Володя не ошибся. Ближе к вечеру Фархада посетили двое из Моссада. Сперва его долго били молча. Наконец спросили, куда поехали русские. Фархад ответил, что к такому-то курду. Спросили, с кем ещё должны встретиться русские. Фархад стал божиться сперва Аллахом, затем мамой и детьми, что не знает. Его снова долго били. Злобились: почему, сволочь, не сообщил сразу, куда и к кому направились русские? Почему ждал, когда придут и спросят?

Фархад плевался кровью, стонал и хрипел. На прошание контрразведчики пообещали его кастрировать, если ещё раз такое выкинет. «Знай своё место, свинья арабская», — напутствовали и ушли.

В это время форд уже въезжал в иорданский городок Эз-Зарку. Там на главной улице располагалась гостиница Камаля, двухэтажное здание. Заведение сонное, об успехах цивилизации в нём говорили лишь стеклянные входные двери да кондиционеры на окнах.

Володя, перейдя на английский язык, спросил грустного портье в галабии, где хозяин. Портье вяло глянул, и пробормотал нечто невнятное.

— Ты мне это брось, — ответил по-русски Володя и продублировал по-арабски и, наверное, что-то ещё добавил, потому что с портье слетела вялость, а взгляд сделался удивлённым.

Портье поднялся из кресла, поклонился и предложил следовать за ним. Серёга подмигнул Игорьку:

— Видал?

Игорёк кивнул. В этом походе от Игорька ничего не зависело, он по-прежнему ощущал себя туристом: привезли, накормили, поселили; завтра повезут на экскурсию. Едешь, слушаешь музыку в плейере и ни о чём не думаешь. Израильские пейзажи не впечатлили: зелёные холмы, сплошные оливы и апельсиновые рощи, аккуратные, неизменно белые, городки с одинаковыми коттеджами, Иудейские горы и Иудейская пустыня за Иерусалимом — каменистая земля безжизненных холмов и скал.

На иорданской таможне оказался смешливый офицер: разглядывая визитку, которую дал Фархад, спросил вдруг, нет ли шоколадных конфет. И, узнав, что нет, весело посоветовал:

— На обратном пути обязательно везите.

Володя сунул ему бакшиш — пятьдесят долларов, и дело было кончено.

Портье привёл их на второй этаж. Там лежали ковры, воздух был свеж — работали кондиционеры. Перед деревянной с резными излишествами, модными в начале двадцатого века, дверью, сделал знак подождать, а сам вошёл.

Из-за двери они расслышали отчётливо произнесённое «инглези». Затем кто-то, должно быть сам Камаль, загудел густым баритоном. Портье вернулся в коридор и мотнул головой, мол, входите.

Володя сунул ему в руку десять динар.

Камаль оказался грузным дядькой, каких можно сколь угодно много видеть на наших рынках, с той лишь разницей, что этот был дома и чувствовал себя не завоевателем, а хозяином. Он сидел, развалившись в офисном кресле, с гримасой презрения на лице; курил сигару и пускал в потолок дым.

— Хочу снять трехместный люкс, — сказал по-русски Володя. — С видом на горы.

Выражение лица хозяина мгновенно изменилось.

— Э, какие горы, дорогой, — ответил по-русски Камаль. — Люкс выходит на торговую улицу.

— Вот, значит, ты какой, товарищ Камаль, — поздоровался Володя.

Камаль широким жестом указал на стоявшие вдоль стены стулья.

— Холодно в Москве? — спросил он.

— Тепло. Весна.

— Эх, — мечтательно вздохнул Камаль. — Какие у вас шлюхи! Боже мой, какие женщины!

— А сюда, значит, ещё не завезли? — спросил Володя.

Камаль фыркнул.

— Где учился? — продолжил Володя.

