исторической и ораторской литературе еще с IV в. до н.э. Существовали разные подвиды этого жанра: справочная биография, биография-восхваление, биография-характеристика и т.д. "Жизнеописание Юлия Агриколы" не подходит полностью ни под один из устоявшихся типов; это - биография, переходящая в историческое повествование. Важнейший этап деятельности Агриколы - его наместничество в Британии (68-74 гг.) - рассказан как глава из истории Рима; предшествующая часть его жизни и его последующее бездействие при Домициане трактуются в более узком биографическом плане. Большое место занимает, как это было принято в античной историографии, описание военных действий. Вместе с тем внимание историка привлекают черты характера побежденного народа. Тацит понимает, что военные успехи Рима в значительной мере основаны на внутренних раздорах британских племен (12), что эти племена легче всего порабощать, опираясь на местных князьков (14). Мероприятия Агриколы по романизации британской знати историк считает "спасительными" (21): "у людей несведущих это называлось образованностью, тогда как тут была доля их рабства" (21). Не затушевывает автор и тех насилий, притеснений и поборов, которые приносило британцам римское завоевание. Идеолог рабовладельческого общества несомненно признает эти явления нормальными и возражает только против отдельных эксцессов (19).

Традиционным приемом античной историографии были речи. Они влагались в уста государственных деятелей или полководцев, но в действительности представляли собой комментарий историка к описываемым событиям. В речи Калгака (30-31), вождя племен Северной Каледонии (совр. Шотландии), собраны обвинения, которые могли бы бросить покоренные народы своим завоевателям. По отношению к римлянам такие упреки формулируются еще во II в. до н.э. в речи (действительной) Катона Старшего за родосцев, а позже в письме (фиктивном) понтийского царя Митридата у Саллюстия. Однако наиболее резкую форму придает этим обвинениям Тацит.

С техникой исторического повествования роднит монографию Тацита также и наличие в ней географическо-этнографического экскурса о Британии и ее населении (10-12). Экскурс этот был тем более уместен, что в результате походов Агриколы знакомство римлян с Британией уточнилось.

Стиль монографии дифференцирован в различных ее частях. Там, где она приближается к историческому повествованию, Тацит ориентируется на классиков римской историографии, главным образом на Саллюстия, но также и на Ливия. Вместе с тем индивидуальные стилистические тенденции Тацита заметны уже здесь: стремление к необычному, асимметрическому, к семантической полновесности и сжатой выразительности. Другие страницы книги стилизованы в ораторском жанре: вступление и заключение, главы о терроре Домициана, традиционное в надгробных речах обращение к покойному (45, 46). Здесь образцом является гармонический стиль Цицерона, вплоть до многочисленных дословных заимствований.

* * *

В том же 98 г., к которому относится "Агрикола", Тацит написал другую монографию, и притом в совершенно иной стилистической традиции: "О происхождении германцев и местоположении Германии" - De origine et situ Germanorum (сокр. "Германия"). Выбор заглавия указывает на жанр произведения. Античные историки, повествуя о малоизвестных странах и народах, сопровождали свой рассказ географическими и этнографическими экскурсами - о "местоположении" страны и "происхождении" племени.

Описание путешествий по чужим землям и сведения о населяющих их народах - один из наиболее ранних видов греческой литературной прозы. Первое крупное произведение греческой историографии - "История" Геродота - содержит целый ряд географо-этнографических экскурсов. Мысль о тесной связи между географией, этнографией и историей нашла горячего сторонника в лице философа и историка Посидония (около 135-51 гг. до н.э.), теории которого оказывали большое влияние на греко-римскую мысль первых веков нашей эры. Римские историки, по крайней мере со времени Саллюстия (около 86-35 гг. до н.э.), также сопровождали свое изложение географо-этнографическими экскурсами. Как мы видели, этой традиции последовал и Тацит в "Агриколе".

Особенность "Германии" Тацита в том, что она является самостоятельным произведением. В этом отношении она занимает изолированное положение среди сохранившихся памятников греко-римской письменности. Однако среди не дошедших до нас произведений имелись труды, очень напоминающие монографию Тацита по названию. Так, у Сенеки были трактаты "О местонахождении Индии", "О местонахождении и религии египтян". Труд Тацита, очевидно, должен быть связан с традицией таких монографий, возникших в порядке обособления прежних экскурсов, превращения их в самостоятельное целое.

