— Да бросьте! Вы же знаете, что его оправдают.

Коррогли кивнул.

— Вы как будто не слишком рады.

— Я просто устал.

— Это пройдет, — заявил Мервейл. — Вы разгромили меня в пух и прах. Ваша карьера обеспечена.

— Гм-м.

Мервейл протянул руку.

— Забудем о старых обидах, — сказал он. — Тем вечером вы и в самом деле переутомились. В общем, что было, то быльем поросло.

Коррогли ответил на рукопожатие и с удивлением заметил, что на лице Мервейла написано уважение. Удивление его было вызвано тем, что сам он по отношению к себе ничего подобного не испытывал; он никак не мог отделаться от размышлений о Мириэль, по-прежнему желал ее, хотя и сознавал, что она всего лишь забавлялась с ним. Дело Лемоса виделось ему этакой головоломкой, кубики которой сошлись, как положено, а картинка оказалась совершенно бессмысленной.

— Выпить не хотите? — спросил Мервейл.

— Нет.

— Да ладно вам, пойдемте. Может, в чем-то вы были и правы, но я не в претензии и обещаю вам последить за собой. Идемте, я поставлю вам стаканчик.

— Нет, — возразил Коррогли, — одним стаканчиком вы меня не ублажите.

Неудовлетворенность Коррогли исходом дела, как ни странно, не проходила. Он сомневался в невиновности Лемоса, и все, что случилось после оправдания резчика, лишь усиливало эту неудовлетворенность. Мириэль признали невменяемой, храм вместе с землей перешел в распоряжение Лемоса, который тут же продал его за умопомрачительную сумму. Храмовые здания и постройки снесли, и на их месте решено было возвести гостиницу. Лемос избавился также и от Отца камней — продал его обратно Генри Сихи с немалой для себя выгодой, поскольку теперь самоцвет считался творением Гриауля, а потому — вещью необычайной ценности. Сихи собирался выставить его в музее, где хранил множество экспонатов подобного рода. Лемос вложил большую часть столь неожиданно обретенных средств в серебряные рудники и красильни, купил себе дом на мысе Эйлерз-Пойнт, где с разрешения суда поселил под присмотром врачей Мириэль и обосновался сам. Они редко появлялись на публике, но, по слухам, Мириэль поправлялась; кроме того, молва утверждала, что отец с дочерью помирились и прекрасно ладят между собой.

Едва у него выдавался свободный часок, что бывало отнюдь не часто, поскольку от клиентов буквально не было отбоя, Коррогли занимался тем, чем в свое время пренебрег — продолжал изучать обстоятельства, так или иначе связанные со смертью Земейля. Особенных успехов он не достиг, но вот однажды, почти полтора года спустя, ему случилось беседовать с бывшим драконопоклонником. Разговор происходил на берегу моря, под утесом, на вершине которого стоял когда-то храм. Собеседник адвоката — лысоватый мужчина с по-детски простодушным выражением лица, благодаря которому никак нельзя было заподозрить, что в прошлом он принимал участие в чем-то предосудительном, заметно нервничал, и Коррогли пришлось хорошо ему заплатить, чтобы добиться откровенности. Сообщенные им сведения были в значительной мере бесполезными, и только под конец он обронил нечто, подтвердившее сомнения Коррогли.

— Мы все удивлялись, что Мириэль спуталась с Мардо, — сказал он, — и будто забыла, что сталось с ее матерью.

— Простите? — переспросил Коррогли.

— С ее матерью, Патрицией. Она приходила в храм в ту самую ночь, когда умерла.

— Что?!

— Вы разве не знали?

— Нет, я ничего об этом не слышал.

— Ну да, все постарались сохранить в тайне. Она была там всего один раз, в ночь, когда утонула.

— И что произошло?

— Говорят, будто Мардо затащил ее в постель. Может, напичкал наркотиками. Наверное, она сопротивлялась, а Мардо этого не любил.

— Вы хотите сказать, что он убил ее?

— Вполне возможно.

— Что же вы раньше-то молчали?!

— Мы боялись.

— Кого?

— Гриауля.

— Глупость какая-то.

— Да ну? Вы тот, кто спас от верной смерти Лемоса, так что вы должны были постичь могущество Гриауля.

— Но ваши слова переворачивают все с ног на голову! Быть может, Лемос и Мириэль замыслили отомстить Мардо, быть может…

— Даже если так, их побудил к тому Гриауль.

Пораженный услышанным, Коррогли решил проверить направление отлива в ночь гибели Патриции Лемос и установил, что вода двигалась от утеса к Эйлерз-Пойнту, из чего следовало, что, если тело женщины бросили в море рано утром, волны вполне могли выкинуть его на берег у мыса, как то и было в действительности. Однако дальше этого открытия дело не пошло. Как Коррогли ни старался, ему не удалось выявить наличия между Лемосом и Мириэль сговора с целью погубить Земейля. Он не находил себе покоя, его мучали кошмары и бессонница. Адвокат знал, что его использовали, и жаждал понять для чего, пытался вместить события в более-менее жесткие рамки с тем, чтобы уяснить себе свое предназначение. Да, его использовали, но кто: Гриауль или Лемос с дочерью? Порой он вспоминал о свободе воли и тогда мнил себя жертвой человеческой испорченности, отвергая самую мысль о влиянии некоего богоподобного существа; порой же ему думалось, что он наговаривает на себя, хотя поступил по справедливости и добился оправдания невиновного. Иными словами, он был уверен лишь в том, что ему необходима ясность.

