— Говорит директор санатория «Роза ветров», мы подверглись нападению вооруженных бандитов, прошу немедленно выслать сюда всех ваших людей и сообщить на базу ВВС в Харлайле… — Алло, говорите, я вас не слышу, — тем же громким и чужим голосом повторил Поганка. — Полиция! Полиция! Санаторий «Роза ветров»! — закричал директор. — Алло, у вас неисправен аппарат, — сказал Поганка и, уже очнувшись, добавил своим голосом: — Повесили трубку.

— Вот подонки, — сказал директор.

— Обычная история, — Карл дернул перемазанной щекой. — Они пришлют патруль, когда все будет кончено, а потом свалят на аварию в сети.

— Можешь напрямую соединиться с Харлайлем? — спросил директор.

— Очень далеко, — сказал Поганка.

Учитель Гармаш наконец отдышался, побагровев мятым лицом.

— Мы не смогли пройти… Они пересекли дорогу… — Он мелкими глотками, как лекарство, втянул воздух, оттопырив локти, давил себе сердце ладонями.

— У них автоматы и святая вода… У детей судороги… Часть ушла — повела Мэлла, но там, куда они пошли… там тоже стрельба… — Пуля впилась в притолоку над его головой, он даже не моргнул, — боюсь, что наткнулись… «братья во Христе»… не пробиться…

Директор сидел на корточках. Все смотрели на него. Герд решил, что лежать глупо, и поднялся.

— Сколько у нас летунов? — спросил директор.

— Шестеро, не считая тебя, — ответил Карл.

— Всех на крышу!

— «Люстры», — напомнил Карл.

— Фалькбеер! — полуголый учитель вздохнул и выпрямился, как бы нехотя. Кожа его лоснилась от пота, и под ней перекатывались мышцы. Директор сказал очень вежливо: — Фалькбеер, уберите свет — пожалуйста…

Что-то глухо и сильно ударило в здание. Оно качнулось, перебрав кирпичи, тронутое пальцем великана. Фалькбеер деловито перезарядил автомат, ни слова не говоря, не поглядев даже, выбежал из комнаты. — Вот и нет Фалькбеера, — сказал один из учителей. — Он заговоренный от пуль, — сказал второй. — Это ему не поможет. — Наоборот, отлично действует, жаль я, дурак, не заговорился, когда предлагали. — Посмотри. — Что это? — Серебро. Они стреляют серебряными пулями. — М-да, тогда конечно. — Интересно, кто их надоумил?..

Герд видел, как учитель бросил расплющенную пулю в окно. Директор опять теребил Поганку: — Попробуй, не так уж далеко, они снимут нас вертолетами… Ба-бах! — оглушительно лопнуло в небе. Жестокий град чесанул по крыше. За стеной санатория бешено закричали, взорвалась беспорядочная стрельба. — Ба-бах! — лопнуло еще раз. — Молодец Фалькбеер, сразу две люстры, — сказал Карл. Свет теперь шел откуда-то из-за здания. Четкие, фотографические тени располосовали двор. Слепящий туман померк, выступили темные горы и бледные, равнодушные звезды между ними. — Есть Харлайль, только побыстрее, — измученным голосом сказал Поганка. — Харлайль? Дайте полковника Ван Меера, — сказал директор. — Ван Меер слушает. — Алло, Густав, срочно пошлите звено вертолетов к «Розе ветров», надо снять шестьдесят человек. Срочно! Почему молчите? — Мне очень жаль, Хенрик… — Алло, Густав, что вы такое несете? Мне Нужны пять транспортных вертолетов! — Очень жаль, но час назад сенат принял закон об обязательном вероисповедании. — Они с ума сошли! — Если бы я даже отдал такой приказ…

— Густав! Нас тут убивают! — Мне очень жаль, Хенрик, есть специальное распоряжение командования…

— Больше не могу, — своим голосом сказал Поганка. Весь обмяк, соломенная шляпа съехала ему на лоб, глаза потухли. Он был неживой, как кукла, — в углу, раскинув ноги.