"Германская" тема в 98 г. представляла актуальный интерес. Новый император Траян не спешил с приездом в Рим и заканчивал операции на Рейне и Дунае. В Риме несомненно шли споры, продолжать ли завоевательную политику в Германии. Тацит не приходит в своем труде к каким-либо ясно высказанным политическим выводам, но по всему изложению видно (см. особенно гл. 33 и 37), что он рассматривает германцев как опаснейших соседей, упорное стремление которых к независимости является источником постоянных трудностей для римской экспансии. Как бы мимоходом брошенное замечание о том, что в последнее время над германцами больше праздновалось триумфов, чем было побед (37), направлено против домициановской пропаганды, заверявшей, что Риму уже ничего не грозит со стороны германцев. Монография Тацита должна показать, что германская опасность существует, и дать картину жизни народа, являющегося источником этой опасности. Забота о судьбах Рима диктует Тациту его литературные интересы. Траян стал на иную точку зрения. Он предпочел мирно уладить германские конфликты и перенес завоевательные планы на овладение Дакией. На монетах первых лет правления Траяна иногда начертана надпись "Germania pacata" ("умиротворенная Германия").

Мы уже говорили о том, что трактат "Германия" не основан на личном знакомстве Тацита с этой страной. В распоряжении писателя были многочисленные источники, письменные и устные. Первое описание германцев как особого народа принадлежало Юлию Цезарю, который в "Записках о галльской войне" (книга VI) уделил место 2-м этнографическим экскурсам - о галлах и глубоко отличных от галлов германцах. Во времена Августа описание Германии было дано известным историком Титом Ливием (эта часть его труда не сохранилась). Наиболее богатым и разносторонним источником информации о Германии должен был явиться Для Тацита не дошедший до нас труд Плиния Старшего "Германские войны". Плиний хорошо знал Германию и провел в ней ряд лет на военной службе. Интересы его распространялись на самые различные области природы и человеческой жизни, и обширное повествование о германских войнах, занимавшее двадцать книг, несомненно заключало в себе много материала, полезного для Тацита. Сведения о германцах имелись также в многочисленных трудах римских историков I в. Во всех этих книгах история отношений римлян с германцами доводилась примерно до конца правления императора Клавдия (54 г.). Имел ли Тацит подробные литературные источники для более позднего времени, трудно сказать. Он, вероятно, пользовался письменными и устными сообщениями, исходившими как от людей сенатского круга, бывших командующих армиями в Верхней и Нижней Германии, так и от работников финансового управления, военнослужащих, купцов и т.д., наконец от самих германцев, находившихся в Риме.

"Германия" состоит из 2 частей - общей и специальной. Общая часть содержит главы 1-275. Тацит начинает с краткого и не очень точного сообщения о географических границах Германии; затем он переходит к ее жителям, которых он считает исконными обитателями своей страны, рисует их физический тип и сравнительно скудные природные богатства земли. Следуют сообщения о военном деле, религии; более подробно останавливается автор на общественном строе германцев и их быте. В специальной части (28-46) дается обозрение германских племен. Сначала рассматриваются ближе известные римлянам западные и северо-западные германцы, затем Тацит переходит к обширному племенному союзу свевов и дунайским племенам и заканчивает свое изложение народностями востока и северо-востока Германии и их соседями. По мере удаления от Рима географические и этнографические сведения автора становятся все более туманными и фантастическими.

"Германия" затрагивает почти весь круг вопросов, подымавшихся в древности при описании народов. Но с наибольшим интересом останавливается Тацит на тех чертах германцев, которые находятся в резком контрасте с римской жизнью.

Уровень общественного развития германцев во время Тацита Энгельс определяет как начальную стадию высшей ступени варварства6. Римский сенатор Тацит относится с чувством надменного превосходства к полудиким грязным германцам, не знающим городов, одетым в звериные шкуры, проводящим значительную часть времени в праздности и пьянстве; с другой стороны, он не мог не заметить, что традиция о древних римлянах, о римлянах той эпохи, которая в глазах Тацита и многих его современников представлялась наиболее цветущим временем истории римского народа, приписывала им некоторые черты, сближающие их с современными ему германцами. Обличитель императорского абсолютизма, скорбевший о раболепии сенаторского сословия, Тацит находил у германцев то же стремление к свободе, которое предание приписывало древним римлянам, изгнавшим царей и установившим республику. Отсюда та симпатия к "врагам" римского народа, германцам, с которой Тацит часто изображает их нравы.

