— Он большими руками перекрутил кепку, словно хотел порвать ее. — Да только сдается, что лучше бы мне не брать этих денег… Вы уж простите, но только говорят, что нечистые эти деньги…

Директор отвернулся.

— Жарко, — сказал, обмахиваясь ладонью.

— А вы знаете. Глюк, что вас ждет дома? — очень тихо спросил Карл.

Глюк медленно моргнул голубыми глазами — странными на обветренном лице.

— Три года прошло, господин Альцов… У меня там жена и ребятишки. Что же врозь… Пойду прямо в церковь, патер Иаков меня знает, я ему яблони подстригаю каждое лето… Отмолю как-нибудь…

Они молча смотрели, как Глюк вышел из дома, постоял на солнце, вздохнул, надел кепку, пересек пыльную площадку, обсаженную чахлыми деревьями, и открыл чугунную калитку в кирпичной стене.

— А ты почему не играешь вместе со всеми, звереныш? — спросил Карл.

Фома Аквинский писал; «Демоны существуют, они могут вредить своими кознями и препятствовать плодовитости брака… По попущению божию они могут вызывать вихри в воздухе, подымать ветры и заставлять огонь падать с неба». В Ольмютце было умерщвлено несколько сот ведьм. В Нейссе за одиннадцать лет — около тысячи. Есть описание двухсот сорока двух казней. При Вюрцбургском епископе Филиппе-Адольфе Эренберге были организованы массовые сожжения: насчитывают сорок два костра и двести девять жертв. Среди них — двадцать пять детей, рожденных от связей ведьм с чертом. В числе других были казнены самый толстый мужчина, самая толстая женщина и самая красивая девушка…

— Почему ты не играешь с ними? — спросил Карл. — Презираешь их, звереныш? — Он снова поднял руку, чтобы потрепать Герда по голове — не решился. — Напрасно ты их презираешь. Они не плохие, они несчастные… Просто тебе повезло и тебя не успели изуродовать… Не смотри на меня волком. Это правда. Мы тут все такие, и с этим ничего не поделаешь…

Частые, тревожные свистки понеслись с площадки. Директор высунулся в окно, и Карл тоже — из-за его плеча. Свистел Поганка. Он надувал дряблые щеки и махал: — Скорее!.. — Все побежали, сталкиваясь. Крысинда упал, его подхватили. Топот прокатился по коридору, рассыпался и затих — хлопнули двери.

— Опять, — сказал директор. Не оборачиваясь, нетерпеливо пощелкал пальцами. Карл сунул ему в ладонь короткий бинокль — наподобие лорнета, и вдруг стремительно вытянул руку — как выстрелил: — Вот они!

Откуда-то из-за гор, из синей дымки, покрывающей ледники, медленно вырастала черная точка. Распалась на детали. Стал виден тонкий хвост, оттопыренные шасси. Вертолет, лениво накренившись, вошел в круг над санаторием.

— Мне это не нравится, — сказал директор, отнимая бинокль от глаз.

— Гражданский? — спросил Карл. — Шарахнуть бы его из пулемета.

— Да, частная компания.

— Почему бы военным не дать нам охрану? — сказал Карл.

— Мы их не интересуем, — сказал директор, слушая удаляющийся шум винта.

— Ты же знаешь, у них своя группа, и они не работают с детьми.

— А ведь есть же страны, где ароморфоз осуществляется постепенно, безболезненно и практически всеми…

Директор повернулся — крупным телом.

— А что? — сказал Карл.

— Я тебе советую никогда и никому не говорить этого, — сказал директор.

В Наварре судом инквизиции было осуждено сто пятьдесят женщин. Их обвинили две девочки: девяти и одиннадцати лет. Архиепископ Зальцбургский на одном костре сжег девяносто семь человек. В Стране Басков казнили более шестисот ведьм. Во Франции сожгли женщину по обвинению в сожительстве с дьяволом, в результате чего она родила существо с головой волка и хвостом змеи. Профессор юриспруденции в Галле Христиан Томмазий сосчитал, что до начала восемнадцатого века число жертв превысило девять миллионов человек. Сожжения продолжались и позже.

— Санаторий скоро разрушат, — неожиданно сказал Герд своим охрипшим голосом. Он не хотел говорить, но его словно толкнули.

Директор посмотрел на него с удивлением. Он, кажется, забыл о его присутствии.

