Робин Скотт

КОРОТКОЕ ЗАМЫКАНИЕ

— Ну, парень, ты действительно мастак, — сказал Махас, очищая себе место среди обрезков хлеба, сыра и помидоров, кусков проволоки и различного электронного барахла, которое, словно море, бурлило, и пенилось в подвальной мастерской, снимаемой им и Хейери Первым. Махас высоко ценил работу Хейери не только по чисто эстетическим соображениям; он, как коммерческий директор их фирмы, добывал средства пропитания на двоих случайной продажей опытных изделий, которые Хейери Первый создавал в ходе своих «фундаментальных исследований».

— Ну как? — спросил Хейери Первый, не отрывая взгляда от дымящегося паяльника.

— Потрясно!

Хейери Первый выбрал шестнадцатидюймовый кусок ярко желтого провода двенадцатого калибра с поливиниловой изоляцией на шестьсот вольт и припаял его к коричневой клемме списанного зенитного прицела перехватчика спутников со счетно-решающим устройством типа «Марк-1 V». Немного выждав, пока серебристый блеск расплавленного припоя не потускнел и олово не затвердело, он подергал провод, свернул его спиралью и подтянул свободный конец к седьмой ножке на цоколе электронной лампы 117L7, болтающейся вверх тормашками на старом перевернутом «Моторолле», Провод пришелся как раз впору, и Хейери прихватил его паяльником.

— Ну, на выставке все рты разинут, — заметил Махас. — Я хочу сказать, что теперь у нас будет куча денег, Хейери.

Но Хейери Первый ничего не ответил. Его безразличие не было наигранным. Он жил только своей работой и разделял радость Махаса при удачной продаже лишь тогда, когда испытывал недостаток в сырье.

— Вот моя работа, — заметил он, выстраивая в ряд двухсотмикрофарадные конденсаторы и подгибая выводные концы к ушкам клеммной гребенки «Дженерал телефон». — Я хочу сказать — вот мое дело. Каждый должен делать свое дело, не важно какое. Разинут рты — хорошо, не разинут — тоже неплохо, — произнес Хейери необычайно длинную для него речь.

Махас, гордившийся собственной практической сметкой, неодобрительно покачал головой, подчеркнуто выказывая свое презрение.

— Что с тобой говорить, балда ты этакий, — сказал он. — Занимайся своим делом, но ради бога оставь эту штуку как она есть. Такую я продам в один момент. Недели не пройдет, как она с выставки попадет прямо в апартаменты какого-нибудь богача. Эти шикарные парни — декораторы интерьеров — в лепешку расшибутся, чтоб ее заполучить, вот увидишь.

Хейери Первый равнодушно пожал плечами и углубился в работу. Он на скорую руку приварил два перевернутых трехдюймовых параболических рефлектора к круглому серому шасси какого-то опытного прибора военно-морской акустической лаборатории, который попал в утиль после того, как обошелся налогоплательщикам в полмиллиона долларов. Затем Хейери отступил назад, чтобы взглянуть па плоды своих трудов, и ударом молотка сбил один из рефлекторов. Вместе они производили чересчур сильное впечатление, торча, словно женские груди, и нарушали общую картину, что было явно ни к чему.

Весь агрегат возвышался почти па семь футов. Механический каркас состоял из серых, эмалированных, сделанных под муар стоек фирмы «Бад», которые едва виднелись сквозь толстый слой кабелей и проводов яркой окраски, деталей, выдранных из тысяч различных устройств, которые покупались оптом у Джейка в магазине списанного военного оборудования на Сорок пятой улице.

Хейери Первый даже отдаленно не представлял, каково было первоначальное назначение используемого им радиоэлектронного барахла. Но стоило оно дешево, как раз в пределах той сметы, которую выделял ему Махас, после того как расплачивался с домовладельцем, бакалейщиком и мясником.

Хейери Первый всегда приходил в восторг от ярких красок, блеска медных и латунных деталей, атласной глади поливиниловых проводов и трубок из пластика, от плавных изгибов высокочастотных волноводов, причудливых, экзотических очертаний длинных тонких рубиновых стержней, оплавленных стеклом; от круглых, квадратных, шестигранных алюминиевых кожухов; маленьких цилиндров с нанесенными на них цветными полосками или точками; штепсельных разъемов с множеством штырей и гнезд — если он достаточно долго подбирал эти разъемы, они плотно входили друг в друга, образовывая сложнейшие соединения. Среди барахла валялись стеклянные трубки с маленькими металлическими моделями сказочных стран, старинные латунные шкалы с красивой, отделанной под орех облицовкой, на которых было написано «Рио», «Париж», «Берлин», «КБ», «СВ» и «ДВ».