Идеализация народов, живущих родовым бытом, была свойственна античному обществу на всех этапах его исторического развития. Как положительная черта этих народов особенно часто отмечается отсутствие частной собственности на землю. Римские писатели эпохи империи прибавляют к этому чистоту семейной жизни. Согласно Горацию (Оды, III, 24), скифы, живущие в повозках, и геты, не имеющие земельной межи между пашнями, счастливее римлян; к тому же святость брака у них не нарушается. Обе эти черты напоминают поэту древний Рим.

Тацит далек от идеализации германского общественного строя и быта в целом, но на чистоте семейной жизни он останавливается подробно (18-19) и дает при этом волю своей патетической декламации. Энгельс справедливо отмечает, что "его рассказ оставляет здесь много пробелов, и, кроме того, он слишком явно служит зеркалом добродетели для развращенных римлян"7. В семейном строе германцев Тацит многого не понял. Так, купля жены превращается у него в приданое, которое в отличие от римлян не жена приносит мужу, а муж жене (18). И, конечно, совершенно беспомощным оказывается римский историк перед теми следами материнского права у германцев, которое Энгельс обнаружил на основании его же изложения8. Когда дело доходит до племени ситонов, в котором верховная власть принадлежит женщине (45), автор "Германии" возмущенно говорит о вырождении по отношению не только к свободе, но даже к рабству.

Двойственное отношение Тацита к идеализации диких народов ясно обнаруживается в картине жизни восточных соседей германцев - феннов. У них "удивительная дикость, отвратительная бедность" (46): нет оружия, нет коней, нет домов. И вместе с тем Тацит готов в теории согласиться с философами-киниками, восхвалявшими такую бедную жизнь. Фенны достигли самого трудного - у них нет нужды даже желать чего-нибудь.

Стремление автора к морально-психологическим толкованиям нередко становится причиной искажения действительности. Примитивные черты религии германцев, не знавших храмов и изображений богов (Тацит, по-видимому, здесь несколько преувеличивает), получают объяснение в духе античной вульгарной философии, будто храмы и изображения несовместимы с "величием" небесных существ (9). Утверждение, что германцы избегают могильных памятников как давящих мертвеца своей тяжестью (27), опровергается археологически многочисленными могильными камнями германских погребений. К тому же ни сам Тацит, ни те римские или греческие писатели, трудами которых он мог пользоваться, не знали языка германцев. При описании их общественного строя и религии автор лишь очень редко пользуется германскими терминами и именами и заменяет их римскими. Он все время говорит о "царях", "вельможах", "вождях", "рабах", "вольноотпущенниках", "гражданских общинах", "округах" без достаточного уточнения действительного значения этих терминов по отношению к германцам. Германские боги также получают римские имена. Все это сообщает изложению "Германии" расплывчатый, нечеткий характер. Встречаются анахронизмы. Тацит следует своим источникам, забывая, что они в значительной мере относятся уже к прошлому. Изображение батавов как верных союзников римлян (29) соответствовало действительности лишь до восстания 70 г. Отложение маркоманов и квадов в 89 г. резко нарушило те мирные отношения с Римом, о которых говорится в гл. 42. В разделе о гермундурах (41) граница между империей и германцами мыслится проходящей по Дунаю, что уже не соответствует положению дела в конце I в. н.э.

Таким образом, трактат Тацита имеет много недостатков, даже с точки зрения уровня, достигнутого античной этнографией. Однако автор ставил перед собой не научные, а политические и литературные задачи. У него есть ошибки, ложные толкования, но вместе с тем он сохранил ряд ценнейших сведений, свидетельствующих об осведомленности и наблюдательности тех его предшественников, которые, как например Плиний Старший, знали германцев по непосредственным наблюдениям. Именно сообщения Тацита позволили Энгельсу в его работе "Происхождение семьи, частной собственности и государства" восстановить картину родового строя древних германцев.