Наконец, перепробовав все остальные пути, он вознамерился потолковать с Лемосом и явился однажды к резчику в его новый дом на Эйлерз-Пойнт. Служанка сказала адвокату, что хозяина нет дома, но если он желает поговорить с хозяйкой, то пусть немного подождет, пока она узнает, согласна ли та принять гостя. Несколько минут спустя девушка провела Коррогли на залитую солнцем веранду, с которой открывался великолепный вид на море и на квартал Алминтра. Солнечные лучи золотили поверхность воды, ветер срывал с гребней волн клочья пены, ветхие домики с островерхими крышами выглядели на таком расстоянии весьма и весьма привлекательно. Мириэль, в шелковом халате кремового цвета, сидела на диване. Возле нее на низеньком столике лежала трубка, вокруг которой рассыпаны были черные шарики — как показалось Коррогли, опиум. Взгляд девушки был слегка затуманенным, и внешне она переменилась: былая миловидность почти исчезла, смуглая кожа отливала нездоровой синевой, к влажной от пота щеке прилипла прядь черных волос.

— Рада видеть тебя, — сказала она, указывая на стул рядом с диваном.

— Правда? — спросил он, чувствуя пробуждение смешанного с горечью желания. «Боже мой, — подумалось ему, — я по-прежнему люблю ее. Что бы она ни натворила, я всегда буду ее любить».

— Ну конечно. — Мириэль хрипло рассмеялась. — Не знаю, поверишь ли, но ты мне нравился.

— Нравился! — В его устах это слово прозвучало ругательством.

— Я сразу сказала, что не смогу тебя полюбить.

— Ты сказала, что попытаешься.

Она пожала плечами; рука ее непроизвольно потянулась к трубке.

— Значит, не получилось.

— Выходит, что так. — Он обвел рукой веранду с роскошной обстановкой. Зато получилось другое.

— Да, — согласилась она. — По-моему, ты тоже не бедствуешь. Я слышала, всем женщинам хочется иметь тебя… — смешок, — своим адвокатом.

Прямо под верандой на берег накатила большая волна, и по песку расползлись кружева пены. Плеск воды словно погрузил Мириэль в сон; ресницы ее затрепетали, она протяжно вздохнула, и полы халата немного разошлись, приоткрыв молочно-белую грудь.

— Я старалась быть с тобой честной, — сказала она, — и была, как умела.

— Тогда почему ты не рассказала мне про Земейля и свою мать?

Она широко раскрыла глаза:

— Что?

— Что слышала.

Мириэль выпрямилась, запахнула халат. В ее взгляде читались смятение и неудовольствие.

— Зачем ты пришел?

— Чтобы получить ответ, который мне нужен.

— Ответ! — Она снова засмеялась. — Ты глупее, чем я думала.

— Может, я и глупец, — парировал он, уязвленный ее замечанием, — но я не продажная девка!

— Надо же, адвокат, который не считает себя продажным! Чудеса, да и только!

— Я хочу знать! — воскликнул он. — Тебе нечего опасаться, твоего отца больше не тронут. Ведь это ты все придумала, верно? Ты решила убить Земейля и отомстить за свою мать. Не представляю, как ты…

— Понятия не имею, о чем ты меня спрашиваешь.

— Мириэль, — произнес он, — я должен знать. Обещаю, тебе ничего не будет, честное слово. Там, в суде, я чуть было не умер из-за того, что мне пришлось обойтись с тобой так сурово.

Она пристально поглядела на него:

— Все было просто. Ты попался на удочку. Вот почему мы выбрали тебя… Ты был таким одиноким, таким наивным. Нам оставалось лишь подстегивать тебя — любовью, страхом, смятением, а под конец наркотиками. Перед тем, как отвести тебя в храм, я — вернее, Дженис — подсыпала кое-что тебе в бренди.

— То, от чего у меня начались галлюцинации?

— Ты имеешь в виду тайник Мардо? Нет, он в самом деле навел на него чары. Наркотик лишь ослабил твою волю, заставил поверить в то, что твердила тебе я — мы в опасности и нас преследуют. Ничего другого.

— А чешуйка?

— Чешуйка?

— Да, чешуйка над кроватью. В ней отразился мертвый чародей, по-моему, Архиох.

Мириэль наморщила лоб.

— Ты так перепугался, что тебе могло привидеться.

Она встала, покачнулась и, чтобы не упасть, ухватилась за перила балкона. Коррогли почудилось, что выражение ее лица немного смягчилось, он разглядел в нем тоску — и безумие. Да, она должна была сойти с ума, чтобы совершить то, что совершила, чтобы одновременно любить и не любить, лгать и притворяться с такой убедительностью.

