Что ж, не страшно, ведь живой жизни всегда противостоит "отжитая" жизнь. Важно то, что сама жизнь производит смерть и таким образом становится звеном, сопрягающим смерть с жизнью. Только живое умирает, и только умершее является в собственном смысле мертвым.

Я словно Сизиф то и дело вкатываю камень своего желания, стискивая зубы и напружив жилы. Камень скатывается и вместо отдыха, вместо разрядки, снова и снова приходится трудиться, чтобы опять проиграть и начать сначала.

Примечательно, что живые существа сами создают свои обиталища, то есть нежизненные твердые оболочки. Потому-то змеи и сбрасывают кожу. Животное, которое не может переменить кожу, погибает. В отмерших останках следует видеть лишь инородные тела, мешающие жизни. Надо отбрасывать их, и, переходя через них, заботиться о том, чтобы жизнь всегда оставалась живой в своем возрастающем движении.

Почти физическая боль в груди, сердце хочет выпрыгнуть из клетки и свободно заскакать по пересеченной местности, заросшей клевером или одуванчиками.

7

Прошло несколько дней. Я пребывал как бы в анабиозе. Набирал на компьютере старые дневниковые записи. Вспоминал давние идеи. Однако кисть в руки не брал, к холстам не притрагивался. На телефонные и дверные звонки не отвечал.

Наконец, как-то под вечер помимо назойливой трели звонка раздался сильный стук в дверь. Я взглянул в дверной "глазок" и сквозь испещренное царапинами и трещинами оконце увидел Оленьку.

Отпер все три замка, откинул дверную цепочку и впустил посетительницу. Она была вся в черном.

Привет, - постарался я придать лицу нежное выражение.

Здравствуй, здравствуй, чудо-юдо! Впрочем, не чудо, а чудище, чудовище-юдовище. Что это за телеграмму ты мне прислал?

А что такое? Вполне нормальная цидуля.

Не цидуля, а це дуля. Фига с маком. Ты - что, меня решил в гроб вогнать?

Ну, так уж и в гроб?

Вот, прочти, пожалуйста. - И Оля протянула мне потрепанную бумажку.

Пришлось через силу взять протянутый клочок и, вглядевшись в наклеенные полоски, произнести:

"ПОХОРОНЫ БОРИСА ИЗРАИЛЕВИЧА ПЯТНИЦУ ПРОШУ ЧЕТВЕРГ ПРИБЫТЬ РЕШЕНИЯ НАСЛЕДСТВА БУДЬ ОБЯЗАТЕЛЬНО ТРАУРЕ ВАЛЕНТИН ШНЮКАС". Текст как текст. Что тебя не устраивает?

Какие похороны? Какой Борис Израилевич? Ведь он же эмигрировал. Кто такой Шнюкас?

Шнюкас - это я. И не делай изумленных глаз. Я тебе все объясню. По порядку. Похороны - как положено - Циппельзона. А траур, кстати, тебе к лицу.

Едва нашла черное платье. Пришлось его позаимствовать у подруги. Да ещё потратилась на шляпку и колготки. С тебя, кстати, возмещение за такую дурацкую шутку. Но кто все-таки умер?

Умер Борис Израилевич. То есть, собственно, умер я. Меня и будешь хоронить. Завтра появится объявление в газетах, мол, с прискорбием сообщаем, что в приступе черной хандры ушел из жизни замечательный, подававший большие надежды художник Борис Израилевич Циппельзон.

И что?

Ничего. Завтра в десять утра попрошу сопроводить меня в районный морг. Машина уже заказана. В полдень назначена кремация. Состоится последнее прощание с друзьями.

Ничего не понимаю. Если кремируют Циппельзона, то при чем здесь ты?

А я и есть кремируемый Циппельзон. Ты забыла, что по условию субарендного договора я должен был выдавать себя за подлинного обитателя мастерской. Милейший Барух даже оставил мне несколько своих старых документов, например, членский билет МОСХа, библиотечные билеты, пропуски в ЦДЛ и Дом кино. Мне осталось только переклеить фотографии да дорисовать ободки печатей.

Нет, ты сводишь меня с ума, Анатолий! Ладно, ты - уже Барух, и ты умер, но ведь ты - определенно живой и сейчас передо мной...

