Вячеслав Сухнев
Грязные игры
1
«В 1992 году доходы теневой экономики с учетом роста цен составили 3–3,5 триллиона рублей, что равняется половине расходов населения России на потребление от общего валового внутреннего продукта. Структуры организованной преступности контролируют в России до 40 процентов производства ВНП.
Отсутствие системы валютного контроля в 1992 году способствовало утечке из страны сырья и стратегических материалов, а также валютных средств на сумму 17 миллиардов долларов. Просроченные платежи по внешнему долгу России в 1992 году составили 12 миллиардов долларов».
На тринадцатом этаже лифт остановился. В кабину ворвался черный пудель, волоча на поводке девочку лет десяти в красном пальто с капюшоном.
Из-под капюшона выглядывало кругленькое заспанное личико. Пес визжал, нетерпеливо сучил ногами и царапал дверь. На всякий случай Толмачев встал так, чтобы пудель не нависал над начищенными туфлями — в первый раз сегодня обулся по-весеннему. На первом этаже пудель выволок девочку.
Далеко не убежит, бедняга, подумал Толмачев, копаясь в почтовом ящике. И оказался прав — пудель стоял, задрав ногу, словно салютовал, под кустом сирени у самого подъезда.
Несчастные городские животные… Толмачев не заводил ни собак, ни кошек, хоть иногда и скучал в одиночестве, но не хотел мучить живую душу, обрекая на заточение в пустой квартире.
С утра подморозило, и большую лужу на пустыре между домом и станцией метро затянуло прозрачным ледком. Снег совсем сошел, даже в тенечке с северной стороны дома, где располагалась автостоянка — небольшая открытая площадка, обнесенная кроватной сеткой. «Жигуленок» Толмачева чуть выглядывал из-под коротковатого покоробленного тента. Некогда было кататься. И гараж искать некогда.
Снег сошел. Обнажились напластования зимнего мусора. Пустырь напоминал свалку — противно смотреть, не то что ходить. Но до метро напрямую было гораздо ближе, и Толмачев пустился в путь по подмерзшему мусору.
Не один он так путешествовал — целая толпа военных вываливалась из трех подъездов высотного дома. Почти все квартиры в нем занимали сотрудники научных и хозяйственных структур Министерства обороны. Здесь, в Орехово-Борисове, Толмачев чувствовал себя почему-то намного свободнее и в большей безопасности, чем на Тишинке, где недавно жил. Может быть, это чувство безопасности появилось от обилия военных в доме, а может, потому, что безликие и неопрятные кварталы, построенные на месте сгинувших подмосковных деревень, кварталы, населенные пришлым людом, л и м и т о й, совсем не напоминали столичный район.
Словно очутился Толмачев в долгой командировке, скажем, где-нибудь в Поволжье.
Добираться до работы стало проще: полчаса на метро — по прямой, без пересадок. На «Каширской» в вагон втиснулись спекулянты с юга с громадными самошвейными баулами из толстого капронового полотна. В баулы можно было засунуть овечью отару. Одну сумку поставили на ноги Толмачеву. Не сверкать, значит, сегодня надраенным туфлям. Он не стал возникать, отвлекаясь переводным детективом, где с первых страниц заваривалась перченая каша. Автор натолкал в варево немножко Парижа, немножко КГБ с Сюрте Женераль и много-много арабских террористов…
Когда Толмачев начал вновь привыкать к езде на метро, ему поначалу нравилось наблюдать пеструю толчею вокруг. Поневоле вспоминались студенческие времена. Но вскоре понял, что народ в метро весьма переменился с тех времен.
Раньше по утрам в вагоне ехали только свои: студенты с конспектами, домохозяйки с покупками, чиновники с «Правдой», дачники с рюкзаками, работяга с авоськами. По вечерам домой возвращались те же студенты, чиновники и работяги. Прибавлялось немного публики, спешащей на спектакли и концерты. Мелькали влюбленные с цветами.