— Санаторий разрушат, и мы все погибнем, — сказал Герд. — Я не знаю, как объяснить, но я чувствую…

— Еще один прорицатель, — сказал директор. — Откуда вы только беретесь?

— Он подумал. — Вот что… Глюк ведь пройдет через Маунт-Бейл?

— Да, — споткнувшись, ответил Карл.

— Позвони туда… Только не от нас, на станции слушают наши разговоры, позвони из поселка. Кому-нибудь из «братьев» — так надежнее. Анонимный звонок не вызовет подозрений.

— Мы же обещали, — быстро и нервно сказал Карл.

— Нельзя ему домой, — морщась, сказал директор. — Мне, думаешь, хочется? Он же расскажет — кто мы, где мы… А потом его все равно сожгут. Лучше уж «братья» — сразу и без вопросов.

Он глядел на Карла, а Карл глядел на него — бледный и растерянный.

— Ладно, я сам позвоню, — сказал директор. — Живи с чистой совестью.

Вышел, и через две секунды заурчал мотор. Знакомая, серая, похожая на жабу машина выползла из гаража. Заблестела свежей, после ремонта, краской.

— Пойти напиться вдрызг, — задумчиво сказал Карл самому себе. Вдруг заметил Герда, который, дрожа, стоял в углу — глаза, как черные сливы. Привлек его сильной рукой, без страха. Герд всхлипнул, уткнувшись в грудь.

— Такая у нас жизнь, звереныш, — шепнул Карл в самое ухо.

Женевский епископ сжег в три месяца пятьсот колдуний. В Баварии один процесс привел на костер сорок восемь ведьм. В Каркасоне сожгли двести женщин, в Тулузе — более четырехсот. Некий господин Ранцов сжег в один день в своем имении, в Гольштейне, восемнадцать ведьм. Кальвин сжег, казнил мечом и четвертовал тридцать четыре виновника чумы. В Эссексе сожжено семнадцать человек. С благословения епископа Бамбергского казнили около шестисот обвиняемых, среди них дети от семи до десяти лет. В епархии Комо ежегодно сжигали более ста ведьм. Восемьсот человек было осуждено сенатом Савойи…

Ночью он проснулся. Высокий потолок был в серых тенях — как в паутине. Оловянная луна висела в окне, и ровный свет ее инеем подергивал синеватые простыни. Мелкие звуки бродили по спальне. Печально вздыхал Крысинда на соседней кровати. Он всегда вздыхал по ночам, развернув зонтиком кожистые крылья. Кто-то тяжело ворочался и бормотал. Наверное, Толстый Папа. Кто-то сопел и хлюпал носом. Стрекотал невидимый жук. У дверей на круглом столике светился зеленый гриб лампы.

Буцефал отсутствовал. Он, наверное, бродил по двору и жевал камни, забыв обо всем на свете.

Герд сел, задыхаясь. Редко чмокало сердце. И кожа собиралась в пупырышки.

Что это было?

…Ногтями скреблись в окна и показывали бледному, расплющенному лицу — пора! Они сразу шагали в ночь, им не нужно было одеваться, они не ложились. Жена подавала свечу, флягу и пистолет — крестила. Воздух снаружи пугал горным холодом. Темные вершины протыкали небо, усыпанное углями. Вскрикивала бессонная птица: — Сиу-у!.. — Отдавалось эхом. Сбор был на площади, перед церковью. Там приглушенно здоровались, прикасаясь к твердым краям шляп: Вспыхивал натужный говор, тут же рассыпаясь на хмыканье и кашель. Закуривали. Кое-кто уже приложился и теперь отдувался густым винным духом. Вышел священник и взгромоздился на табурет. Свет из желтой двери положил на землю узкую тень от него. Проповедь была энергичной. Табурет поскрипывал. Все было понятно. Господь стоял среди них и дышал пшеничной водкой. Прикладывался к той же фляге, жевал сигарету. Зажгли свечи — стая светляков опустилась на площадь. Обвалом ударил колокол: бумм!.. Священник слез с табурета. Пошли — выдавливаясь в тесную улицу. Она поднималась в гору, к крупным звездам. Кремнисто блестела под луной. Герд видел разгоряченные лица, повязанные платки, кресты на заношенных шнурах поверх матерчатых курток. Они прошли сквозь него. Он стоял в ночной рубашке, босой и дрожащий, а они шли сквозь него, будто призраки. Целый хоровод. Шляпы, комбинезоны, тяжелые сапоги — казалось, им конца не будет, столько их собралось…

Он начал поспешно одеваться. Стискивал зубы. Уронил ботинок — замер. Все было тихо. Крысинда почмокал во сне, наверное, летал и ловил мышей. Надо было бежать отсюда. Герд дергал запутавшиеся шнурки. Порвал и связал узлом. Встал. Кровати плавали в лунном свете. Пол был серебряный. — Ну и пусть… Так даже лучше… — во сне сказал Толстый Папа. Герд вдруг засомневался. Он больше никогда не увидит их. Но он же предупреждал. Он ни в чем не виноват. Он предупреждал, а его не хотели слушать. И он не собирается погибать вместе со всеми.