Мы уже говорили (стр. 214), что одним из римских предшественников Тацита в деле составления этнографических трактатов был Сенека, мастер "нового стиля" в декламационно-реторическом искусстве. "Германия" во многом примыкает к этой же литературной традиции. Короткие манерные фразы, исполненные антитез, параллелизмов, анафор, эпиграмматически отточенные сентенции, обилие поэтических оборотов, декламационный пафос - все это сближает "Германию" с римским "новым стилем".

* * *

Малые труды Тацита сохранились в единственной рукописи, - ныне почти полностью утраченной, - попавшей в руки гуманистов в XV в. Рукопись эта содержала, кроме "Германии" и "Агриколы", также "Диалог об ораторах". Первые 2 произведения были прямо засвидетельствованы как принадлежащие Тациту в самой рукописи; были ли такие же данные о "Диалоге", неясно, но почти во всех гуманистических списках Тацит обозначен как его автор. В XVI в. возникли попытки оспаривать подлинность диалога на том основании, что в отличие от прочих трудов историка Тацита это произведение стилистически ориентировано на Цицерона. Со стороны содержания нет, однако, никаких препятствий к признанию подлинности "Диалога": об этом свидетельствуют и общая идеологическая направленность произведения, и близость отдельных его положений к историческим трудам Тацита. В настоящее время лишь немногие решаются отрицать подлинность этого произведения; однако "стилистический" аргумент и поныне производит впечатление на некоторых исследователей: они объясняют особенности диалога тем, что это - самое раннее произведение Тацита, написанное еще до того, как автор выработал стиль, известный нам из "Агриколы" и "Германии". В основе этого аргумента лежит недооценка античного стилистического искусства, способности древнего писателя варьировать свой стиль в зависимости от жанра и ориентации на тот или иной образец.

Тема "Диалога" - причины упадка красноречия.

На этот вопрос обращали внимание в I в. н.э. римские писатели самых различных направлений: и поклонник декламаторов времени Августа Сенека Старший (Контроверсии, I, предисловие, 6 сл.), и наиболее выдающийся мастер "нового стиля" Сенека Младший (114-е письмо к Луцилию), и более классицистически настроенный Петроний (в первых главах "Сатирикона"). Трактат Квинтилиана "О причинах порчи красноречия" не сохранился, но точка зрения автора известна по дошедшему до нас полностью большому труду "Обучение оратора". Все эти писатели выдвигают в качестве причины упадка красноречия порчу нравов, отсутствие стремления к серьезному труду. Тацит держался иного взгляда и считал упадок ораторского искусства следствием происшедшей в Риме перемены государственного строя. Мысль была несколько "крамольная" и требовала осторожного изложения. Тацит избрал форму диалога, в котором автор не отождествляет себя полностью ни с одним из участников и в известной мере может соглашаться со всеми.

Классиком диалогической формы в Риме был Цицерон. Обращение к нему было тем более показано, что содержание "Диалога об ораторах" имеет много точек соприкосновения со знаменитым диалогом Цицерона "Об ораторе". Искусство Тацита в воспроизведении цицероновского стиля явилось, как мы видели, причиной недоверия филологов нового времени к подлинности "Диалога".

Действие "Диалога" отнесено к первым годам правления Веспасиана. Сенатор Куриаций Матерн, оратор и поэт, публично прочитал свою трагедию "Катон", где главным действующим лицом был Катон Младший, любимый герой сенатской оппозиции I в. н.э. Трагедия возбудила неудовольствие власть имущих. На следующий день Матерна посетили друзья, ораторы Апр и Секунд, под руководством которых Тацит проходил свою "выучку на форуме". Как лицо, сопровождающее своих учителей, юный Тацит становится немым участником собеседования Матерна с друзьями.

Друзья огорчены опасным уклоном поэтической деятельности Матерна. Не лучше ли ему вернуться к красноречию? Первая часть диалога (5-13) содержит спор о том, надлежит ли предпочесть деятельность судебного оратора или поэта. Апр горячо превозносит судебное красноречие как общественно полезную деятельность, доставляющую творческие радости, славу, богатство, высокое положение в государстве, благосклонное уважение императора. В своем ответе Апру Матерн подчеркивает отрицательные стороны судебного красноречия в эпоху империи. Оно корыстно и запятнано кровью (12). Те мрачные фигуры нероновского времени, которые Апр ставит в образец, "никогда не кажутся повелителям достаточно раболепными, а нам достаточно свободными". С этими положениями Матерна Тацит, как мы его знаем по другим произведениям, несомненно согласен. Однако положительная часть речи Матерна - хвала поэзии и уединения в лесах и рощах - выдержана в нереальных идиллических тонах и римского читателя убедить не может. Автор дает понять, что он не всегда солидаризируется со своим главным действующим лицом.