Были тут и предметы в форме блюда, которые, если их толкнуть, медленно поворачивались туда-сюда на карданных подвесах; и квадратные трубопроводы отвернешь кран, и они тут же начнут извергать квадратные струи воды; и какие-то черные приземистые тяжелые устройства, напоминавшие катки — они сами просились в руки; и линзы — в них виднелась призматическая чернота; и целые мили провода, оголенного, блестящего провода, провода изолированного зеленого, черного, белого, красного, розового, пурпурного, желтого, коричневого, голубого; провода, окрашенного цветными полосами или в цветной горошек; провода двойного, тройного, многожильного, скрученного так, словно на одном его конце земной шар стоял неподвижно, а на другом Вселенная повернулась раз десять.

И вся эта Ф-образная конструкция сверкала мириадами крошечных паек, фосфоресцирующих, словно светлячки в тропиках.

Когда Хейери Первый задумал создать эту конструкцию, он, полный благоговейного трепета, приступил к работе: принял ванну, стащил где-то чистую рубашку и две недели проработал на электронном заводе фирмы «Сильвания» в Лонг-Айленде. Там его научили работать с паяльником, действовать отверткой и гаечным ключом.

И он паял, завертывал болты, затягивал гайки. Любая деталь, которую можно было привернуть к другой, была привернута. Ко всем клеммам подходили провода, а так как последних было больше, чем первых, то места паек виднелись прямо на крепежных стойках, на волноводах, каркасах оптических устройств и рефлекторах.

Ни одного свободного конца не оставалось, каждый куда-то вел, кроме двух. Двух толстых черных кабелей.

Махас и Хейери Первый в восхищении отступили назад.

— Ну, скажу я, старина, вот это да! Сила! Хейери Первый кивнул головой. Он тоже так считал, если бы не эти два кабеля.

— Тут вот два конца болтаются. Их не к чему присоединить. Никак не могу взять в толк, откуда…

Махас ущипнул себя за маленькую, клинышком, бородку и сказал:

— Почему бы тебе не вытащить их совсем? Хейери затряс головой.

— Черт возьми, я не знаю, откуда они идут, А начнешь копаться, так все дело испортишь.

— Броська ты их тогда! Не лезь в это дело! Потом вспомнишь. Есть из-за чего ломать голову.

Но Хейери Первый никак не мог успокоиться. Он во всем любил завершенность, поэтому свободные, праздноболтающиеся концы не давали ему покоя.

— У меня от них прямо шарики за ролики заходят, — сказал он. — Ведь сегодня днем придут эти типы с выставки, чтобы забрать нашу дорогую мамуленьку.

Опасаясь, как бы Хейери Первый второпях не испортил свой шедевр, Махас сказал:

— Хейери, успокойся. Пусть забирают. Да мы в любой момент, хоть сегодня ночью, можем забраться на выставку.

Хейери Первый, пусть и неохотно, но согласился, и когда на грузовике с подъемным краном его творение, его детище увезли на выставку, он отправился вместе с Махасом выкурить трубочку.

Решение само пришло ему в голову, когда он расположился в их скудно меблированной квартире, как раз над мастерской.

— Ура! Вспомнил! — вскричал он.

Растянувшийся на своей кровати Махас, который вот уже полчаса рассматривал обложку старого номера журнала «Ридерс Дайджест», взглянул поверх страниц на Хейери.

— Я знал, что ты разгрызешь этот орешек. В чем там дело? Растолкуй-ка мне, старик.

Из-под заднего сидения самолета «Гудзон терраплейн» модели тысяча девятьсот тридцать восьмого года, которое вместе с кроватью составляло всю меблировку их жилища, Хейери Первый выудил потрепанный шнур единственной в комнате настольной лампы.

— Да проще простого, — заявил он. Махас, чей запас слов на время иссяк, вопросительно глядел на Хейери.

— Видишь вот эти два провода, Махас? Скажи куда они идут?

— К лампе, старик. Чтобы туда попало электричество.

— Я говорю о другом конце шнура.

— А-а, усек. К штепселю… на стене. Озарение, словно солнце, поднявшееся над полями Нью-Джерси, засияло на худом лице Махаса.

— Так вот оно что! — закричал он. — Твоему агрегату не хватает штепсельной вилки! Эти два кабеля…

— Ну как, разве не здорово? — спросил Хейери Первый.

У него было такое же выражение лица, какое, видимо, было у Архимеда или человека, поймавшего под проливным дождем такси в час ленча.

Торопливо одевшись, они тем же вечером отправились па Сорок пятую улицу. Магазин радиодеталей был еще открыт, и Джейк сам встретил их у входа.

— Как дела, Хейери? Что, нужно еще мешочка два барахла? Тут как раз прибыла куча хлама из «Дженерал дайнамикс» и чуть поменьше из ЦРУ.

— Нет, — ответил Хейери Первый. — Мне сейчас нужно только одно штепсельная вилка.

— Штепсельная вилка?! Какого типа? Мы найдем любую…

— Нужна большая, силовая. Квадратная — зеленая или черная.

— А какой ток? Сколько ампер она должна выдержать?

— А кто ее знает, — пожал плечами Хейери Первый. Он никогда не задумывался над этим вопросом. — Неважно. Лишь бы она была квадратной черной или зеленой.

Джейк покопался в одной из бочек.

— Как вот эта? — спросил он, показывая массивную двухштыревую вилку. Их используют на выставках. Это на сто ампер.

— Отлично, старик, — сказал Хейери Первый. — Я ее беру.

— А тебе есть куда вставлять вилку? — спросил Джейк, стремясь продать побольше.

— Да, подбери-ка мне к ней и штепсель.

— А как насчет подключения гнезд к сети? Кабель не нужен?

Хейери Первый нерешительно посмотрел на Махаса.

— О каких еще гнездах он толкует?

Джейк вздохнул и, тщательно подбирая слова, стал говорить:

— Гнездо — это то место, куда вставляется вилка. Тебе нужен хороший силовой кабель, чтобы подключить источник тока к гнезду штепсельной розетки; когда вставишь одну половину в другую, это будет равносильно подаче потока электричества к той чертовщине, к которой она присоединена.

— Хорошо, старик, я их беру.

Джейк продал Хейери Первому штепсельную вилку вместе с розеткой и больше ста футов двухжильного кабеля четвертого калибра.

Поторговавшись, Махас расплатился с Джейком, а затем они вместе с Хейери Первым влезли в автобус и поехали на опустевшую выставку.

Сломав изрядное число кустов и отдавив друг другу руки, они ухитрились открыть отверткой окно на первом этаже. Включить свет они побоялись и в темноте ощупью пробрались в выставочный зал, где стояло детище Хейери. При тусклом свете, падающем из окон домов на Сорок второй улице, Хейери Первый принялся за дело. Махас помогал ему — зажигал одну за другой спички, а их у него всегда было в избытке.

Хейери подсоединил концы двух болтающихся кабелей к зажимам штепсельной вилки. С гнездами розетки справиться оказалось трудней, но после множества проклятий он все-таки ухитрился подключить к ним один конец стофутового кабеля, купленного у Джейка.

— А что будем делать о другим концом? — спросил Махас, зажигая сороковую спичку.

— Не знаю. Наверно, надо подсоединить его к какой-нибудь проводке.

Они внимательно осмотрели полутемный зал, но никакой проводки, кроме обычных штепсельных розеток в стене, не нашли.

Может, в подвале? — предположил Махас.

— Что ж, пойдем, посмотрим.

Они выбрались в коридор и спустились по лестнице в подвал. В одном из темных углов они увидели высокую решетчатую ограду, за которой стояло несколько больших гудящих темносерых ребристых аппаратов. На ограде висело объявление:

НЕ ТРОГАТЬ!

ВЫСОКОЕ НАПРЯЖЕНИЕ! 50 ТЫСЯЧ ВОЛЬТ! СМЕРТЕЛЬНО!

— Вольты — это электричество, так ведь, Хейери? — спросил Махас.

— Да, — ответил Хейери Первый. — На объявлении сказано, что трогать это запрещается.

— Теперь поздно отступать! — заявил Махас, человек необычайной храбрости. — Послушай, подсади меня, тогда я дотянусь до одной из тех белых штук, откуда выходят провода, а потом до другой — с обратной стороны.

Хейери, который был очень волосат и по комплекции своей напоминал гориллу, медленно кивнул головой; его нижняя губа самодовольно выпятилась вперед.

— Давай, старик.

Махас, взгромоздившись Хейери на плечи, перевесился через ограду и подключил вначале один, а потом второй провод кабеля. Он не привык работать руками да к тому же все еще находился под хмельком, поэтому потратил много времени и выслушал массу ворчливых советов Хейери, прежде чем концы кабеля оказались прочно присоединены к выходным клеммам трансформатора.

Поскольку купленный у Джейка двухжильный кабель оказался слишком коротким, чтобы его можно было протянуть вверх по лестнице и длинному коридору до выставочного зала, они протащили его сквозь подвальное окно и по стене добрались до окна, через которое они поначалу попали в здание. Кабеля хватило как раз на то, чтобы дотянуть вилку до розетки.

Было уже за полночь. Фонари на Сорок второй улице, тускло мерцавшие сквозь окна выставочного зала, освещали мудреное творение Хейери Первого желтовато-зеленым светом. Сам Хейери стоял, зажав в одной руке вилку, в другой розетку.