Теперь же московские пассажиры растворились в толпе: спекулянты с неподъемными сумками, провинциалы с тележками колбасы, беженцы с грязными молчаливыми детьми, бездельники в кожаных пиджаках, военные в камуфляже, безработные с угрюмыми глазами, нищие с плакатиками, мальчишки с кипами газет и коробками жевательной резинки, бродяги с небритыми мордами и бездомные собаки с лишаями. Все это месиво перло, не обращая внимания на окрики дежурных по станции, свистки милиционеров, правила и грозные указующие знаки, и потому в переходах метро возникали потные водовороты и мимолетные скандалы. А само метро из череды чистых, нарядных подземных дворцов превратилось в бесконечный замызганный подвал, где повсюду валялись сплющенные банки из-под пива, обертки от конфет, пакеты от кукурузных хлопьев, а также калеки и пьяные.
Так что наблюдать за жизнью метро Толмачеву быстро прискучило, и он начал рассматривать на книжных развалах яркие, хорошо изданные и плохо отредактированные зарубежные детективы.
Как всегда, тридцать страниц успел проглотить, прежде чем толпа выкинула его на мрачноватой станции «Новокузнецкая». Отдел по борьбе с экономическими преступлениями, ОБЭП, получил собственное помещение на Пятницкой — отреставрированный трехэтажный особняк, возведенный в середине прошлого века замоскворецким толстосумом. В доме, наверное, и Островский бывал, чаи-сахары гонял. Островский Александр Николаевич.
«Не в свои сани не садись», «Не все коту масленица» и так далее. Памятник, охраняемый государством. Не Островский, естественно, а особняк.
И уж он охранялся — наше почтение. Первый этаж занимала посредническая фирма. Чем она занималась, никто из ОБЭП не знал и знать не хотел — крыша, она и есть крыша. С улицы Толмачев свернул в узкий тупик, перегороженный литой оградой с острыми столбиками. За оградой в голом дворе стоял белый подковообразный дом, размеры которого удачно скрадывала форма. Полковник Кардапольцев выбрал особняк из нескольких «адресов» только потому, что рядом практически не осталось жилых домов. Уединенно, хоть и в центре Москвы. А из правого крыла здания можно было дворами пройти на Большую Ордынку.
Толмачев толкнул стеклянную дверь с тремя красными шашечками на уровне глаз: чтобы по рассеянности кто-нибудь не врезался лбом в чистое стекло. В вестибюле с полами под мрамор и венецианскими окнами скучал мальчик в красном пиджаке и при галстуке. Охранял памятник старинного зодчества. Клиенты посреднической фирмы еще не трясли бронированными кейсами и кожаными папками. Толмачев прошел до неприметной двери в углу с табличкой «Служебный вход» и кодированным замком. За дверью стоял еще один мальчик, в камуфляже. Ему Толмачев показал для порядка пластиковый пропуск. И пошагал вверх по лестнице.
На втором и третьем этажах располагались рабочие кабинеты, библиотека технической литературы, буфет, оружейная комната и зал для совещаний.
Еще два этажа уходили под землю. И уж тут ничто не напоминало чинное бюрократическое заведение, контору. В зале мониторинга стояли модемные системы, блоки подслушивания телефонных коммуникаций и радиосвязи, электронная картотека, оборудование для считывания информации со стен, с оконных стекол, электросетей и чуть ли не с канализации. В оперативном зале среди прочего добра выделялась универсальная настольная типография, воспроизводящая любой уловленный в сети мониторинга документ — от платежного поручения до трастового договора.
Комнату в десять квадратных метров с единственным узким окном и множеством выступов Толмачев делил с лейтенантом Олейниковым, юным дарованием, помешанным на взломе закрытых компьютерных систем. Олейников, еще будучи студентом института электронной техники в Зеленограде, выпестовал компьютерный вирус «Гога». Вездесущий и вездежрущий вирус умудрился сорвать запуск сверхнового спутника-шпиона. Стране очень повезло, что она не имела развитой компьютерной сети и бедный «Гога» в конце концов помер от голода. Однако вредителя Олейникова довольно быстро вычислил тогда еще живой и здоровый КГБ, но перед носом Лубянки студента-дипломника перехватило Управление.