Один из учителей дернул подбородком — отгоняя невидимое.

— Вот мы и накрылись, — резюмировал Карл.

— Ба-бах!..

— Вы извините, директор, — сказал учитель, который дергал подбородком. Вывернув автомат, упер его дулом себе в грудь, — вы извините, но я не хочу гореть — очень больно…

Мягко прошуршала очередь. Учитель согнулся и упал. Никто не пошевелился. У Герда вместо сердца был кусок пустоты. Глухо ахнуло снаружи.

— Взорвали ворота, — безразлично сообщил Карл.

Директор похлопал себя по карманам, достал сигареты, закурил. Движения были замедленные. Встретился взглядом с Гердом, спокойно сказал ему: — Забери автомат. Стрелять умеешь?

— Разберусь, — хрипло ответил Герд, стараясь не смотреть на лежащего. Автомат был горячий и тяжелый. Он держал его с опаской.

В окно влетели две круглые гранаты, отчетливо зашипели, исторгая из себя сероватый дым.

— Газ, — сказал Карл.

Последний учитель наклонился, чтобы схватить крутящийся рубчатый лимон,

— и вдруг лениво повалился на бок, в судороге ударил ногами, головой, изо рта пошла пена.

Карл потащил Герда прочь. В коридоре был сумрак и пахло жженой резиной.

— На чердак, на чердак! — крикнул догонявший их директор. Они побежали по лестнице. Из выбитых стекол тянуло холодом. Высоко в небе белой тарелкой горела последняя «люстра». Навстречу катился кричащий и плачущий поток. Сталкивались, падали и ползли на четвереньках, крутились, прижатые к стенам. Учитель Гармаш — на голову выше остальных, размахивал руками, похожий на пугало в своем разодранном балахоне. — «Братья» высадились на крыше… у них вертолет… Фалькбеер убит… Паал и Давидсон взлетели, но, кажется, сбиты… Олдмонт пропал… — Герда тоже закрутило. Давили неимоверно. Пружиня, гнулись ребра. По коленям стукало каким-то железом. Он спускался вместе со всеми, проваливаясь на каждой ступеньке. Толстый Папа, ощерясь во весь череп, пытался достать его могучей рукой: — Ты, падаль, привел их!.. — Директор, вцепившись в перила, держался на месте: — Я прикрою! — Крысинда улетел, — басом сообщил Галобан, он задумчиво ковырял в носу, словно на скамеечке в парке. — А мы смеялись над ним, а он улетел. А Трехглазика убили. Он высунулся из окна, и ему попали в голову. И Ляпу-Теленка убили. — Убери локти, глаза мне выбьешь, — сказал Герд. Толстый Папа дотянулся и больно закрутил ему рубашку на шее: — Ну — падаль, гнилая человечина!.. — Лестница кончилась. Высыпались в коридор, как картофель из мешка. Герд упал. И Толстый Папа упал на него. Сверху стреляли и топали. Он увидел, что директор лежит на ступеньках, свесив в пролет безжизненную руку, а по нему, наступая, бегут люди в черных рубашках, с пистолетами. Пули цокнули по каменному полу и с визгом ушли в стороны. Толстый Папа почему-то все лежал и давил слоновой тушей. Герд задыхался под ним. Снова появился Карл, перевернул Папу — готов. — Я не пойду! — в лицо ему крикнул Герд. Горячо рвануло рубашку и напильником шаркнуло бок. Карл с колена поливал лестницу из автомата, пока тот не умолк. Люди в черных рубашках споткнулись. — В подвал! — он ногой выбил низкую дверь и нырнул в темноту. Скатились по ступенькам. Герд ударился лбом так, что брызнули искры. Карл неумолимо тащил. Забрезжил тусклый свет. Выступили кованые углы.

Это был склад, заставленный громоздкими ящиками — дерево и железо. На низком облупившемся потолке горели слабые лапы.

— Отдышимся, — сказал Карл. Остановился, опершись о трубы в крупной испарине. — Ну как — жив, звереныш? А ты, гляжу, молодец, не бросил автомат.