Совершенно точно, я - Барух, и я умер три дня тому назад. Утопился в Москве-реке. В приступе черной меланхолии. А родился новый человек. Вот он перед тобой и зовут его Валентин Шнюкас. Не ахти какая благозвучная фамилия, но у меня, увы, не было выбора.

Какого выбора? Ничего не понимаю.

Хорошо. Выслушай меня внимательно. Повторяться не буду.

Господи, голова идет кругом. Но я - вся - внимание.

Борис Израилевич Циппельзон задолжал очень многим и, прежде всего хозяину этого подвала. Расквитаться он может, увы, только своей смертью. Только его смерть спишет навсегда его долги. Более того, он оказался честным человеком и придумал, как уже из могилы заплатить по всем счетам. Он оставил завещание, которое должно быть выполнено безукоризненно.

И что он завещал мне, своей давней приятельнице?

Что он мог завещать кроме долгов! Нет, он тебя пощадил и завещал злополучное счастье платить по счетам... Кому бы ты думала?

Своему двоюродному дяде из Липецка, состоятельному преуспевающему стоматологу Лазарю Соломоновичу Сагаловичу.

Что ж, это тоже неплохая идея. Но у него, видимо, из мести родился удивительный план.

И кого же он осчастливил? Не тяни.

Хозяина этого подвальчика, господина Засурского. Кесарево - кесарю. Кесарево сечение. Ну, разве не лихо! Сделать кесарево сечение его тугому бумажнику. Пусть покорчится в родовых муках, мил человек.

Любопытно. А что потом?

Составив в трезвом уме и здравой памяти завещание, я заверил его у нотариуса и вот уже несколько дней кряду пропадал в морге. На очередные занятые в долг деньги я повседневно поил сторожа морга, который на мое везенье оказался настолько спитой личностью, что выпадал в осадок с полстакана водки. Так что парочки бутылок нам хватало не только на день, но и на всю ночь.

И что?

Я искал подходящего по возрасту утопленника или жертву ДТП, или самоубийцу другой категории. И никак не везло. У всех покойников были родные, все были строго задокументированы. Наконец, два дня назад я оказался у телефона, когда неизвестные доброхоты попросили забрать тело утопленника из соседнего пруда. Я оказался на месте раньше милиции и "скорой". Пруд этот - просто лужа, и как только Шнюкас сумел там захлебнуться, просто фантастика! Надо же было так назюзюкаться. Обнаружившие труп тетки были так напуганы, что не притронулись к нему. А я сумел не только незаметно вытащить бумажник, но и всунуть в карманы куртки все имеющиеся в наличии документы Циппельзона с моими фотографиями. А так как карманы были ещё полны воды, то за прошедшие полчаса до приезда официальных лиц печати и фотографии хорошо вылиняли; так что в морге сейчас находится именно Борис Израилевич Циппельзон, а у меня появились возможности выкрутиться из пиковой ситуации. Я аккуратно просушил паспорт и военный билет Шнюкаса, чуть-чуть подправил, вклеил свои фото, и вот уже воскресший Валентин Шнюкас начинает новую жизнь.

Господи, как же мне страшно! Как я буду после всего того, что сейчас услышала, отдаваться тебе? Мне же будет казаться, что я сожительствую с покойником.

Ничего, ничего, спокойненько. Ты привыкнешь к новой роли чуть ли не вдовы гения. На кремации я кое-что расскажу собравшимся. Они поймут, какого титана потеряли.

И ты не шутишь?

Нисколько.

А если на похороны приедет твой дядя?

При чем тут мой дядя? Хороним же мы Циппельзона, а он - настоящий далеко. И родственников у него здесь нет. Важно совсем другое: перед тобой стоит Валентин Шнюкас. Такой вот Валентинов день! Важно, чтобы у него не оказалось чересчур много родственников и знакомых. Будем надеяться, что путаница с тезками и однофамильцами приучила всех к возможным совпадениям.

Хорошо. Если ты так настаиваешь, я буду называть тебя Валентином. Впрочем, может быть ещё не поздно отказаться от этого? Почему-то я боюсь... Валентин, давай вернем все назад. Одновалентно.

Уже поздно. Я жду тебя завтра. У меня ещё много дел.