Разговор принимает иной уклон с появлением нового собеседника. Это Мессала, молодой человек знатного происхождения, поклонник старины. Начинается новый спор - о сравнительной ценности древнего и нового красноречия (15-26).

С защитой современного ораторского искусства выступает тот же Апр. Он доказывает, что изменение ораторского стиля, наступившее после Цицерона, отвечает более высоким художественным запросам культурно выросшей аудитории.

Литературная практика самого Тацита, отнюдь не чуждавшегося украшений "нового" стиля, заставляет думать, что автор диалога считает некоторые мысли Апра справедливыми. Мессала не оспаривает стилистических достижений послецицероновского времени, но подчеркивает "здоровый" характер старого ораторского искусства в отличие от бессодержательного легкомыслия и фиглярских приемов речи у современных краснобаев. Собеседование вступает в свой последний этап: разбирается вопрос о причинах упадка красноречия.

Тут мы снова имеем 2 речи - Мессалы и Матерна. Текст этой части диалога дошел в поврежденном виде. Утерян конец речи Мессалы и начало выступления Матерна. Если второй друг Матерна Секунд участвовал в диалоге, то его речь пропала в той же лакуне.

Мессала выступает с изложением общепринятой в то время точки зрения: в упадке красноречия повинно нерадение молодежи, небрежность родителей, невежество преподавателей. Речь Мессалы зачастую перекликается с трактатом Квинтилиана "Обучение оратора", вплоть до текстуальной близости. Вслед за Цицероном Мессала считает, что оратор нуждается в широком образовании и должен изучать философию. Тацит не случайно вложил эти малооригинальные мысли в уста наиболее молодого из участников собеседования. Более глубокое объяснение упадка красноречия в Риме он приберег для заключительного выступления Матерна.

По мысли Матерна, основной причиной, определяющей расцвет или упадок красноречия, является государственный строй. Наилучшая почва для развития ораторского искусства - демократическое устройство. Великое красноречие существовало в Афинах при Демосфене, в Риме - во времена Цицерона, т.е. в те эпохи, когда шла ожесточенная борьба политических группировок. "Великое красноречие есть питомец своеволия, которое глупцы называют свободой, спутник возмущений, подстрекатель необузданного народа" (40). Когда государственные вопросы решались народным собранием, когда судебные процессы зачастую имели политический характер, красноречие было важным двигателем общественной жизни, вызывало всеобщий интерес, стимулировало таланты. В условиях империи красноречие не может играть прежней роли. Теперь, когда государственные дела решает "мудрейший и один", когда преступления так редки и милосердие правителя делает ненужной функцию защитника, время великого красноречия прошло (41).

Это звучит монархически. Но внимательный читатель не может не вспомнить первой части диалога, где Матерн избрал героем своей трагедии Катона Младшего. Поклонник Катона не мог бы считать, что только глупцы именуют республиканское "своеволие" свободой. Читатель должен был понять, что идиллическая картина Рима, где "преступления так редки", легко допускает ироническое истолкование. Тацит нашел нужным смягчить свой пессимистический вывод о невозможности великого красноречия в условиях империи комплиментами по адресу "мудрейшего" и "милосердного" правителя, - не столько, конечно, Веспасиана, ко времени которого относится действие диалога, сколько того императора, при котором это произведение вышло в свет. Политическая двойственность Тацита, сочетающего признание неизбежности империи с ненавистью к деспотизму императоров и раболепию сената, пронизывает весь "Диалог" и отражается в двойственной обрисовке главного действующего лица Матерна.