Герд посмотрел с удивлением — вот что било его по ногам. Ремень захлестнулся на руке, и приклад колотил в коленную чашечку.

— Тут должен быть люк, — сказал Карл. — Канализационная система. Она идет метров на триста вниз. Ничего, выберемся. До побережья не так уж далеко. И к чертовой матери эту страну!.. Уедем за океан — есть места, где можно жить открыто. Ты еще научишься смеяться, звереныш. Здесь дело гиблое

— средневековье…

Он прислушался. Под потолком были узкие окна, частично разбитые. Там свистело, грохотало, шлепало. Ручьями врывалась и падала на пыльный пол пузырящаяся, мутная вода. Молния толщиной в колонну разомкнула небо.

— Ураган, — не веря, сказал Карл. — Надо же, наконец-то. Ах, Фалькбеер, какая умница… — Протянул ладонь, набрал из шипящей струи. Выпил одним вздохом. — Ну, теперь они попрыгают, теперь им не до нас, звереныш…

Тяжело обвалилось и задрожало, словно небо легло на санаторий.

— Надеюсь, что поток пойдет вниз и снесет к черту этот их паршивый Маунт-Бейл…

Из-за рухнувших ящиков, из темноты, где лампочки давно полопались, пригибаясь и блестя стеклами золотых очков, выбрался человек. Он был мокр, и с грязной одежды его текло. Спутанные волосы прилипли ко лбу, а на шее багровела свежая, кровоточащая ссадина. В руке он держал толстый пистолет.

— Очень хорошо, что я вас нашел, — торопливо сказал человек. — Меня зовут Альберт, будем знакомы. — Дулом поправил сползающие дикие очки. — И мальчик с вами?.. Ах, как неприятно, что мальчик с вами, придется тогда и мальчика…

Он часто моргал и щурился — вода затекала под веки. Не сводя с него глаз, внимательно слушая, Карл медленно, как во сне, потянулся к положенному на ящик автомату. Пальцы не достали и заскребли дерево.

— Не трогай, не надо, — сказал человек. — Я же специально искал вас, чтобы убить. И одного уже убил — который в балахоне… Вот из этого пистолета. Выстрел милосердия… Все-таки лучше, чем на костре — наши дуболомы обязательно потащат вас на костер: не переношу мучений… Но я хочу спросить за это. Вот вы победили. И куда вы денете три миллиарда человек, которые до конца жизни останутся только людьми, не смогут переродиться? Куда — в резервацию, как индейцев? Три миллиарда… А их дети, которые тоже родятся людьми? — Он засмеялся интеллигентно: Хи-хи-хи… — пистолет задрожал в руке. — Не подумали над этим вопросом? Заковыристый вопрос. Тот, в балахоне, не ответил… Вот почему я с ними, а не с вами, я — врач, образованный человек, с этой бандой обжор и садистов…

— Ребенка отпустите, — неживым голосом сказал Карл.

— А?.. Мальчика?.. Нет — мальчик вырастет. И запомнит, кто такой Альберт. Альберт — это я, будем знакомы…

Карл рывком подтянул автомат и вскинул. Он успел. Герд пронзительно, как на экране, увидел палец, нажимающий спусковой крючок — раз, еще раз — впустую.

Выстрел из пистолета гулко ударил под каменными сводами.

— Все, — прошептал Карл и уронил автомат.

Человек постоял, беззвучно шевеля губами, потрогал висок, — остались вмятины, как на тесте. Потом он подошел и вытащил оружие из-под неподвижного тела. Передернул затвор, отломил ручку-магазин, сказал неестественным фальцетом: — А?.. Нет патронов… — Усмехнулся одной половиной лица. — Вот как бывает, мальчик. Бога, конечно, нет, но иногда думаешь — а вдруг…

Хорошо, что ремень захлестнулся на руке. Герд вытянул ее вместе с автоматом. Держать не было сил, он положил его на колени. — Я не смогу выстрелить, — подумал он. Ни за что на свете. — Нащупал изогнутый крючок спуска. — А если здесь тоже кончились патроны?