Гога Олейников, как всегда, опаздывал на работу. На столе Толмачев обнаружил записку: «Сходи на мб. Буду к 13.00». Сокращение означало мордобой. Так руководитель группы майор Шаповалов, доцент Плехановского института, именовал планерку у начальника отдела, полковника Кардапольцева. Толмачев глянул на часы: до совещания оставалось пять минут, а хотелось, по традиции, выкурить первую с утра сигарету — самую сладкую.
Курить в рабочих помещениях Кардапольцев категорически запрещал.
Пришлось отправиться в сортир, где кучковались любители табачного зелья. Химичев из группы прослушивания демонстрировал микровидеокамеру, вмонтированную в значок с портретом Джона Леннона. Он увидел на Толмачеве новый свитер и возбудился:
— Где оторвал? Индийский, что ли? Дай пощупать.
Толмачев отмахнулся, досасывая окурок. Говорить с Химичевым о тряпках можно было часами.
Ну, мужик пошел…
В зале совещаний когда-то закатывали банкеты.
Уютно тут было в царское время — вон какая лепнина по стенам и потолкам! А теперь посреди зала стоял длинный полированный стол в окружении серых жестких кресел. В углу поблескивал видеопроектор.
Рядом собирала пыль пальма в кадке. Серые плотные шторы, которые обычно прикрывали стрельчатые окна, были отдернуты.
Руководители групп уже занимали свои, однажды определенные, места за столом. Размещение не диктовалось иерархией, которую, кстати сказать, в отделе и определить было бы затруднительно. Просто однажды каждый занял место, почему-то ему понравившееся. Майор Шаповалов, например, сидел в третьем кресле слева, если считать от места председательствующего. Толмачев и опустился в третье кресло, исподтишка разглядывая коллег.
Деликатно зевал в узкую сухую ладошку очкастенький, похожий на сельского учителя подполковник Романюк, руководитель группы инвестиций.
Перебирал бумажки краснолицый медвежеватый майор Спесивцев, возглавляющий группу подслушивания. А на ухо ему рассказывал что-то веселенькое статный чернобровый майор Чихачев, тоже технарь, руководитель группы спецсвязи. Вальяжно развалившись, посасывал холодную трубку подполковник Фетисов, командующий группой валютных контропераций. С хрустом грыз леденец подполковник Осадчий, трижды дед, как он с гордостью представлялся. Осадчий недавно бросил курить и ходил с липкими от леденцов пальцами. Он возглавлял группу банковской резидентуры. На отлете, в торце стола, рассеянно чертил в блокноте овалы и крестики одутловатый, с землистым лицом почечника подполковник Крохмалев, заместитель начальника отдела и начальник группы зарубежных поездок.
На этом ареопаге Толмачев, представляющий группу аналитиков, был младшим в должности и мог вякать лишь с разрешения присутствующих. Поэтому он не любил планерки.
Круглые часы над пальмой надтреснуто отбили полный час. Девять. Открылась дверь из кабинета полковника — темная и тяжелая, в орнаментальной резьбе. Не садясь, Кардапольцев поздоровался и обнажил в улыбке металлические зубы.
— Ну-с, господа хорошие и товарищи дорогие… Высокое начальство дает нам шанс отработать зарплату. Несрочные дела приказываю сгрузить в бункер. Потом разберемся.
За столом переглянулись. «Сгрузить в бункер» — значит отдать наработки в технический секретариат капитану Лещеву. Тот распихает дела своим подчиненным, которые будут только фиксировать поступление новой информации по каждой теме да «заводить в архив». А ведь некоторые операции уже находились в стадии завершения. Хорошо, если к ним удастся вернуться. Иначе информация, на добывание которой было брошено столько сил, нервов и времени, просто устареет.
— Понимаю ваше настроение, — сказал полковник, садясь. — Понимаю и сочувствую. Но!
Он подолбил пальцами столешницу.
— Очень важное задание, господа и товарищи. Нам поручили пощупать «Прима-банк». Пощупать и свалить — если посчитаем нужным пойти на такую меру. Надеюсь, это хорошая новость.
Тут он в точку попал. За столом возник нестройный шум. Подполковник Осадчий бросил в рот внеочередной леденец. Подполковник Фетисов вцепился зубами в чубук, как собака в мосол. Майоры Спесивцев и Чихачев сшиблись ладонями, как хоккеисты после удачного броска по воротам противника.