Объяснение упадка красноречия политическими условиями империй не являлось совершенно новой идеей. Следы этого объяснения имеются в греческой литературе I в. н.э. Выдающийся памятник античной эстетической теории, трактат "О возвышенном", составленный в 40-х годах неизвестным греческим ретором, жившим в Риме, содержит рассмотрение вопроса о причинах отсутствия "возвышенных" дарований в современной литературе. Рассуждение облечено в форму диалога между автором трактата и неким "философом", который ссылается на "широко распространенный" взгляд, что выдающееся красноречие возможно только в условиях демократии. Условия римской империи с ее "справедливым рабством" напоминают "философу" клетку для искусственного выращивания карликов. Автор старается смягчить опасные мысли "философа" и от своего лица предпочитает обычное моралистическое объяснение измельчания талантов.

Мы можем назвать только одного сторонника того взгляда, который охарактеризован в трактате "О возвышенном" как широко распространенный. Это известный иудео-эллинистический философ I в. н.э. Филон Александрийский. Некоторые исследователи считали, что в трактате "О возвышенном" воспроизводятся мысли именно Филона. Более правдоподобно, однако, объяснять сходство между трактатом "О возвышенном" и Филоном наличием общих источников. Очень возможно, что эти источники относятся еще к эллинистической эпохе, что в них противопоставлялся упадок красноречия в эллинистических монархиях его расцвету в древних Афинах или в родосской демократии. Не исключена возможность, что таким источником был Посидоний. С возникновением Римской империи те же вопросы встали в Риме.

В отличие от автора трактата "О возвышенном" Тацит отнюдь не считает, что в его время отсутствуют возвышенные дарования. Он только полагает, что обладателям таких дарований нужно теперь обращаться не к красноречию, а к другим литературным жанрам. Матерн избрал поэзию, - для римского сенатора это необычный выход из положения. Сенатор Корнелий Тацит отказывается от красноречия ради историографии, и читатель "Диалога" должен оценить основательность его мотивов.

Дата написания "Диалога" определяется тем, что собеседование, относящееся к первым годам правления Веспасиана, происходило в дни "ранней юности" автора (1). Стало быть, произведение написано значительно позже. При Домициане оно по политическим условиям не могло бы выйти в свет. Естественнее всего думать, что трактат относится к первым годам II в., когда Тацит переходит от красноречия к своим историческим трудам. Портрет исторического деятеля в "Агриколе" и изображение народа в "Германии" еще не выходили, с точки зрения античной теории словесности, за рамки "ораторских упражнений". В первых книгах писем Плиния Тацит прославляется как крупнейший авторитет в области красноречия. В дальнейшем характер упоминаний Плиния о Таците меняется: это уже историограф, автор "Истории", которая начала, по-видимому, издаваться в 105 г. Переход писателя к новому жанру обосновывается в "Диалоге".

Любовь автора к ораторскому искусству, тоска по его былому и невозвратимому величию, в оболочке блестящего цицероновского стиля, создает вокруг "Диалога" мечтательную дымку и делает его одним из самых увлекательных произведений римской литературы.

III

Первый значительный труд Тацита - "История" (Historiae). В Риме этим заглавием часто пользовались при описании событий, современником которых был сам автор произведения. Однако выполнение не вполне отвечает той первоначальной программе, о которой мы узнаем из вступления к "Агриколе" (3). Тогда Тацит обещал сочетать в своем будущем труде "память прошлого рабства" со "свидетельством о нынешнем благополучии". В 97-98 гг. римский читатель естественно понимал это обещание как изображение мрачного правления Домициана и поворота, наступившего со времен Нервы и Траяна. "История" построена иначе. Она представляет собой рассказ о правлении Флавиев, начиная с гражданской войны 69 г., которая привела их к власти, вплоть до гибели последнего представителя династии - Домициана. "Нынешнее благополучие" оставлено в стороне, и автор считает нужным извиниться перед читателем, - и перед императором, - заявляя, что о "годах редкого счастья" при Траяне он расскажет в старости, если доживет (История, I, 1).