— Эй! — растерянно сказал человек, застыв на месте. Потрогал пояс. Пистолет был глубоко в кармане. — Ты что, мальчик, шутки шутишь… Брось эту штуку! Я тебе все кости переломаю!

Он шагнул к Герду — бледный, страшный. От него резко пахло псиной. И перегаром. Герд зажмурился и нажал спуск. Человек схватился за живот и очень осторожно, как стеклянный, опустился на ящик, помогая себе другой рукой.

— Надо же, — сказал он, высоко подняв тонкие брови.

И вдруг мягко нырнул — лицом вниз.

Герд встал. Ног не чувствовал. Прижимаясь лопатками к стене, обошел лежащего. Человек дергался между ящиков и стонал-кашлял: — Гха!.. гха!.. — За поворотом, где лампы были разбиты, из проломанного перекрытия вывалились кирпичи — сюда попала граната. Он вылез по мокрым обломкам. Снаружи был мрак. И жестокий ветер. Хлестала вода с неба. Земля стонала, разламываясь. И по этой стонущей земле, освещая водяные стебли фиолетовым, сумрачным светом, лениво, на подламывающихся ногах, как паук-сенокосец, бродили голенастые молнии. Дрогнула почва. Прогоревший лабораторный корпус медленно разваливался на части. Герд едва устоял. Дрожал от холода. Автомат оттягивал руку, и он его бросил.

Дорога раскисла, и в месиве ее лежали серые лужи. Пенясь, бурчал мутный ручей — в горах еще шли дожди.

— Я боюсь, — сказала Кикимора.

— Помолчи, — ответил Герд.

Это был тот самый городок. Долина. Пестрая россыпь домов, церковь на травяном склоне. Шторм его не задел. Дома были целые, умытые дождем. Темнели мокрые крыши. Поворачивался ветряк на ажурной башенке.

— Давай хотя бы превратимся, — попросила она. — Нас же узнают…

— Нет.

— Ненадолго, я тебе помогу…

— Помолчи.

Герда передернуло. Превратиться в зверя — спасибо.

Он прикрыл глаза. Должна быть зеленая калитка и за ней дом из белого кирпича. Песчаная дорожка. Занавески на окнах — в горошек. Придется искать. Плохо, что он с Кикиморой. Конечно, узнают. Если у нее глаза от зубов — во весь лоб — загибаются под волосы.

— Поправь очки, — сказал он.

Они спустились по улице. Воздух был сырой. Громко и часто капало. Нырнув, пролетел стриж. Яблони, важно блестя, перевешивали через дорогу тяжелые ветви. Кикимора отставала. Бормотала что-то про санаторий на юге. Есть такой санаторий. Рассказывал Галобан. Он там жил первое время. Далеко в пустыне. Надо идти на юг, а не бродить по поселкам, где их могут узнать каждую минуту… Заткнулась бы она со своим санаторием. Герд старался не слушать. Не пойдет он ни в какой санаторий. Хватит с него. И вообще… — Люди кончились, — говорил директор. Наступает эра одержимых. Чем скорее произойдет смена поколений, тем лучше… — Люди не кончились, — говорил Карл. — Мы имеем дело с сильными отклонениями. Изуродованный материал. Это не есть норма… — Мне смешно, — говорил директор, — кто из одержимых сохранил человеческий облик? Ты, я — еще десяток взрослых. Незавершенный метаморфоз — вот и все… — Люди только начинаются как люди, — говорил Карл. — Человек меняется, но остается человеком — приобретает новые качества… Не надо закрывать глаза, — говорил директор, — идеалом жабы является жаба, а не человек… — Но идеалом человека является человек, — говорил Карл. — Это и есть путь, по которому… — Ты имеешь в виду «железную дорогу»?.. — Да, я имею в виду «железную дорогу»… — Ах, глупости, — говорил директор. — Ты и сам в это не веришь. Жалкая благотворительность, спасут несколько одержимых… — Нет, это серьезные люди, они не очень образованные — правда, но суть они поняли: человек должен остаться человеком… — Ты их знаешь?.. — Да… — Ты очень рискуешь, Карл… — Только собой… — И главное, напрасно: либо люди, либо одержимые, третьего пути нет.