— В Ростове, на медика. Я — гинеколог! Большой человек. Но теперь — семейный бизнес, эта гостиница. Какой муж пустит жену к гинекологу-мужчине, а? — Камаль расхохотался. — Хотел жениться на русской. Они все шлюхи у вас. Зря не женился. Я — христианин, я могу жениться на русской. Почему не женился, а? Дурак потому что. Здесь ей к кому бегать? Ни к кому! Дурак!

Камаль хорошенько затянулся сигарой. И отложил её в пепельницу.

— Скажи, весёлый человек Камаль, да? — спросил он Володю. — Тебя как зовут?

— Ильич.

— О, знаю Ильича. Ходил в мавзолей. Сухой лежит, жёлтый. Лежит, а как страну держит! — снова расхохотался Камаль, ему, видно, нравилось шутить на русском языке. — Привёз, что надо?

Володя молча раскрыл портмоне, достал кредитную карточку, положил перед Камалем.

Тот повертел её перед глазами.

— Швейцария. Дрянная страна. Мелкая. Почему не Германия?

— В Германии проблемы. Евро, стагнация и полицейщина в банках.

— У немцев — порядок. Надо знать — какой бакшиш дать. Какой — кому.

— Это твои проблемы.

— О! Русские. Неправильно у вас ведут дела. Что надо от Камаля? Много надо от Камаля или совсем чуть-чуть надо? На кредитке не написано — сколько.

— То, что прилагается к карточке — после дела.

— И не доверяют. Зачем так? Коммунисты доверяли и проверяли! Я — коммунист! Я за социализм и свободный Курдистан! Я турков ненавижу. Я их могу резать, как баранов. Понял?

— Я тоже умею резать, — заметил Володя, и Камаль мигом угомонился.

— Слушай, дорогой, Камаль всё подготовил. Камаль умеет дела делать. Смотри.

Он нехотя выбрался из кресла, подошёл к сейфу, долго сопел над замком. Наконец достал кинжал в украшенных сканью кожаных ножнах. Широкий и кривой. И сложенный гармошкой лист бумаги.

— На. Это — пароль. А это — карта. Где крест — встреча. Отдашь пароль шейху. Получишь, что надо. Что там у шейха, Камаль не знает. Камаль не любит много знать.

— За нами хвост. Ночью могут быть у тебя гости. Знаешь, что делать?

— А, не учи. Я пять лет в горах воевал. Раны зашивал, операции делал. Я — большой доктор! — Камаль важно поднял палец.

— Нет, никого убивать не надо.

— Конечно, никого! Я — пальцем не трону, — он поднял сигару, затянулся. — Камаль скажет кому надо. Встретят. А там как бог даст.

Камаль, не выпуская сигары, перекрестился. Потом набрал номер на мобильном, произнёс в трубку несколько слов.

— Идите поужинать. Машину я вам даю. Не моя. Чистая. Ресторан — напротив хотеля.

— Прощай, Камаль. Держи.

Володя протянул ему конверт с банковскими реквизитами и пин-кодом.

Камаль с серьёзной миной распечатал конверт, довольно хмыкнул.

— Машину подгонят к ресторану, ключи занесут. Обе стороны довольны?

— Довольны будем, когда в Москву вернёмся.

— Зачем так говорить? Вернёшься, куда денешься.

Они отужинали. Иорданская кухня тоже пришлась Игорьку по вкусу. Суп-крем из чечевицы — огненный, обильно сдобренный и чёрным, и красным перцем, с крошечными чесночными гренками; колбаски из баранины «по-иордански» прямо с решётки-гриля; и на закуску — перец, фаршированный брынзой и яйцами. Выпили местной анисовой водки с пролетающим над минаретом ковром-самолётом на этикетке.

Аборигены мало жаловали анисовое пойло, кроме которого, к слову сказать, из крепкого питья в заведении ничего не предлагалось. Безразличие к алкоголю с избытком компенсировалось кальянами, заряженными гашишной смолой.