Дверь была очерчена пентаграммой. Это постарался Буцефал. Чтобы не шастали, пока он филонит на свежем воздухе. Красная линия горела, как неоновые трубки в рекламе. Герд прошел с некоторым усилием. Он умел проходить через пентаграммы. Ничего особенного — словно прорываешь полиэтилен. Пентаграмма — это для новичков, или для слабосильных, как, например, Ляпа-Теленок. Герда она не остановит. Невидимая пленка чавкнула, замыкая дверной проем. На желтом, яблочном пластике пола сидел мохнатый паук. Он был величиной с блюдце — расставил кругом шесть хитиновых, колючих лап. Шевелились пилочки жвал, и на них влажно поблескивало. Герд с размаху пнул его ногой. Паук шлепнулся о стенку плоским телом и заскреб когтями по пластику. Пауки нападают на людей. Яд их смертелен. Так говорят. И рассказывают жуткие истории о съеденных заживо в горных пещерах: паук за ночь бесшумно затягивает вход паутиной, которую не берут никакие ножи, и затем ждет, когда добыча ослабеет от голода. Еще говорят, что они опустошают небольшие деревни. Поганка раз забрел в такую — сквозь булыжник пробивается нехоженая трава, и дома от крыши до земли опутаны толстой сетью.

Конечно, нас ненавидят. Истребляют, как волков. Потому что мутагенез усиливается в нашем поле. Там, где много одержимых, — например, в санатории. Взрыв мутаций. И появляются пауки с блюдце, или гекконы, которые выедают внутренности у овец, или мокрицы, могущие проточить фундамент дома, как мыши сыр. Ничего странного…

В коридоре горели всего две лампы — в начале и в конце. Между ними пологом висела темнота. Из нее вынырнул второй паук и потащился следом. «Я не человек, вот и не нападает, — подумал Герд. — Хотя пауки на меня все-таки реагируют. Значит, еще осталось что-то человеческое. На других они вовсе не обращают внимания». Он спустился по лестнице. В окне между пролетами, как нарисованные, застыли фосфорические седые горы. Шалаш у реки — это глупость. И вообще все глупость. Зря он затеял. Бежать некуда. Разве что и Антарктиду. Но и толочься здесь тоже глупо. Тогда уж проще прыгнуть в пролет. Покончить сразу. В темноте на лестничной клетке кто-то шевельнулся. Буцефал? Нет — старица Буцефал сейчас во дворе, слюнявит щебенку. Его не оторвать. И Поганка тоже спит. А учителя, так они носа не высовывают по ночам, боятся: метаморфоз у взрослых протекает очень тяжело

— и галлюцинации у них, и боли, и обмороки.

— Ты куда собрался? — спросили тонким, пищащим голосом.

Надо же — Кикимора. Герд разозлился. Она-то что бегает в такое время?

— Ты собрался уходить? — маленькая рука уперлась ему в грудь, пальцы, как у мартышки, поросли шерстью. Настоящая кикимора. — Я так и думала, что ты захочешь уйти. Я почувствовала и проснулась. Я тебя все время чувствую, где бы ты ни был. Учитель Гармаш говорит, что это парная телепатия. Мы составляем пару и я — реципиент… А ты меня чувствуешь?..

Пищала она на редкость противно.

— Пусти, — сказал Герд.

Кикимора блеснула стрекозиными, покрывающими лоб глазами.

— Ты мне очень нравишься — нет, правда… Наши прозвали тебя Рыбий Потрох, потому что у тебя кожа холодная. А вовсе не холодная… Они тебе завидуют, ты красивый… И похож на человека. Ты мне сразу понравился, с первого дня, я каждую твою мысль чувствую…

— Я вот надаю тебе по шее, — нетерпеливо сказал Герд.