— Разделяю ваше ликование, — сказал Кардапольцев. — Работая в качестве правительственного агента, банк слишком часто вылезал на биржевой валютный рынок и действовал там в ущерб государственным интересам. А отслеживать эти действия нам запретили. Теперь же, слава Богу, и наверху прозрели. А «Прима» уже лезет в операции со стратегическим резервом. Лещев! Прошу…
Возник капитан Лещев, строгий юноша в дымчатых очках, референт и конфидент Кардапольцева, начальник техсекретариата. Он начал читать установочную справку, грассируя, словно кончал не Серпуховское ракетное училище, а Пажеский корпус:
— Таким об'азом, Центробанк в п'инудительном по'ядке…
Толмачев не слушал — декламация Лещева была данью традиции, а распечатку справки все равно получит каждый участник планерки. Значит, и до «Примы» добрались… Серьезная контора, пионер банковского дела в России. Уставный капитал около ста миллиардов рублей. Активы — два с половиной триллиона. Участник всех существующих межбанковских расчетных сетей и клиринговых центров. Операции с кредитными картами и дорожными чеками. Два десятка филиалов в одной Москве. Реклама по всем телеканалам и газетам. У такого монстра Центробанк лицензию не отберет, побоится скандала, даже если «Прима» наплевала на договоренности с правительством. Кстати, а где оно, то правительство, с которым банк договаривался? Давно нет, поменялось до фундамента.
Со всем доступным ему смирением Толмачев распростился с надеждой на отпуск: море, пальмы, девушки. Лещев раздал ксерокопии справки — Завтра жду планы оперативных мероприятий, — подвел черту Кардапольцев. — Диссертаций не писать. Читать их некогда. Все свободны, кроме Крохмалева и Толмачева.
Полковник с усмешкой запустил по столу пепельницу.
— Травись, Николай Андреевич… А то разговор долгий.
2
1. Подготовить общественное мнение к возможности коммунистического реванша во главе с ВС.
2. Огласить материалы о заговоре ВС на межведомственной комиссии по борьбе с преступностью и коррупцией.
3. Блокировать сдвиг Совмина в сторону ВС.
4. Начать кампанию в прессе и на ТВ по дискредитации ВС, Совмина и президента, возложив на них ответственность за инфляционные процессы.
5. Создать информационный вакуум вокруг президента.
6. Привлечь «демвоенных».
7. Мобилизовать криминальные структуры и подконтрольные силовые подразделения.
8. Расколоть «патриотов».
9. Спровоцировать жесткую реакцию ВС и перейти к карательным действиям.
10. Обнародовать декрет о передаче власти KHC.
Седлецкий подписал экзаменационную ведомость и отдал старосте группы, таджику Озадову, который скромно дожидался конца зачетов.
— А друг ваш драгоценный… Макартумян! — спохватился Седлецкий. — Он думает сдавать зачет?
— Конечно, думает, Алексей Дмитриевич, да, — покивал Озадов. — Родственника хоронит. У него родственники в Карабахе.
Седлецкий посмотрел в окно, в институтский дворик, где на черной клумбе проступали багровые ростки пионов, и вспомнил шаонские розы.
— Появится Макартумян, — строго сказал он, — пусть найдет меня немедленно. Постараюсь быть снисходительным, учитывая обстоятельства. Но зачет он должен сдать. Еще неизвестно, как сложится вся сессия. На каникулы домой поедете, Озадов?
— Домой, да. В Ходжент. В Ленинабад.
— Хороший город. — Седлецкий перешел на фарси. — У меня там товарищ работает. Если не трудно, зайдите, передайте большой привет.
— Не трудно, да, — вновь покивал Озадов крупной круглой головой. — Передам, Алексей Дмитриевич. Называйте адрес, пожалуйста.
И вытащил ручку.
— Успеется, — отмахнулся Седлецкий. — Потом поговорим, ближе к отъезду. Кстати, Озадов, это будут последние ваши каникулы. Через год вы вольная птица. Не думали о будущей работе?