И на этих словах мы расстались, траурная Оленька отправилась восвояси, а я присел к столу обдумать дальнейшие свои действия и постараться выжать по возможности выгоду из своего незавидного положения.

8

Господи, как же я устала! Неужели я ошиблась и в своих расчетах, и в своих мечтах? Куда повлекло моего гения? Он ни разу даже не прикоснулся ко мне. Не посмотрел в глаза. Не сказал ни одного ласкового слова. Один воздух вибрировал вокруг нас, словно незримый змей, овевая жаром, сжимая горячими живыми кольцами.

Мне казалось, что вот-вот вспыхнет в нем слепое мужское желание, и он уткнется лицом в мое плечо, как делал это неоднократно, и стискивая зубы, играя желваками, начнет вколачивать свое тело в мое. Но нет. Как только я ни поворачивалась к нему в выгодном свете, как ни принимала обольстительные позы, провокация не удалась.

Порой мне казалось, что сейчас, вот-вот схватит он меня жадным свирепым объятием, закружит в диком танце над пропастью неразрешимых проблем, и вспыхнут в глазах радужные пятна, волшебное семицветие словно надежный мост перенесет нас далеко-далеко, где нет ни гениальных набросков, ни жадных хозяев жизни, ни Циппельзонов, ни Шнюкасов.

Господи, как же я хочу просто-напросто закинуть ему руки на шею, связать губы узлом и, закрыв от счастья глаза, броситься в греховную бездну.

Вместо этого я выдавливала какие-то глупые слова сострадания и участия, пообещала участвовать в жутком маскараде совершенно чужих похорон, и так ничего не сказала о самом главном.

Какой-то картонный, слипшийся, как прокисшее тесто, воздух едва вдавливался в мою ослабевшую грудь.

Неужели мужчина, неоднократно бравший меня в пароксизме страсти, не понимает, что я не вещь, не манекен, что у меня горят жаром щеки, что пульсирует жилка на виске, что волосы разлетелись в стороны, словно наэлектризованные...

Как Сизиф я вкатывала и вкатывала незримый камень на огромную гору, и снова этот камень летел в бездонную бездну. Мне приходилось начинать свой труд снова и снова. И снова бессмысленно.

Незримые молнии летали между нами, грохотали беззвучные громы. Наконец все во мне закружилось, завертелось, вытянулось, словно гигантское веретено и раскололо мир на части. Треснуло небо, и распалась земля.

Мне пришлось уйти восвояси.

9

Снова копошение у двери подвальчика. Господин Засурский, поковырявшись ключом в замке, открыл железную дверь и сверхвежливо пропустил вперед себя хорошо упитанного человечка, одетого в смокинг. Тот, наклонив совершенно лысую голову, юрко скользнул вовнутрь.

Проходите-проходите, Юрий Насонович. Вот этот чуланчик и был мастерской гения.

Замечательно. Просто превосходно. Наконец-то можно увидеть рыночный капитализм в действии. Социализм то ли умер, то ли окуклился, и прекрасная бабочка человеческой сметки, гуманистического таланта перелетела из тени в свет. В то время как душа художника спланировала если не в Тартар, то в тартарары. Хорошо. А где же сами шедевры и кто настоящий наследник?

Кто-кто... Простите меня, господин Мясин, но я могу немедленно предъявить вам свое право наследования, заверенное по всем правилам юрисдикции.

Вообще-то меня больше волнуют другие формальности. Особенно выполнение их строго в срок. Уплатите налоги (в данном случае - на наследство) и спите спокойно. Вернее, обогащайтесь. Надо же, я не могу забыть суету в крематории, а главное - речь его приятеля. Или тот оратор был учеником покойного? Какая точность, какая живописность речи! Словно не мастер кисти вещал, а мастер мелодекламации. Но главное совсем в другом: увы, ушел из жизни великий, нет, больше того, гениальнейший мастер! Титан, сравнимый с Веласкесом или Пикассо. Гений. Часто ли мы видим гениев?! Я ведь, собственно, только что назначен министром культуры, а до того был редактором на телевидении, а подрабатывал, стыдно признаться, сторожем в краеведческом музее. Но все равно, в искусстве разбираюсь неплохо. Во всяком случае, неплохо для министра. У нас ведь все время были то химики, то ткачихи. И вот в новое рыночное общество регулятором культуры и искусства назначили вашего покорного слугу. Приходится, знаете, на ходу перестраиваться и переучиваться. Иначе, зачем меня включили в демократическое правительство. Никто ведь и не подозревает, что было всего одно свободное место, вернее, сиденье, и только у меня нашлась подходящая, так сказать, фактура. Попросту говоря, задница. И вот слышу вчера своими ушами по радио и по "ящику", что скончался великий художник. То ли постмодернист, то ли неореалист. И вот я здесь. Показывайте же шедевры.