— Ну куда тебе идти и зачем? Тебя убьют, я видела, как убивают таких — палками или затаптывают… Ты хоть и похож на человека, а все-таки наш, они это сразу поймут…

Герд попробовал шагнуть, она загородила лестницу, цепко держа за рубашку.

— Дура, я тебя из окошка выброшу, — сказал он. Уходили драгоценные секунды. Скоро же рассветет. — Я тебе морду разобью, оборву косы, пусти — кикимора, руку сломаю, если не пустишь!

Никак не удавалось ее оторвать. До чего жилистые были пальцы, прямо крючки. Она прижала его к перилам. Герд отталкивал острые плечи: — Иди ты!.. — вдруг почувствовал, как вторая рука, расстегнув пуговицы, проскользнула ему на грудь — горячая, меховая. И тут же Кикимора, привстав на цыпочки, толстой трубкой сложив вывороченные губы, поцеловала его: — Не уходи, не уходи, не уходи!.. — Он ударил локтем — не глядя, изо всех сил, и одновременно — коленом, и потом еще кулаком сверху — насмерть. Она мешком шмякнулась в угол. Так же шмякнулся паук. Герд нагнулся, сжимая кулаки.

— Еще хочешь?

— О… о… о!.. — горлом протянула она, слепо шаря ладонями по каменной площадке. — Какой ты глупый… — Закинула голову, выставила голый, розовый подбородок. — Ты сумасшедший… Не уходи… Я умру тоже… Почувствую твою смерть, как свою собственную…

Герд сплюнул обильной слюной. И еще раз. Ногтями протер губы. Она его целовала!

— Если пойдешь за мной, я тебе ноги выдерну, обезьяна!

— О… о… о… Герд… мне больно…

Она заплакала. Герд скатился по едва видимым ступеням. Просторный вестибюль был темен и тих. Он прижался к теплой стене из древесных пористых плит. Прислушался. Кажется, она за ним не шла. Ей хватило. Но все равно, постоим немного, не может же он вывалиться вместе с ней в объятия Буцефала.

Надо ждать, говорил Карл. Терпеть и ждать. Затаиться. Никак не проявлять себя. Нам надо просто выжить, чтобы сохранить наработанный генофонд. Это будущее человечества, нельзя рисковать им, нельзя растрачивать его, как уже было. Ты знаешь, ты читал в книгах: процессы ведьм, инквизиция и костры — сотни тысяч костров, черное от дыма небо Европы, около девяти миллионов погибших — как в первую мировую войну от голода, фосгена и пулеметов. Оказывается, религия — это не только социальный фактор, это еще и регуляция филогенеза. Это адаптация. Общий механизм сохранения вида. Мы ломали голову, почему человек больше не эволюционирует, мы объясняли это возникновением социума: дескать, биологический прогресс завершен, теперь развивается общество. Глупости — человечество сохраняет себя как вид, жестко элиминируя любые отклонения. В истории известны случаи, когда народы в силу особых причин проскакивали рабовладельческий строй или от феодальных отношений — рывком — переходили прямо к социалистическим, но не было ни одного государства, ни одной нации, ни одного племени без религии. Природа долго и тщательно шлифовала этот механизм — тьму веков, от каменных идолов палеолита до экуменизма, вселенских соборов и непогрешимости говорящего с амвона. Конечно, вслепую