Также и это обещание, если считать, что писатель когда-либо к нему серьезно относился, осталось не выполненным. Закончив "Историю", Тацит обратился не к настоящему, а к более отдаленному прошлому. Его второй большой труд озаглавлен "От кончины божественного Августа" (Ab excessu Divi Augusti). Здесь дана история Римской империи после ее основателя Августа, рассказано о правлении Тиберия, Калигулы, Клавдия и Нерона (14-68 гг.). Свой второй труд Тацит однажды называет (Анналы, IV, 32) "анналами", т.е. "летописью". Это не заглавие, а наименование историографического жанра, посвященного более раннему времени, чем "История", но в новое время "Анналами" стали называть самый труд вместо длинного и неудобного названия, которое ему дал автор. "Анналы" смыкаются с "Историей", которая становится их продолжением. Оба произведения составляют единое целое - историю Рима от 14 до 96 г. Как единое целое даны они и в рукописях9. Заглавие "История" восстановлено было только филологами XVI в. на основании античных свидетельств (Плиний Младший, Тертуллиан).

О произведении, посвященном временам Нервы и Траяна, речи больше нет. Теперь Тацит собирается, если жизнь ему позволит, заняться в будущем еще более ранним периодом - правлением Августа (Анналы, III, 24). Этот замысел тоже не был выполнен.

Надо думать, что Тацит не случайно отказался от изображения времен Траяна. При Траяне стабилизировалось сотрудничество императора с сенатом, но фактически власть императора при этом увеличилась и значение сената еще более пошло на убыль. Порядки эти не могли не вызывать неудовольствия Тацита, но позиция деятелей его типа оказывалась изолированной в рядах самого сената, где "староримская" группировка уменьшилась количественно и охотно шла на примирение с императорской властью. Мировоззрение историка становилось все более пессимистическим, а картины прошлого, которые он рисовал, - все более мрачными.

Оба основных исторических труда Тацита сохранились только частично. От "Истории" дошли первые 4 книги и часть пятой - гражданская война 69 г. и самое начало правления Веспасиана (70 г.). От "Анналов" сохранилось на различных путях рукописной традиции 2 массива. Один из них составляет начало произведения, его первые 6 книг, в которых рассказан конец жизни Августа и правление императора Тиберия (14-37 гг.). В этой части имеется, однако, большая лакуна, охватывающая почти всю пятую книгу (кроме ее начала) и начало шестой. В лакуну попали события конца 29 г., весь 30 г. и большая часть 31 г. Повествование о Калигуле и первых годах Клавдия не сохранилось. Второй массив начинается со средины одиннадцатой книги (с 47 г.) и обрывается в середине шестнадцатой книги на незаконченном рассказе о гибели лидера сенатской оппозиции Тразеи Пета при Нероне (66 г.). Удалось ли Тациту закончить свой труд, довести "Анналы" до начала изложения "Истории", неизвестно.

Христианский писатель IV в. Иероним сообщает, что произведение Тацита, которое он рассматривает как единое последовательное целое "от кончины Августа до смерти Домициана", состояло из 30 книг10. Какая часть из них падает на "Анналы" и какая на "Историю", неясно (18 + 12 или 16 + 14?). До нас дошло, таким образом, около половины всего труда.

Из письма Плиния Младшего (VII, 33) видно, что около 108 г. часть "Истории" была опубликована, но Тацит собирал в это время материалы для описания извержения Везувия в 79 г., т.е. не дошел еще до правления Домициана. Надо думать, что "История" была закончена не ранее 110 г. При этих условиях трудно себе представить, чтобы такой сложный труд, как "Анналы", был завершен еще при Траяне, т.е. до 117 г., тем более что на этот промежуток времени падает проконсульство Тацита в Азии. Почти несомненно, что историк продолжал работу над "Анналами" при преемнике Траяна - Адриане.

* * *

Наукообразное осмысление исторического процесса возникало в античном мире лишь спорадически, и занимались этим чаще философы, чем историки. Историография развивалась не как наука, а как искусство, как один из жанров повествовательной художественной литературы.

В классический период своего развития греческая поэзия изображала либо мифологических героев, возвышавшихся над обыденной действительностью (эпос, трагедия), либо карикатурные комедийные маски. Средний человек мог подаваться лишь как реальное лицо, не преображенное в художественную фикцию. Ответом на эстетический запрос, требовавший персонажей среднего уровня, было развитие прозаических жанров. Художественная историография, изображавшая жизнь реальных людей, их чувства и стремления, становилась в один ряд с поэзией, восполняя оставленный ею пробел.