Когда вышли из заведения, уже было темно, народа на улицах заметно прибавилось. Арабы общались в мелких кафешках под открытым небом, опять же курили гашиш, играли в нарды, громко смеялись и ожесточённо жестикулировали. «Можно подумать, что во всей Иордании нет такого явления, как телевизор», — подумалось Игорьку.

— Обсуждают, — заметил Серёга, — сколько Хусейн продержится.

Игорёк тоже стал различать имя «Саддам», часто и громко произносимое арабами.

— Грузимся, — скомандовал Володя.

Возле припаркованной неподалеку белой тойоты-пикапа стоял давешний порье и постукивал костяшками пальцев по дверце.

За руль уселся Серёга, рядом с ним занял место Володя, а Игорёк развалился на заднем сидении. После сытного ужина, анисовки и конопляного дыма хотелось спать.

«Тойота» покатила на север, в горы. Через час они были на дорожной развязке и свернули на трассу, ведущую на восток, к границе с Ираком.

Через пару часов Игорёк проснулся и обалдело огляделся. Где это он? Что он здесь делает? Со сна вообразилось, что он прежний Игорёк, более того, подросток, двенадцатилетний сопляк, бегающий в музыкальную школу, гоняющий в футбол во дворе, робко заигрывающий с одноклассницами, завидующий более смелым однокашникам, позволяющим себе дёргать девочек за косички, подкладывать на сидения парт кнопки и лихо вышибать портфели на переменах.

Он глядел на затылки попутчиков, на крепкие, пугающие плечи и не мог вспомнить, что это за люди и куда его везут. Ему казалось всё безнадёжным, он потерялся и никогда больше не найдёт дорогу домой, где футбол по вечерам и нудные домашние упражнения на фоно.

А за окнами машины расстилалось безжизненное марсианское пространство. После недавнего хамсина воздух ещё не успел сделаться прозрачным, и лунный свет, пробиваясь сквозь пыль, становился красным. От этого пески казались угрюмо-багровыми.

Игорёк закрыл глаза и стал выуживать из памяти всю нить событий, приведших его в Сирийскую пустыню. События под полуночным углом зрения представлялись нелепыми, дикими, придуманными. Казалось, что можно напрячься и вспомнить подлинные события, несомненные, с логичными поступками и рациональными мотивами. Но ничего не выходило. Измученный Игорёк наконец согласился в очередной раз признать себя бессмертным, но как он оказался в этой машине, ради чего он чешет в Ирак? Зачем покинул Артемия и Москву, «Москву-раскладушку», как он её называл?

Он чувствовал, что его безнадёжное путешествие никогда не закончится. Эта дорога, не имея цели, не имеет конца.

— Не спится? — не оборачиваясь, спросил Володя.

— Да что-то… — промямлил он.

— Что-то ты вялый, — заметил Серый. — Медитируешь?

— Мужики, а зачем мы в Ирак-то прёмся?

— Пострелять, — хмыкнул Серый.

— Умереть как герои, — сказал Володя.

— Нет, серьёзно?

— Что может быть серьёзней смерти? — бесцветным голосом спросил Володя.

Игорёк стал размышлять о том, что же может быть серьёзней смерти. Выходило, что серьёзней смерти ничего и нет.

— Мужики, горло бы промочить, — попросил он.

— Сумка у тебя в ногах.

Игорёк нащупал сумку и добыл из неё банку пива.

— А вы?

— Успеем.

Игорёк сделал несколько жадных торопливых глотков.

Уже учился он в музчаге, и бегали они всей компанией пить пиво в соседнее заведение под названием «Яма». Там вдоль стен тянулись столы-полки, так что приходилось сидеть лицом к стене, искарябанной похабными надписями, среди которых были перлы и его авторства. Игорёк гордился двумя своими автографами: «Лучше перебздеть, чем недобздеть», и «Талант можно пропить, гениальность — никогда!» Они же все были гении! И все девушки были их. И все деньги были их, и сами плыли в руки. Отлабал на свадьбе — получай, Моцарт, свой полтинник. Сказка!