— Думал, да. Дядя обещает устроить в наше посольство. Здесь, в Москве.
— Послом? — улыбнулся Седлецкий.
— Пока нет, — не принял шутки Озадов. — Молодой я. Буду помощником торгового представителя.
— Важная карьера, — буркнул Седлецкий по русски. — Стоило ли для этого учиться в нашем институте?
Озадов лишь виновато пожал покатыми борцовскими плечами. Седлецкому нравился этот плотный крепыш — собранный, дисциплинированный, не по возрасту серьезный. Учился он хорошо, хоть на первых курсах были у него сложности с русской грамматикой. И чтобы покончить со сложностями, Озадов дважды переписал сборник чеховских рассказов. О чем и узнала институтская общественность от неугомонного Макартумяна.
Второй год Седлецкий приглядывался к Озадову. Чем-то он напоминал Мирзоева, старого боевого товарища по Афгану и по последней операции в Шаоне.
— Могу предложить более интересную работу, — сказал Седлецкий. — Перспективную, хорошо оплачиваемую… Правда, она связана с разъездами. Но вам, Озадов, пока вы молодой, и покататься не грех, за казенный счет мир посмотреть. Верно?
Озадов почесал переносицу, но ответить не успел. В аудиторию влетела яркая, словно попугай, Лерочка, секретарша учебной части.
— Ой, Алексей Дмитриевич! Вас к телефону… Просто оборвали. Срочно, говорят, и немедленно!
— Так срочно или немедленно? — поднялся Седлецкий. — Велик могучим русский языка… Правда, Лерочка?
Оказалось, и срочно, и немедленно. Через пять минут он уже выводил белую «Волгу» со стоянки перед институтским подъездом, успев лишь позвонить домой и предупредить жену, что обедать не заедет-дела.
Грязь на дорогах оттаяла под апрельским солнцем и шипела под колесами. Машину чуть заносило — пора бы резину сменить… Разворачиваясь на Тверской на Садово-Триумфальную, Седлецкий едва не врезался в темно-вишневый «Вольво», который на самом повороте неожиданно выскочил вперед — подрезал, как говорят автомобилисты. Седлецкий возмущенно забибикал, но хозяин «Вольво» и ухом не повел.
— Сволочь! — крикнул в сердцах Седлецкий. — Почем права купил?
В последнее время по Москве стало опасно ездить. Мальчики в зарубежных тачках бестрепетно летали на красный свет, подрезали на поворотах, заскакивали на тротуары и газоны, разворачивались в любом неожиданном месте — хоть в центре встречного потока. Гаишники в столице, казалось, вымерли, словно мамонты. В былые годы этот хмырь в «Вольво» давно бы уж дырку в талоне заимел! А то и вообще без прав остался бы… Впрочем, заметил сам себе Седлецкий, в былые годы на московских дорогах почти не встречались иномарки.
Седлецкий благовоспитанно прижался к бровке и тихо-мирно дополз до Самотеки. Не хватало еще в аварию попасть после вызова к заместителю начальника Управления.
Конспиративная квартира генерал-майора Савостьянова выходила окнами на Театр зверей имени Дурова. Многозначительное соседство.
Большая комната напоминала кабинет ученого, этакой пыльной архивной крысы, — тут стоял обшарпанный стол, заваленный рукописями, пожелтевшими ксерокопиями, гранками статей, дряхлыми папками со следами многочисленных наклеек, брошюрами, драными конвертами. В углу, правда, на отдельном столике, посверкивал компьютер с большим монитором, словно бросающий строгостью линий вызов ветхозаветному бардаку на рабочем столе. По стенам стояли застекленные стеллажи с книгами на английском, французском и арабском.
Генерала ценили в узких научных кругах как высококвалифицированного арабиста, знатока наречий Магриба.
Одиннадцать лет он работал квартирьером «Аль Махриби» — международной организации исламских правых. Разъезжал по миру, готовил базы для тергрупп, обеспечивал их оружием и техникой.