Греческая историография имела художественный характер с самого своего зарождения в VI-V вв., особенно у Геродота. Фукидид присоединил к художественной стороне ряд наукообразных элементов: историческую критику, искание причинности в ходе событий, политический анализ. Но последующие историки в большинстве своем не удержались на научном уровне изложения Фукидида. С наступлением упадка полисной системы в IV в. литературные задачи историографии стали преобладать над научными. В литературном сознании позднейшей античности историографический жанр занимал промежуточное положение между красноречием и поэзией. История - учительница жизни, сокровищница примеров, иллюстрирующих добродетели и пороки. Она служит для поучения - в области морали, политики, военного дела - и одновременно для услаждения. Рассказ историка мог тяготеть либо к реторическим прославлениям и порицаниям, и блистать тогда речами, письмами, описаниями, либо к драматической напряженности, вызывать сильные эффекты - страх, сострадание, изумление. Стремление "потрясти" читателя сближало историографический жанр с трагедией. Предполагалось, конечно, что историк должен быть правдивым, но это требование очень часто нарушалось. Вопросы проникновения в причинный ход исторического развития у эллинистических теоретиков историографии даже не ставятся. Греческое рабовладельческое общество эпохи эллинистических монархий уже не чувствовало себя в силах сознательно распоряжаться своей судьбой.

Лишь один историк эллинистического времени составляет исключение. Это Полибий (около 201-120 до н.э.), свидетель возвышения Рима как мировой державы и превращения Греции в римскую провинцию, первый в ряду греческих мыслителей, обслуживающих идеологию римской аристократии. Римское общество находилось еще в процессе восходящего развития, и Полибий возвращается к проблематике исторической причинности. Он объясняет успехи Рима прочностью его государственного строя, в котором смешаны элементы, свойственные и монархии, и аристократии, и демократии. Продолжателем Полибия являлся философ и историк Посидоний, о котором мы уже вспоминали в связи с "Германией" и "Диалогом" Тацита; его метод, по-видимому, оказал большое влияние на римских историков, начиная с Саллюстия.

В Риме годовые записи - "анналы" (annus - год) - существовали издревле. С конца III в. до н.э. стали появляться писатели - "анналисты", которые в форме погодной хроники рассказывали о событиях римской истории. Произведения эти преследовали политические цели; они были обращены к эллинистическому миру и писались по-гречески. Авторы их нередко являлись видными политическими деятелями. Художественных задач эти труды себе не ставили. Излагать историю для римских читателей, и притом в художественной форме, предоставлялось поэтам, которыми в это время могли быть только люди невысокого общественного положения.

Со средины II в. до н.э. римские историки стали пользоваться латинским языком, но по своему художественному уровню римская историография сравнялась с греческой только во второй половине I в. до н.э. (Саллюстий, Ливий и др.). Характерным для Рима осталось, однако, то, что историографическая деятельность продолжала привлекать к себе людей с государственным и военным опытом. Наряду с кабинетными литераторами вроде Тита Ливия в качестве историков продолжали выступать сенаторы, писавшие зачастую о тех событиях, в которых они лично принимали участие. Один историк продолжал повествование другого: Саллюстий примкнул к изложению более раннего историка Сизенны. Видный деятель времен Цезаря и его преемников Азиний Поллион близко примкнул к Саллюстию в своем рассказе о гражданской войне, приведшей к установлению империи. Правлению Августа был посвящен исторический труд Кремуция Корда. Судьба этого произведения свидетельствует уже о новых условиях историографической деятельности, наступивших в период империи. Автор был обвинен в том, что восхвалял убийцу Цезаря (Анналы, IV, 34-35). Сенат постановил сжечь его книги, и Кремуций Корд лишил себя жизни. Некоторые экземпляры, однако, сохранились, и книга впоследствии переиздавалась. Тем не менее традиция сенатской историографии не оборвалась. Ее продолжали консуляры Сервилий Нониан и Клувий Руф. Историки-сенаторы не уходили в глубокую древность и считали своей основной задачей рассказ о политических событиях сравнительно недавнего прошлого. Антикварные и культурно-исторические интересы были чужды им в отличие от историков "кабинетного типа" (scholastici). К этой последней категории после Тита Ливия принадлежали, по-видимому, 2 известных историка - Авфидий Басс в первой половине I в. и Фабий Рустик - во второй. Тацит, разумеется, обновляет традицию сенатской историографии.

* * *