У низкого забора, опершись локтями о перекладину, прислонился человек — ботинками в луже. Безразлично жевал табак, сдвинув на лоб примятую шляпу. Он был небрит и заляпан грязью. Под широким поясом висел нож в чехле.

Когда они проходили, он сплюнул им в ноги янтарную струю.

Кикимора взяла Герда за руку.

— Не торопись ты, ничего страшного, — прошипел он. — Успокойся, пожалуйста… Ты так дрожишь, что любой дурак догадается.

— Он идет за нами.

Герд посмотрел, скосив глаза. Человек в шляпе как бы нехотя шагал вслед, оттопырив кулаками карманы широченных штанов. Ботинки его ощутимо чавкали.

— Он идет по своим делам, — напряженно сказал Герд. — Не бойся, мы ничем не отличаемся. Брат и сестра ищут работу — таких много…

Они свернули, и человек свернул за ними.

— Вот в-видишь, — сказала Кикимора. — Теперь мы п-попадемся…

— Помолчи!

Он втащил ее в узкий переулочек. Потом в другой, в третий. На продавленных тропинках стояла черная вода. Яблони смыкались, бросая тень. Рушились крупные, холодные капли. Они выбрались на улицу, стиснутую акациями. За кустами раздавалось мерное — чмок… чмок… Кикимора дрожала…

Герд вдруг увидел — зеленая калитка. И дом из белого кирпича. Горячо толкнуло сердце.

— Б-бежим сюда, — сказала Кикимора.

Калитка заскрипела неожиданно громко. На весь город. Во дворе женщина стирала в тазу. Увидела их — мыльными, красными руками взялась за щеки.

— Боже мой.

— Вы не дадите нам чего-нибудь поесть. Пожалуйста, — неловко сказал Герд. — Мы с сестрой идем из Маунт-Бейл, нас затопило.

Женщина молчала, переводя растерянные глаза с него на Кикимору.

— Чмок… чмок…

— Извините, — сказал Герд и повернулся, чтобы уйти.

— Куда вы? — шепотом сказала женщина. Оттолкнув его, закрыла калитку. Настороженно оглядела пустую улицу. — Пойдемте, — провела в дом, тщательно задернула окна. — Посидите здесь, только не выходите — упаси бог…

Загремела чем-то на кухне.

— Мне тут не нравится, — тихо сказала Кикимора.

— Можешь идти, куда хочешь, — сквозь зубы ответил Герд. — Что ты ко мне привязалась, я тебя не держу. — Сел и сморщился, взявшись за колено.

— Болит? — Кикимора положила на колено морщинистые, коричневые пальцы.

— Жаль, что я тогда сразу не посмотрела ногу: у тебя кровь так текла — я испугалась. Честное слово, я завтра сращу кость, я уже смогу…

Она нашла его, когда Герд лежал на склоне, мокрый и обессилевший. Отыскала пещеру и затянула ему рану на боку, потеряв сознание к концу сеанса. Трое суток она кормила его кисло-сладкими, пахнущими сырой землей луковицами, где только выкапывала? — пока он не смог ходить. Он бы погиб без нее.

В пещере он увидел и этот городок, и дом, и даже эту комнату: чистые обои, красная герань на окнах.

— Ты бы все-таки шла на юг, — сказал он. — Вдвоем труднее, и мы слишком разные…

— Не надо, — попросила она.

Вернулась женщина, сунула им теплые миски и по ломтю хлеба: — Ешьте, — сгибом пальца провела по влажным глазам.

Суп был фасолевый, с мясом. Челюсти сводило — до чего вкусный суп. Герд мгновенно опорожнил миску. Хлеб он есть не стал, а положил в карман. Мало ли что.