Звали его тогда Хассан Мисрий — Хассан Египтянин, потому что внедрился он в Каире. В «Аль Махриби» Савостьянов дослужился до новой клички — Газзаби, Сердитый, а в Управлении — до подполковника. Он усовершенствовал знание основных европейских языков и всех арабских диалектов, до которых мог дорваться. С его помощью, а в некоторых случаях при его участии было организовано два десятка нашумевших терактов в Европе и Америке.
Савостьянов был инициатором нескольких серьезных разборок с «Фатхом», после чего палестинцы открыли на Хассана Сердитого настоящую охоту. Они-то и выдали его итальянской жандармерии.
В личине матерого арабского террориста Савостьянов бежал быстрее лани через всю Италию — от солнечной Калабрии до пасмурного Пьемонта, меняя машины, поезда и документы, а заодно вспоминая, на случай ареста, запасную легенду агента КГБ. Где-то уже за Миланом пришлось прыгать ночью на ходу из экспресса. От погони он оторвался, но повредил колено и на явку в Швейцарии буквально приполз.
Вскоре он вернулся в Москву и начал преподавать в разведшколе Управления. Выдержал один семестр и запросился на оперативную работу. В качестве паллиатива ему предложили должность заместителя начальника Управления и кураторство над службой безопасности. В общении с окружающими, вероятно, вследствие травмы и неутоленной жажды дела, Савостьянов был груб, неуживчив и, раздражаясь, изъяснялся матом, переплетая его витиеватыми арабскими проклятиями. Внешне он походил на черного угрюмого бульдога, украшенного щеточкой насеровских усов с проседью на самых кончиках.
Седлецкий был знаком с генералом более двадцати лет. Еще в институте они встретились в комитете комсомола, где студент Седлецкий представлял курсовое бюро, а аспирант Савостьянов — партийную организацию. Они довольно близко сошлись — по-землячески. Оба были из Ростовской области.
Потом снова оказались вместе в разведшколе Управления. Здесь Седлецкого натаскивали на работу в Иране и Афганистане, а Савостьянов готовился к «нелегалке» в Египте.
Вот так близко они не виделись почти год. Сдал генерал — под глазами мешки, лоб в испарине, складки вокруг рта закаменели. Теперь он еще больше походил на бульдога. На больного и старого бульдога. Выбравшись из-за стола, Савостьянов побрел, сильно хромая, к окну, из которого открывался вид на сад ЦДСА и новые дома Олимпийского проспекта. Закурил и спросил:
— Тебе арабисты не нужны?
— Хорошего человека всегда пристроим. По блату. А если серьезно…
— Я серьезно и спрашиваю! — перебил генерал и повернулся к Седлецкому. — Пора, чувствую, в отставку уходить.
— Так все плохо? — насторожился Седлецкий.
— Хуже некуда, Алексей… Все, суки, сговняли, про…бли! Всякая шелупонь, всякая бумажная потаскушка, твою мать, звонит мне по обычному городскому телефону! А? Как в баню звонит насчет свободных нумеров! Президент, видите ли, поручил составить справочку. Причем быстренько. А? Быстренько, аннанин кейсим! Естественно, я этого придурка отшил. И приказал адъютанту больше не соединять. Что ж ты думаешь?
— Позвонил другой придурок, — предположил Седлецкий. — Чином повыше.
— Верно, — согласился генерал. — С тем же поручением… Они там что, с ума посходили? За кого нас держат? Вообще, откуда они знают о существовании Управления? Нет, надо уходить к едрене фене, алларахим…
— Ну и правильно, — после небольшой паузы сказал Седлецкий. — Без работы не останешься. С нового учебного года возьмешь группу первокурсников. Не забыл, полагаю, разницу между дивани и магриби? А между таликом и насталиком?
Генерал прохромал к столу, взял старый конверт и стремительно начертал четыре раза одно и то же предложение справа налево, в столбик. Перебросил конверт Седлецкому, который развалился в единственном гостевом кресле. Тот полюбовался классическими разновидностями арабского письма и заметил:
— Прекрасно, Юра, прекрасно… А я так не умею. Кстати, не разберу последнее слою.
— В Алжире и Тунисе так называют евнухов. А восточнее, в Ираке или в Сирии, это слово обозначает ругательство.
— Какое? — с научным интересом поднял глаза Седлецкий.
Поделиться книгой: