Пусть мне тысячу раз скажут, что эгоизм всегда перетягивает и хотению противиться бесполезно. Что же касается того, чтобы сойтись с нею, то это невозможно, между прочим, и потому что она без толпы жить не может, а я толпы терпеть не могу, да к тому же с летами и усилившимся до болезненности нравственным анализом потерял способность бездумно сходиться с кем бы то ни было.

Если бы даже женщина тронула меня красотой, то я на пару дней, может, и раздражился нервами, а потом бы соскучился враз и бежал бы прочь. С другой стороны, я успел почувствовать, что она кокетлива, и я бы с удовольствием встречался бы с ней время от времени и в хорошую погоду бывал бы даже болтлив. А уж она бы приняла мою болтливость за ум или же за какой-то особый продукт ума и вскоре бы привязалась ко мне. Или же к размерам моего кошелька, который после сорока и является главным мужским причинным местом для большинства красоток, особенно разумных.

Да-да, я прав: в ней нет восторженности, а если и есть, то она искусственная и надуманная. Для наивной восторженности она явно умна. Только одна жизнь в жалкой и жадной толпе и бестолковая, мелочная трата ума и внимания мешает ей сосредоточенно поверить себя и отделаться от всех общих мест, о которых сказано выше. А может, и самолюбие тоже.

Забавно, что тогда как для дарвиниста борьба за существование прекращается везде там, где существованию живого существа ничего не грозит, для меня она происходит повсюду: это первичная борьба жизни, борьба за умножение жизни, но не за жизнь!

Но вернусь к художникам, они и есть настоящие enfant terrible толпы, чувственные, физиологичные и жадные до удовольствий.

Они вступают в любовную связь с жизнью, отлично сознавая, что имеют дело с достаточно сомнительной красоткой. Когда она начинает сомневаться в своем любовнике, он нашептывает ей на ухо так тихо, что смысл слов никто не может расслышать, но все же так, что о нем можно догадаться. Это признание жизни в последней верности до гроба и вместе с тем великая тайна мира: вечный возврат всего живущего, как выражение величайшего утверждения жизни.

О, они - фальшивомонетчики, только платят не рисованными бумажками, а своими произведениями, которые тоже нередко подделки. Они и по жизни скользят поверхностно, я же рою тяжелую борозду на жизненном поле, потому что другие свойства заложены в мою натуру и в мое воспитание.

Но я тоже люблю искусство, тоже - смею сказать - понимаю его, тоже тщеславен, только к счастью чужд примитивных стремлений и некоторых грубых страстей, которых лишен по большой цельности характера, по другому воспитанию и ещё не знаю почему - по лени, вероятно, и по скромности мне во всем на роду написанной доли.

Но у меня есть упорство, потому что я обречен обычному труду давно, сыздетства, и грубо тронут был жизнью и оттого затрагиваю её глубже, пашу как запряженный вол, и не мне добывать призы и премии.

Циппельзон или его двойник очень талантлив, ему дан нежный и верный рисунок, чистый и точный колорит, но он сам насильственно ограничивает свое свободное, Богом отведенное ему пространство, тесными рамками. Летучие, быстрые порывы души он подменяет немецкой вымученностью жизнеподобия.

Пусть я покажусь темен и тяжел, даже жесток, но я имею убеждения и правила, верен им и последователен и упорен в своих намерениях, чувствах и целях. Если все в мире жизнь, или если жизнь является всеобъемлющим обрамлением, внутри которого совершаются все временные жизненные изменения, то мы вправе говорить о "вечной жизни", не имеющей ни начала, ни конца; наполняющей, правда, всякое время, но вместе с тем, по смыслу своего понятия, стоящей выше времени, так как само время существует лишь как форма жизни, и постольку сама жизнь свободна от власти времени. Она образует в равной мере вневременную форму и временное содержание. Впрочем, довольно об этом, все мы умрем, и будем смердеть после смерти. Прах и тлен, и ложь все земное!

11

В мастерскую входят Валентин Шнюкас и небезызвестная Оленька. Дама в трауре, а её спутник облачен в элегантный костюм, впрочем, нейтрального "мышиного" цвета. Их вполне по-хозяйски приветствовал полупоклоном толстячок. Явно ожидая разъяснений.

Здравствуйте, уважаемый. Вот вы и добились желаемого, - вернули свою собственность, свою недвижимость. Довольны? - вопросил вновь пришедший.

Не понимаю вас, сударь. Что вы имеете в виду?

Отлично вы все понимаете. Замучили своими визитами гения, а сейчас притворяетесь несмышленышем. Может, ещё скажете, что терзаетесь угрызениями совести?

Именно так. Я безутешен, утратив своего лучшего друга. Сколько времени я позволял ему развивать свой талант, жить чуть ли не бесплатно. Да и действительно бесплатно. Он же не платил мне многие месяцы.

И вы простили Циппельзону его долг?

Совершенно простил. Тем более что он оставил меня своим наследником.

И вы приняли наследство со всеми последующими обязательствами?

Что вы имеете в виду? Последняя воля человека, особенно такого человека, подлинного гения, для меня особенно священна.

Какой вы, однако, моралист. Не ожидал. Право, не ожидал эдакого сострадания.

Ну, что вы. Как, кстати, вас величать? Вы ведь лучший друг покойного и возможно даже его лучший ученик?

Я-то... А вы, видимо, уже не помните, что я вам говорил?

Конечно, конечно. У нас вышел маленький спор. Какая-то неувязка. У меня были определенные финансовые трудности. Но сейчас... Когда господин Циппельзон не только полностью возместил мне свой моральный и денежный долг, но и вознаградил мое терпение, воздав мне сторицей... Нет, у меня сегодня нет к нему никаких претензий. И соответственно к вам тоже. Более того, я готов сейчас предложить вам мастерскую маэстро, вернее, свою мастерскую в пользование совершенно на тех же условиях.

Что вы говорите? Как же вы получили свои деньги?

Но я же ясно объяснил: господин Циппельзон оставил мне в наследство все свое движимое и недвижимое имущество. Я уже продал все его картины и сейчас вполне удовлетворен... Но что это за стук? Входите же. Открыто.

Входит почтальон. Он протягивает телеграмму и спрашивает:

- Могу ли я видеть господина Циппельзона?

Нет, он умер.

Странно. Вот же телеграмма на его имя, в которой указано, что умер его дядя Сагалович, все свое наследство оставивший Баруху Израилевичу Циппельзону, а в случае его ненахождения в течение трех дней права на наследование передаются некоему Анатолию Антоновичу Ненашеву, другу и сподвижнику господина Циппельзона.

Валентин Шнюкас беспардонно берет телеграммный бланк и расписывается в тетради почтальона.

Вы нашли адресата.

Почтальон безропотно уходит.

Засурский растерянно размышляет вслух:

Интересно... Однако, и ребусы подбрасывает жизнь...

Шнюкас шепчет спутнице:

Вот, Оленька, и конец нашим мучениям. Циппельзон далеко, а Ненашев-то очень даже жив-здоров, и я готов собственноручно принять наследство богатого дядюшки.

Засурский продолжает свои размышления вслух:

Надо же... Деньги идут к деньгам. Опять же мне повезло. Ведь это же я наследник Циппельзона.

Оленька с испугом обращается к спутнику:

Но как же так? Анатолий, что же делать? Ведь это ты наследник.

Засурский, занятый собственными чувствами и плохо расслышавший женские восклицания, переспрашивает:

Кто наследник? И как же вас зовут - Анатолий или Валентин?

Помрачневший художник отрицательно качает головой и говорит неизвестно кому (Засурскому, Оленьке или самому себе):

Валентин. Вот тебе, батенька, и Валентинов день.

12

Как мне понять этот сумасшедший мир, если я не могу до сих пор разобраться в самом себе. Все мои потуги на гениальность, все претензии на лидерство постоянно лопались как мыльные пузыри. Мания величия на деле встречала только отказы и опровержения. Кругом суетились очевидные недоумки, но они почему-то гораздо лучше устраивались в жизни.

Большую часть жизни отдал я искусству, но мое бракосочетание со славой так и не состоялось. Живу холостяком.

Меня выхолостило пренебрежение толпы.

Стоит выйти на улицу, как я понимаю, что плохо одет, некрасив, глуп, неуклюж, медлителен, несуразен, бледен, одышлив, излишне суетлив, щеки пылают румянцем, синюшный нос, глаза впалые или же наоборот излишне выпуклые, лыс.

Все встречные меня знать не хотят или заранее ненавидят. Особенно прелестные девушки, модно одетые и пахнущие дорогими духами. Они судачат, часто смеются, и я понимаю, что именно я - причина их смеха и негодования.

А я вечно одинок и лишен даже надежды на счастье и взаимность. Все мое существо восстает против такой несправедливости: "Как же так! Что за несправедливость! Ведь только я могу с закрытыми глазами из одной точки очертить несколько концентрических кругов. Только я умею точными и легкими шрихами обозначить портретное сходство.

Кроликов и Калькевич неоднократно вопияли против ихнего карикатуризирования. Почему же критики-мафиози, чье отличие только в иной группе крови не хотят признавать мое величие? Нет, нет и нет! Но ведь я хочу столь немного - всего-навсего истины, хочу быть великим".

Работая над картиной "Исцеление Мидаса", я перечитал греческие мифы. Мидас, сын Гордия, царь Фригии, славился своим богатством. Однажды он захватил спутника Диониса Силена, подмешав вино в воду источника, из которого тот пил. За освобождение Силена Дионис пообещал Мидасу исполнить любое его желание. Мидас пожелал, чтобы всё, к чему он прикоснется, превращалось в золото. Но в золото обратилась и пища; поэтому, чтобы не умереть с голоду, Мидас взмолился богу о снятии чар. Дионис сжалился, велел несчастному искупаться в источнике Пактол, который стал золотоносным, а Мидас избавился от опасного дара. Позже Мидас ввязался судить музыкальное состязание между Аполлоном и Паном, присудив победу последнему. Аполлон в отместку наградил Мидаса ослиными ушами, которые царю приходилось прятать под фригийской шапочкой. Его цирюльник увидел уши и, мучаясь тайной, шепнул свое признание ("У царя Мидаса ослиные уши!") в ямку, вырытую в земле. Но на этом месте вырос тростник, прошелестевший ужасную тайну всему свету. Об этом рассказал Овидий в "Метаморфозах". Опасные параллели.

У меня - тоже великая душа, и она нуждается в общественном признании. Всю жизнь я бросил ей под ноги. Постарался сделать надежным постаментом и просчитался. Думая так, я раздуваю грудь, приподнимаю плечи, становлюсь на цыпочки.

Почему это коротышка Кроликов получил еврейскую премию за жалкую композицию из гипса, а моя явно бессмертная бронза не удостоилась даже почетной грамоты?

Ну, ничего, я ещё поквитаюсь. Через полвека моих псевдо-друзей будут знать только по моим инвективам. Крашеная хной или индиго тонзура Кроликова будет содрогаться от плевков моих будущих поклонников.

Я буду истово трудиться столько, сколько позволит Господь, и стану известнейшим, стану величайшим.

13

Преотвратно я себя чувствую. Попался в собственную западню. Заимел документы мертвеца, думал, что обвел всех вокруг пальца, а оказалось - вот идиот - снова без гроша в кармане.

А хозяин подвальчика гребет мои же деньги лопатой. Полтора миллиона долларов от Сагаловича - его очередной куш. Ну не фарс ли наша жизнь?!

Я уже обращался в юридическую консультацию. Там на меня смотрели как на динозавра. И действительно, где найти такого олуха, чтобы отказался от собственного имени, выдавая себя сначала за коллегу, своего приятеля, потом стал жить по документам мертвеца, и вот опять начинай сначала - этот типчик хочет стать наследником миллионера.

Юристы посоветовали мне обратиться в милицию. Там легко отличат подлинные документы от ложных, проведут эксгумацию, сделают тьму умнейших анализов и - алле-гоп - все пойдет в нужную сторону как по писаному.

Вопрос в другом, как объяснить мою фальсификацию? Почему мои документы оказались у трупа, а его - у меня? Устроить явку с повинной? Так и так. Из-за ничтожного долга хозяину мастерской пришлось пожертвовать бессмертием души.

А сейчас все восвояси. Художник воскрес, и будьте любезны, гоните назад все его картины, верните ему гонорары и предоставьте наследство от дядюшки Сагаловича.