— Если бы мы представили доказательства без надлежащей подготовки, продолжала она, — отца все равно могли бы осудить. Поэтому нам нужно было обработать присяжных. Мы положились в этом на тебя, и ты не подвел. Ты верил всему, что тебе подсовывали. — Она повернулась к нему спиной, спустила с плеч халат и произнесла с северным акцентом: — Я не люблю драконов.

Она говорила голосом Дженис!

Коррогли непонимающе уставился на девушку.

— Но она же упала, — пробормотал он. — Я видел.

— Сеть, — объяснила Мириэль. — Под обрывом была натянута сеть.

Эти слова она произнесла певучим голосом Кирин.

— Боже мой! — воскликнул Коррогли.

— Грим может творить чудеса, — пояснила Мириэль. — А говорить разными голосами я умела с детства.

— Все равно не понимаю! Не могли же вы учитывать все до последней мелочи! Те девять свидетелей… Откуда вам было известно, что они убегут?

Ответом ему был исполненный жалости взгляд.

— А, — спохватился он, — ну разумеется, никаких свидетелей не было и в помине.

— Да, только мы с Мардо. И камень отец не кидал, потому что мы не могли рисковать: вдруг бы он промахнулся? Мы навалились на Мардо, тот упал, и отец размозжил ему череп. Потом я приняла наркотик и улеглась на алтарь. Знаешь, культ ведь давно рассыпался. Все испугались «великого дела». Это произошло уже тогда, когда я присоединилась к нему. Нашей главной задачей было изолировать Мардо, поэтому я постоянно напоминала ему о «великом деле», заводила его, зная, что остальные, поверив в осуществимость затеи, попросту разбегутся. Они страшились не Мардо, а Гриауля.

— Получается, тут ты не обманывала?

Она кивнула:

— Мардо был одержим идеей прикончить Гриауля. Он совсем спятил!

— А как насчет кинжала и фигуры в плаще?

— Я не хотела ранить тебя, думала всего лишь попугать. Знаешь, мне стало так страшно! Мне пришлось обежать дом и подняться по черной лестнице, а когда я увидела тебя, то чуть было не решила все бросить. Извини, мне очень жаль.

— Тебе жаль? Господи Боже!

— Тебе не на что сетовать! Ты живешь сейчас так, как никогда не жил! К тому же ты сам сказал, что смерть Мардо — потеря небольшая. Он был недостойным человеком.

— Это слово утратило для меня всякий смысл.

Мысленно оглядываясь назад, Коррогли теперь отчетливо различил то, чему не придавал прежде значения: сходство жестикуляции Мириэль и Кирин, внезапную нервозность Мириэль, когда он заговорил о ее матери, все неувязки, несовпадения и слишком явные мотивы. Каким же он был идиотом!

— Бедный Эдам! — Мириэль подошла к нему, погладила по волосам. — Ты думал, что мир один, а он оказался совсем не таким, как тебе хотелось.

Исходивший от нее аромат апельсинов воспламенил его. Раздраженный и снедаемый желанием, он притянул ее к себе и усадил на колени. Половиной своего сознания Коррогли отвергал ее, ибо желать Мириэль означало соглашаться с тем обманом, в котором ему довелось участвовать, ослаблять свои и без того шаткие моральные устои, однако другой, более сильной половиной он стремился к ней, жаждал слияния и забвения. Он поцеловал девушку в губы, ощущая горьковатый привкус опиума. Она ответила на его поцелуй, сперва вяло, а потом с былой пылкостью прошептала: «Я так скучала по тебе, я люблю тебя, правда, люблю», и снова стала прежней Мириэль мягкой, уступчивой и ласковой. Он с болью в душе осознал, что она и впрямь переменилась и ей действительно плохо; осознал и укорил себя за то, что полностью перестал доверять ей. Он снова поцеловал ее и, пожалуй, овладел бы ею, если бы вдруг за его спиной не раздался мужской голос:

— Милая, тебе не мешало бы быть чуточку поскромнее.

Уронив Мириэль на пол, Коррогли вскочил.

У двери стоял Лемос, в уголках его рта играла улыбка. Он выглядел вполне довольным жизнью и ничуть не походил на то воплощенное отчаяние, того серого неудачника, которого защищал когда-то Коррогли. На нем был добротный костюм, пальцы сверкали перстнями; от Лемоса веяло здоровьем и благополучием, причем он так выставлял это напоказ, что оно казалось отвратительным — чем-то вроде румяной физиономии вдоволь напившегося крови вампира. Мириэль поднялась, и он обнял ее за плечи.

— Не ожидал встретить вас тут, мистер Коррогли, — сказал он. — Впрочем, почему бы и нет? Моя дочь весьма соблазнительна, не так ли?

— Я рассказала ему, папа, — сообщила Мириэль тоненьким детским голоском. — Про Мардо.

— Неужели?