Проходите поближе к свету. Видите этот желтый квадрат? Называется "Исцеление Мидаса".

А что это за Мидас? Ветхозаветный пророк или новая модель автомобиля? И что это за цифра по периметру? А вот ещё и какие-то значки в центре холста...

Честно говоря, не знаю.

Господи, а я понял. Это олицетворение всеобщего избирательного права в эпоху подлинной демократии. Это овеществленная свобода слова или же апология человеческой алчности. Гениально! Гениальная сверхидея. Демократия, выраженная через цифру. Через число. Этой аллегории место в самом главном музее страны. Я немедленно покупаю картину. Сколько она, кстати, стоит?

Понимаете, господин Мясин, он же был гением... И потом он не платил мне за квартиру несколько лет. Я все терпел...

Но сколько, сколько же? Я уже опаздываю в библиотеку на открытие Недели детской книги. Сколько? Кстати, вы могли бы профинансировать за счет продажи какое-нибудь наше культурное мероприятие. Нет-нет, не какой-нибудь привычный откат, я ведь не частный человек, не бизнесмен, у меня нет личной корысти. Но помочь детям или инвалидам - дело святое, не так ли?

Конечно. Наверное, сто тысяч меня бы устроило.

Рублей?

Что вы? Конечно, "зеленых". Какие рубли. Разве что за квадратный сантиметр. А тут же квадратные метры. И потом художник был метр из метров. Отнюдь не сантиметр.

Хорошо. Так и быть пятьдесят тысяч "у. е.". Но половину немедленно вернуть на особый благотворительный счет. И обязательно устроим фуршет в музее. Надо же отметить пополнение экспозиции. Кстати, не бывает ни дня, чтобы я не пополнял ту или иную экспозицию. Работаю, не покладая рук. Служу народу, понимаешь. Надо оправдывать его доверие. Только при расцвете подлинной демократии появилась возможность настоящего служения. Раньше был миллион комиссий, согласований, а сейчас берешь ответственность на себя и полный порядок. Здоровеньки булы. Банзай гезунд. Ну, я пошел. А картину сейчас же заберет шофер. Время - деньги. И моя работа - тоже деньги. Да здравствует подлинная демократия!

Человечек, похожий на министра культуры, буравчиком вывинчивается из мастерской к свету больших свершений и в дверях сталкивается с новым посетителем. Возможно, даже наступает ему на ногу.

Следующий посетитель вскрикивает и шипит с характерным акцентом. Типичный американец. И с места в карьер задает вопрос:

Сколько?

Владелец мастерской отвечает на ломаном английском:

Гутен таг. Мани-мани. Шерше ля фам.

Вы есть одноотечественник?

Увы. Нет. Всего-навсего поляк. Но я много ездил по свету. Учил языки. Постигал женщин и марки автомобилей. Американские машины лучшие, равно как и японские гейши.

Вы любите женщин?

Я люблю бизнес. Женщины - тоже бизнес.

Я хочу приобрести все картины оптом. Причем, рамы меня не интересуют. Я собираюсь оформить свой новый офис в Чикаго, и картины отлично подойдут для отделки приемной. Но где они?

Вот, пожалуйста.

Майн гот, они же разноформатные. Как же их состыковывать. Ну да ладно. Где-то отпилим, где-то наставим. Доллары вам наличными или принимаете к оплате карточки?

Конечно, кэш. Мерси, мсье.

Получив от посетителя пачку стодолларовых купюр, владелец мастерской начинает внимательно и тщательно пересчитывать задаток.

Не считайте, синьор. Фирма веников не вяжет. Кажется, так у вас говорят. А картины доставьте мне сегодня же в отель "Метрополь". Остальное получите у меня в номере. Бай-бай, дружище.