— природа вообще слепа», эволюция не имеет цели, нельзя искать в ней смысл, но все-таки механизм создан. Более того, он вошел в структуру общества. Это экстремальный механизм регуляции. Посмотри, какая буря поднялась на континенте. Мрак и ветер. Он включается на полную мощность тогда, когда колеблется генетическая основа и возникают предпосылки скачка эволюции. Например, в Средние века. Или сейчас — вторая попытка. А может быть, и не вторая. Ничего не известно. Ведь наверняка уже было. Ислам, буддизм, конфуцианство, зороастризм древних персов — совсем нет данных. Мы только начинаем осмысливать. Самые крохи. Мы не знаем, почему благодать действует на одержимых и как именно она действует, мы не знаем, почему нам противопоказаны евхаристия, крещение и вся святые таинства, мы работаем, есть лаборатории, не хватает химиков, не хватает квалифицированных генетиков — специалисты боятся идти к нам, мы совсем недавно установили, что сера — атрибут дьявола — облигатна в дыхательных процессах: у нас иная цепь цитохромов — двойная, это большое преимущество, нам Необходима лимфа ящериц и глаза пятнистых жаб — там содержатся незаменимые аминокислоты, но мы до сих пор не знаем, почему обычный колокольный звон приводит к потере сознания и припадкам эпилепсии, иногда с летальным исходом. Требуется время, и поэтому надо ждать. Надо выжить и понять самих себя — что мы такое. Нас очень мало. Нас невероятно мало. Несколько санаториев, разбросанных по большой стране, несколько закрытых школ, секретные военные группы, частные пансионы — искры в темноте, задуваемые чудовищным ураганом. Ты прав — малая популяция обречена на вырождение, но мы должны попробовать. Мы просто обязаны: а вдруг это последний всплеск ароморфоза и нам больше никогда не представится возможность идти дальше, вдруг теперешний вид хомо сапиенс — это тупик эволюции, такой же, как неандертальцы, и, если мы сейчас отсечем ветвь, которая слабой, еще зеленой почкой набухает на дереве, то позже, захлебнувшись в тупике собственной цивилизации, исчерпав генетические возможности вида, мы исчезнем так же, как они — навсегда, с лица земли, и память о нас останется в виде хрупких и пыльных находок в мертвых, заброшенных, проглоченных временем городах.

Наверху было тихо. Кикимора успокоилась. Герд приоткрыл тугую стеклянную дверь и выскользнул наружу. Прозрачная луна тонула в небесной черноте. Двор походил на озеро — стылый и светлый. Как базальтовая плита, лежала в нем квадратная тень здания. Вроде никого. Он сделал три неверных, спотыкающихся шага. Скрипел твердый песок. Рвалось дыхание. Казалось, следят изо всех окон.

— Гуляешь? Время самое подходящее, чтобы гулять, — сказал Буцефал.

Откуда он взялся? Только что не было и вдруг — стоит у калитки, привалившись к стене, ноздри на конце вытянутой морды раздуты, и уши — прядают в густой гриве.

— Говорю: чего вылез?

— Ухожу, — тихо ответил Герд.

Буцефал поднял зажатый в руке плоский камень, откусил — смачно, с хрустом, как яблоко. Начал жевать, Камень пищал под крупными зубами.

— Ну и правильно, — сказал он. — И давно пора. Я так и доложу — ушел он… На кой ты нам сдался, Рыбий Потрох?.. Тоже — человек. — Оглядел Герда с ног до головы продолговатыми, неприязненными глазами. — Мы тут все конченые, нам другого пути нет, а ты виляешь — то к нам, то к ним. Лучше, конечно, уходи, ребята на тебя злые, могут выйти неприятности… — Он сморщился, словно раскусив горечь, сплюнул каменную крошку. Она шрапнелью хлестнула по стене. — Тьфу, гадость попала… А это еще кто с тобой?

Герд не стал оборачиваться. Он знал — кто. Сжал кулаки. Все-таки прокралась, обезьяна, мало ей было…

— Я так понимаю, что это Кикимора, — сказал Буцефал, нюхая чернильную тень. — Ну как хочешь, а Кикимору я не выпущу. Пропадет девчонка. Жалко ее. Тебя, извини, мне не жалко — хоть ты удавись, а Кикиморе среди людей ни к чему, да и не сможет она.

— Я все равно убегу, — тоненько сказала Кикимора, невидимая в темноте.

Буцефал испустил ржание — тягучее, лошадиное. — От кого ты убежишь? От меня убежишь? — Распахнул калитку. — Давай, Рыбий Потрох, собрался уходить и уходи — не стой. Но только, знаешь, ты обратно не возвращайся, не надо, тебе здесь будет очень нехорошо, если вернешься…

Герд проскочил в калитку. Перевел дух. Обошлось. А могло и не обойтись. Буцефал шутить не любит. Дорогу вниз словно облили льдом, так она блестела. Через Маунт-Бейл он, конечно, не пойдет. Он знает, что его ждет в городе. Директор позвонит. Или даже Карл позвонит туда. И его встретят — нет уж… А вот на половине спуска есть тропочка в обход долины, узенькая такая тропочка, незаметная, одни козы по ней и ходят…

Сзади возились, задушенный голос Кикиморы прошипел: — Пусти, мерин толстый… — Можно было идти спокойно, от Буцефала действительно еще никто не убегал. Вокруг спокойным морем лежала ночь, и на дне ее, ясно видимая, извиваясь, как ленивый удав, ползла вверх, к санаторию, колонна из мерцающих огненных точек. Он сначала не понял, но вдруг догадался — это свечи, которые держат в руках.