На четвёртом курсе зачем-то женился. Через полгода зачем-то развёлся. Развёлся, вздохнул облегчённо и решил больше не искушать судьбу женитьбой. Воля — она дороже. Долго старался поддерживать приятельские отношения с бывшей супружницей, можно сказать, из кожи лез. «Мы же цивилизованные люди», — думал он, и ему казалось, что остальные тоже думают так и одобряют. Как выяснилось — не все.

Положила на него глаз подруга бывшей «половинки». Хорошая вроде бы девочка. В каком-то министерстве бумажки перекладывала и поэтому считала, что всё про жизнь знает. Как-то раз спросила: «А чего ты за своей бывшей бегаешь?» «Ну, мы же цивилизованные люди», — ответил Игорёк и тут же получил затрещину: разговор происходил в постели.

А ещё был у него приятель, тёзка, тоже Игорь. Ювелир. В школе за одной партой сидели, и частенько тот у Игорька списывал. Общие интересы, увлечения. Организовали в школе рок-группу «Ритм», — это дубовое название подсказала завуч по учебно-воспитательной работе, заверив, что никакого западного названия не допустит. Приятная в чём-то была женщина, но стерва. В рок-группах тёзка разбирался лучше Игорька, потому что его папик, поляк с родственниками в Польше, привозил оттуда новейшую «фанеру». А тёзка толкал «налево», что за пятьдесят рублей, а что и за сто. Любимые «флойды» шли как раз по стольнику. А ещё тёзка размножал всё это на бобины и тоже имел твёрдый профит. У него был крутой бобинник, «Акай», трёхмоторный, с реверсом и тремя же головками; кто ещё помнит, что это такое — тот прослезится. Пять тысяч стоила такая машина, по цене нового «Москвича». Блин, были же радости жизни! И почему так устроено, что человек должен становиться взрослым, искать чего-то, а найдя, не знать — приобрёл или потерял. Тоска.

Тёзка погиб в Афганистане. Нелепо, в последний год войны. И попал он туда нелепо. Вроде бы успешно откупался от армии, и вдруг вышла ссора с любовницей военкома, тёзка же не знал, чья она любовница. Из-за какой-то побрякушки, подробности для Игорька остались неизвестны. То ли не так сделал, то ли обжулил, вместо бриллиантов поставил в сережки фианиты — в общем, освободил тёзка свой организм в оговоренный завхозом-Теодорихом срок.

А как боялся Игорёк загреметь в армию! Какой животный страх. Чего он только не делал, как только не «косил». И в дурдоме лежал. И в инфекционной больнице. Когда погиб тёзка, подумалось, что тот погиб вместо него. Ходил чумной, переживал, всё дружбан снился, почему-то с бас-гитарой, на которой играл в школьной рок-группе. Но потом Игорёк всё-же выправил «белый билет» — не обошлось без помощи бабушки — и успокоился.

Вот как заставить себя не бояться? Как? Эти двое — ничего ведь не боятся. К чёрту в пекло лезут. Может, и он полез, чтобы убить страх, впрочем, кажется, он об этом уже думал, да что с того?

Ну не будет он бояться, дальше что? Что ему надо от бессмертия-то?

Хорошие вопросы приходят в голову ночью посреди пустыни. Выйти бы из машины и обратиться к небесам…

А в ответ явится какой-нибудь Теодорих, Второй или Третий-Десятый, ангел смерти в образе завхоза. И скажет: «Мы там, а ты здесь. Сам так захотел. Ни к чему теперь на небо засматриваться». Похоже, отрезанный ломоть ты, Игорёк. И не с людьми, и не с этими долбанными правителями Вселеной.

Эх, убить бы какого-нибудь, американца там, что ли. Чего это они наглеют, суки? И вообще…

Игорёк покрутил пустую банку, опустил стекло, — ворвался неожиданно холодный ветер, — и вышвырнул в «марсианское» пространство.

— Нервничаем? — осведомился Володя.