И посетитель, даже не предполагая возражения, уходит. Хозяин размышляет: "Как же, однако, все закрутилось. В самом лучшем свете. Я даже и предположить не мог... Надо разводить этих живописцев как кроликов. Хотя бы найти следующего..."

10

Уж я бы накормил этого кролика травой забвения, я бы не стал сразу снимать с него шкуру; пускай потешится, побегает по лужайке молчания, пускай вкусит меду мудрости с цветов, а уж лучше сразу пощиплет клеверу (кстати, клевер переводится с английского как умный). А я уж как-нибудь подожду, перекантуюсь; даром, что ли кое-что философическое из Канта помню, как там это: "Хотя понятие "бесконечного" представляется нашему ограниченному (т.е. конечному) разуму понятием, увы, конечным, то и бесконечность, как гипотетическая субстанция, открывающаяся категориально Бесконечному (тоже гипотетически) Разуму, не является конечной в том самом смысле, в каком наши основные понятия конечны, хотя тем не менее категории "конечность" или "бесконечность", разумеется, суть только функции нашего разума, ибо с другой стороны они существуют лишь в силу той гипотезы, какую создал наш разум в поисках границы собственного познания..."

И почему люди творческие столь отвратительны по бытовой линии? Самая мерзкая сторона характера этих самородных натурфилософов обязательно распускается центифольной розой, поливай, не поливай. Имеется, видимо, в их когнитивной структуре какой-то надрыв или нарыв, который залечить невозможно и который исподволь подтачивает нравственный организм.

И оказывается неожиданно, что мало того, что с одной стороны суровый, некрасивый, близорукий, так ещё и с другой стороны вместо того, чтобы оказаться с добрым сердцем, честным и правдивым, так наоборот снисходительно глянет на вас мурло прожженного деляги, жадного и неблагородного, как парвеню. И вот нате вам с кисточкой, немедленно находится самоотверженная женщина, которая не вдумываясь в когнитивное содержание фигуранта, готова служить ему и физически, и духовно.

Главное, я понимаю, что внимание подобной дамы дешево купить нельзя, а у прохвоста подобного и копейки за подкладкой сюртука не завалялось; опять же нельзя и скрыть от неё не только какой-нибудь уродливости, но и малейшей подлости, свинства, ведь она чует мужскую мысль при самом её первом всходе в мозгу; спинным мозгом ловит и объясняет малейший намек, по одному тону видит вперед всю музыку, чует носом всю живопись по начальному мазку; и при этом всем по-детски искренне способна увлекаться и наслаждаться самыми примитивными изъявлениями самцовой натуры, то бишь мышечным рельефом, пышностью шевелюры или плутоватым подмигиванием.

Впрочем, что это я, я же не знаю её почти вовсе. Может быть, все это, то есть разносторонность и универсальность ума, легкость и тонкость чутья, способность самоотверженно увлекаться и одновременно эгоистически наслаждаться всем, что есть ум, искусство, всякая природная особинка и мешают ей быть глубокой и сосредоточенной - а именно так и кажется при поверхностном наблюдении, как сегодня, например - но во всяком случае со всеми этими чудными качествами легче, здоровее и естественнее живется, нежели с глубокими и сосредоточенными на осознании предпосылок бытия взглядами, чувствами, а, следовательно, вместе с тем и с глубокими печалями.

Простое переживание жизни не дает познания действительной жизни. Всякое познание означает отторжение познающего от жизни, перенесение им себя в такую сферу, где нет уже больше её непосредственной реальности.

Женщины выше, чище и благороднее мужчин. Суфражистки правы. И не будь я такой старый пень, источенный насквозь червями лет и кислотой нравственного анализа, я бы благословил судьбу за случайное столкновение с подобной феминой и потянулся хотя бы к собеседничеству, если не к немедленному обладанию. К тому же чего-чего, а денег у меня хватит на роту подобных прелестниц. Только, к сожалению, я давно утратил способность наслаждаться не только такими умными, головными (как беседа с образованной женщиной), но и другими, более живыми, чисто физиологическими отрадами. Пора всяких трепетаний и потрясений, телесных и душевных, увы, давно миновала, стало быть, и мужская эгоистика не подымет даже волоска.