— Ну что ты стоишь? — отрывисто сказал Буцефал. — Или хочешь, чтобы я позвал нашего общего Папу? Он тебя закопает где-нибудь неподалеку…

Огненная лента упорно приближалась. Герд смотрел, как зачарованный. Шляпы, платки, кресты на шнурках. Хоровод призраков. Грубые и веселые лица.

— Они идут, — сказал он.

Моталось и выло разноцветное пламя — горели реактивы. Праздничные, зеленые и синие клубы вспухали на окнах. Пылал лабораторный корпус. Его закидали термитными шашками, когда колонна еще не подошла к санаторию. Потом передовая группа «братьев» побежала к главному зданию и осталась на площадке перед ним — все пять человек, раскиданные автоматным огнем. Ветер трепал черные шелковые рубашки с нашитыми крестами.

— Они идут, — упавшим голосом повторил Герд.

— Ты ляг, ляг на пол, — сидя на корточках, сказал директор. Показал рукой — ляг, мол, и лежи. Тут же забыв, отвернулся и стал теребить Поганку, который, выставив колени и замерев на одной точке рубиновыми зрачками, привалился к углу между стеной и шкафом: — Ну напрягись, я тебя очень прошу!.. ну как-нибудь!.. — Я напрягся, — не двигая губами, как лунатик, отвечал Поганка, — там никто не подходит. — Ну включись в другой номер. — Я звоню сразу по обоим. — Ну попробуй муниципалитет. — Хорошо, — сказал Поганка, — попробую держать все три номера. — Челюсть у него отвисла, и слабые щеки ввалились, бескровный язык дрожал в углу мокрого рта.

— Хорошо, что дым не в нашу сторону, а то задохнулись бы, — сказал Карл. Он прижался с краю окна, уставя автомат вниз. Еще трое учителей, тоже с автоматами, одетые кое-как, прижимались к окнам. Герд их не знал, они вели занятия в других классах. — Ты присядь, звереныш, а то заденут, — сказал Карл. — А лучше уходи к остальным, они в физкультурном зале. Может и спасешься. Не хочешь? Тогда ложись. И не расстраивайся ты, мы все это знали, давно знали, ты здесь не один прорицатель, я не хуже тебя чувствую…

— Представляешь, что мне ответили, когда я позвонил в Маунт-Бейл? Ну — по поводу Глюка, — обернувшись, сказал директор. — Они мне ответили: «Не беспокойся, парень, он уже горит, твой чертов родственничек, а скоро подожжем и тебя — со всем отродьем».

Карл вытер нос, оставя под ним следы черной смазки.

— А ты думал? Они же нас наизусть выучили… — Наклонился и длинной очередью прошил что-то во дворе… — Перелезть хотел, гад… Эй, кто-нибудь! Киньте мне еще магазин!

— Я звоню… никто не подходит… — бесчувственно сказал Поганка.

Герд лежал на полу. Было очень светло. «Братья» в самом начале повесили над санаторием четыре «люстры», и они, давя тень, заливали все вокруг беспощадным, ртутным светом. Он жалел, что вернулся. Тем более — напрасно. Надо было сразу бежать в горы. Он был бы уже далеко. А теперь он погибнет вместе со всеми.

Сильно пахло дымом и какими-то незнакомыми едкими химическими веществами. Дрожала перед носом воткнувшаяся щепка. Снаружи непрерывно кричали — в сотни здоровенных глоток.

— Нам нужен хороший шторм, — сказал директор. — Или даже ураган — баллов в двенадцать, с дождем и молниями. Фалькбеер! Как у нас насчет урагана?

— Мы делаем, делаем, — раздраженно сказал один из учителей, голый по пояс, подвязанный веревкой. — Что вы от меня хотите, я тащу циклон с самого побережья.

Директор на него не смотрел. Он смотрел на дверь. Там, привалившись к косяку и прижимая обе руки к сердцу, стоял учитель Гармаш в рабочем балахоне и тапках на босу ногу. Открывал рот — часто и беззвучно.

— Полицейский участок Маунт-Бейл слушает, — спокойным и громким, совершенно чужим голосом сказал Поганка, по-прежнему оцепенев рубиновыми зрачками. Директор отчаянно замахал на Гармаша: — Молчи!.. — Алло, полицейский участок Маунт-Бейл… — Полиция? — торопливо сказал директор.