А если я что-то нарушил, миль пардон, мадам и мсье, оштрафуйте меня, приговорите к общественным работам на пятнадцать суток, но отдайте мне мои миллионы.

Почему это всегда деньги идут только к деньгам? Господа засурские всегда получают куш, а ненашевы - пшик. И все эти кроликовы и калькевичи туда же. Живые ничтожества. Даже если бы они мне рукоплескали, я бы презирал их, а они не только порицают, но и постоянно сколопендричают. Как я могу считать их себе равными, если они трусливы в жизни, низки в желаниях, примитивны в мыслях, невежественны почти во всем. А главное абсолютно неспособны понимать глубоко и рассуждать правильно. Глупые кропатели штампованных схем, они недовольны моим копированием жизни, они даже не удосужились сообразить, что помимо так называемой правды жизни, в моих картинах есть и второй, и третий план, есть мистика, есть, наконец, магия, которой я одарен по наследству от природы.

Сколько они мне подгадили за последние годы, особенно заглазно, думая, что до меня не дойдут их отзывы и подковёрные козни. Лично же я не раскаиваюсь в том, что откровенно отразил судороги и метания лже-друзей и был придирчив к их эскападам. Таким образом, я хотел всего-навсего помочь им, ибо лечение всегда болезненно и нельзя любить, не презирая.

Мир, как целое, нежизненен, но только жизнь в мире жива. Притом что жизнь, как непосредственно реальное, может только переживаться. А как непосредственная жизнь, она стоит выше всякой попытки своего познания.

14

Неужели я опять просчиталась? Опять меня кинули. Как там, у Шершеневича: "просто взять и какую-нибудь Олечку обсосать с головы до ног"... Все мужики - свиньи. Все - тупые животные, для них женщина ничем не отличается от мозговой кости. Высосать и выбросить. Поматросить и бросить.

Господи, мы все просто машины. А то, что мы считаем любовью, всего-навсего химическое извращение, перекос кислотно-щелочного баланса, гормональный комплекс.

Вспоминаю себя в 13-14, поразительный возраст, классическая весна романтических иллюзий, побуждающая немедленно раскрыть все почки нежных замыслов и неосознанных вожделений.

Еще несколько лет и вдруг неожиданный переход в длительное лето, июнь легкомысленной юности, языческий восторг чувств, порывы внезапной похоти, когда любая особь противоположного пола обладает непонятной властью над твоим телом и может в любое время владеть им и видоизменять в процессе обладания.

Почему-то принято, что только мужчины могут рассказывать о своих романах, живописать ряд разнообразных подруг, а если воспоминаниями начинает делиться женщинами, то все, кранты; сразу наклеивают ярлык: блядь, сука, сволочь, стерва, шлюха, проститутка, мымра, мегера...

Несть числа мужским определениям отставной козе, вот и барабанят они, исполненные чувства мести и неполноценности.

Конечно, и среди этих барабанщиков встречались мне восторженные и пылкие идиоты; простые здоровые самцы; умные и начитанные, страстные и свободные от предрассудков, щедрые и легкомысленные, благородные и обаятельные, жадные и нетерпеливые, лживые и коварные, спортивные, худосочные; тоже несть им числа...

И я бездумно любила их всех, одного за другим, а иногда и перетасовывая их как колоду карт. Когда-то любила душой и телом, кого-то только телом, кого-то душой; и была с каждым первозданно наивна и смела, нежна и ревнива, скупа и щедра, великодушна и коварна, аристократична и бульварно пошла, как и все женщины со своими избранниками.

Я тоже выслушивала признания то небрежно, то более внимательно, давала ласкать свои ручки и ножки, увертывала или подставляла уста, роняла платочки, роняла капризные слезки, закрывала глаза от прилива страсти или наоборот внимательно следила из-под якобы смеженных ресниц за пароксизмами страсти.

Тогда я ещё не понимала, что все мои партнеры не более чем секс-машины, озабоченные только выплеском накопленной энергии; козлы вонючие, вечно забывающие подмыться; чмо рогатое, экономящее на цветах и не выучившее даже пятка ласковых слов.

Не буду скрывать, я не только заставляла их наслаждаться и страдать, любить и мучиться приступами ревности, я сама томилась в лихорадке желаний, мучилась от тоскливой безнадежности, неуверенности, сомнений, ревности, многочасовых ожиданий и бессознательной жажды крепких объятий, когда, наконец, два человека становятся одним существом, равным своему создателю, когда-то в сердцах, разгневавшись, расщепившего свою любимую игрушку.

Шло время, и постепенно я разочаровалась в случайных связях, мне захотелось семьи, простых женских радостей; захотелось детей; вожделение распаленных самцов стало раздражать, алкоголь и сигареты уже не помогали. Я дала отставку даже немногим постоянным партнерам и обрела снова вожделенное целомудрие.

Но длительное воздержание также вредно, и я, казалось, нашла идеального мужчину в художнике, который обладал мною не только физически, но и духовно, преображая меня на своих полотнах во множество замечательных героинь. Но и он оказался не на высоте, и он оскорбил во мне вечно женственное. Лопнула очередная моя иллюзия, я снова почувствовала себя обворованной.

Карнавальные искусственные похороны показали мне всю эфемерность моей мечты. Все-таки любой мужчина, прежде всего - вор, паразит, эксплуататор. Сексплуататор. Художник от слова "худо". Что ж, я отплачу ему тем же. Он не дождется от меня слова сочувствия. Я не выступлю в его защиту. Пусть он испытает те же страдания, что и я. Может быть только тогда, в итоге, мы и будем квиты.

И я с чистой совестью продолжу свои поиски и изыскания.

15

Неожиданная смена декораций.

В кабинете начальника паспортного отдела сидят двое. Сам господин начальник, упитанный крепыш в форме, постоянно обтирающий лысину несвежим носовым платком, время от времени туда же сморкающийся, и следователь, молодой человек в цивильном костюмчике с плакатным выражением трудового задора и социального оптимизма, которые в нынешние времена обычно появляются после вливания вместительной клизмы "зеленых".

На столе между ними бутылка "Гжелки", два стакана с остатками "горячительного" и нехитрая закуска: бутерброды с колбасой и сыром, жареный арахис и чипсы.

Следователь, пафосно прижав руку к пиджаку в районе сердца, убеждает собеседника:

Дорогой товарищ майор, я совершенно с тобой не согласен, даже исходя из "Логики чистого разума" Канта. И не отмахивайся. Пусть ты не читал эту книгу книг, но пойти ты, чудак-человек, придавать хоть какое-то значение роли милиции в сфере влияния на преступность - полная нелепость. По крайней мере, заблуждение.

Вспомни хотя бы начало мира. Ведь Адам был чист, пока был стерилен. Стоило появиться даме, как сразу же возникло понятие греха. А уж когда число людей удвоилось, немедленно произошло преступление. Хотя и первые двое п р е с т у п и л и Божий запрет.

Я не математик, но гарантирую, что имеется чисто квадратная степень зависимости числа преступлений от увеличения населения. Надо бы людишек-то подсократить.

Хоть и жаль, что россиян становится меньше аж на миллион особей в год, но зато какая это профилактика возможных преступлений. Вымирают-то в основном бомжи, деклассированные элементы, а верхушка за их счет процентно только увеличивается. Надо бы ещё соответствующие законы принять...

Впрочем, не в законах суть, законы нужны для соответствующего наказания, а не для профилактики преступлений.

Конечно, ты прав, пусть сам я об этом не размышляю, но жизнь вносит свои коррективы, и я полагаю, что и в нашем случае...

А что же говорить об обычае кровной мести или о дуэли, например? Ведь и то и другое освящено веками бытования среди весьма образованных народов. Ведь времена Возрождения и Просвещения хранили в мужчинах рыцарский дух. Что ж, что населения было куда меньше, чем сегодня; тем более для убавления зла в человечестве неплохо бы возродить смывание оскорбления кровью.

Сегодня сколько ни называй собеседника (к тебе, друг, это не относится, равно как и ко мне, самому) козлом или идиотом, он даже не почешется. Понятие чести утрачено, а нужно, просто необходимо его возобновить.

Наверное, как иначе. За козла следует отвечать. Чисто конкретно. По понятиям. Однако в факт убийства я поверить пока не могу, а вдруг это самооговор больного человека?..