— Ну, давай, старик, действуй, — сказал Махас. — Я хочу посмотреть, как загорятся все эти желтые, зеленые, красные лампочки.

Но Хейери Первый колебался.

— Сейчас, Махас, мы стоим у порога неизвестности, а когда я включу нашу мамулю, то мы присоединимся к сети, охватывающей весь мир. Электричество оно идет оттуда, где сжигают уголь, чтобы получать пар и вращать генератор на Кони-Эдисон. А уголь — он получается из старого окаменевшего ствола, который вырос благодаря солнцу, а солнце, солнце — это часть звезд, и вся эта энергия там, наверху, — рукой, сжимавшей штепсельную вилку, он показал куда-то на темный потолок. — Это часть разумного мира, и мы, вероятно, устроим короткое замыкание для всей Вселенной.

Махас был потрясен, но не сдавался.

— Давай, старик, втыкай! Я понимаю, ты, брат, прав, но страсть хочется посмотреть, как все эти лампочки будут горсть!

Хейери Первый глубоко вздохнул и вставил два латунных штыря штепсельной вилки в гнезда розетки.

Появилась толстая голубая искра. Из пятидесятикиловольтного трансформатора, стоявшего в подвале, электричество потекло через штепсельный разъем в агрегат Хейери Первого.

В электропроводных цепях возникли перегрузки, и цепи преобразовались в свою противоположность. Магнитные поля, резко насытившись, вызвали магнитный гистерезис. Частоты сдвинулись, подверглись детектированию, создавая биения на непонятных атональных гармониках. Электрооптические приборы загорелись и сфокусировались. Электромеханические устройства начали вращаться в разные стороны и переформировываться. Тарельчатые антенны повернулись и застыли в фиксированном положении. Во взаимодействие вступили поля. Что-то такое, что не было ни электрическим, ни магнитным, ни механическим или оптическим, хотя и обладало всеми их свойствами, вступило в самостоятельную жизнь и установило такую связь с миром, какой еще никогда на свете не было. Фонари на Сорок второй улице погасли. На Манхеттене также. Погас свет вдоль всего восточного побережья, вплоть до самого штата Пенсильвания. Дежурный инженер электростанции «Лассомпсьон» в Канаде воскликнул:

— Тьфу, черт! Опять началось!

Хотя больше никакой электроэнергии из черного кабеля не поступало, агрегат Хейери Первого замкнулся со всей Вселенной и теперь черпал энергию из другого источника в ином времени и пространстве. Его красные, зеленые и янтарные контрольные лампочки полыхали, словно далекие грозовые зарницы. Его тарельчатые антенны и оптические устройства качались из стороны в сторону, шарили вокруг, фокусировались. Луч чего-то — не просто света, испускаемый агрегатом, пульсировал, наполняя темный зал каким-то сиянием. Послышалось слабое завывание, словно плач об утраченных грезах и разбитых мечтах, донесся запах машинного масла, подул промозглый ветер. Луч постепенно разгорался, пока не стал нестерпимо ярким. Махас и Хейери Первый, шатаясь, отступили назад, прижались к стене возле окна и, когда жалобный вой поднялся до таких высоких нот, что перестал быть слышным, закрыли лицо руками. На мгновение наступила тишина, луч погас. Тотчас раздался звон маленького колокольчика.

Махас был человек храбрый, он первым опустил руки и огляделся по сторонам.

— Эге, — тихо сказал он. — Взгляни-ка на эту штуку! Хейери Первый выглянул из-под руки. Перед его агрегатом, который теперь как-то безжизненно покосился, стояло Нечто двенадцати футов ростом. Оно смутно напоминало человека и было каким-то угловатым, словно выполненная кубистами статуя. Сделано оно было из некоего блестящего, люмннесцирующего металла, пластика и из чего-то еще. На его огромной квадратной груди виднелась освещенная панель, на которой, быстро сменяя друг друга, горели некие странные письмена, а из маленького зарешеченного отверстия в огромной, причудливой формы голове исходило непонятное ворчание.

Некоторое время Махас стоял, раскрыв рот от удивления, а затем обратился к Хейери Первому:

— Вот так чудо! Прямо настоящее чудо, Хейерп! Хейери застенчиво пожал плечами.

— Моя работа, — сказал он.

Параболический протуберанец качнулся в их сторону и проглотил сказанное.

На огромной груди чудища замелькали огненные письмена и, ярко вспыхнув, образовали знакомые словосочетания;

ЯЗЫКОВЫЙ ЦИКЛ

ЯЗЫК ОПОЗНАТЬ

УСТНАЯ ПРОВЕРКА

Из динамика вместо ворчания послышался мелодичный женский голос: