-- Какой-то вред, говоришь? -- произнес черепахан, посматривая на циркача, который спускался все ниже и ниже.

-- Эй, приве-е... -- закричал Джордж, но последний слог этой фразы застрял у него в горле, когда гимнаст, пролетая нижнюю точку маха, вдруг выхватил из его рук словесный мешок.

Следуя правилу цепочной подвески, небесные качели понесли грабителя в голубую высь. Джордж повернулся и обиженно взглянул на черепаху.

-- И что ты теперь скажешь?

-- Насчет чего? -- спросил черепахан.

-- Я говорю о твоем легкомысленном способе предупреждений, который закончился потерей моего словесного мешка. Неужели ты, бестолковая черепаха, не мог убедить меня в реальности этой угрозы? Ты же знал, какая опасность мне угрожает!

-- Ах, так! -- закричал черепахан. -- Я тут делаю все временные склонения, а он еще и недоволен! Знаешь, Джордж, ты сопляк и идиот, и я искренне тебя ненавижу!

С этими словами черепахан спрыгнул с плеча Джорджа и решительно зашагал к кустам.

-- А что я такого сказал? -- воскликнул Джордж.

Однако ответа не последовало. И черепаха действительно ушла.

-- Откуда мне было знать, что это его проблема? -- оправдывался Джордж, не обращаясь ни к кому в частности. -- К тому же, я немного нервничал. А кто бы не нервничал, потеряв такой ценный мешочек? Он не имел никакого права оскорблять меня и бросать на произвол судьбы. Это грубо с его стороны и абсолютно неуместно.

Да, беда никогда не приходит одна. Словесный мешок похитили или даже украли -- смотря, что тут иметь в виду. Черепахан ушел в таком гневе, который мог завести его очень далеко.

И как это все было несправедливо! Они оставили его. Впрочем, в каком-то смысле словесный мешок не оставлял Джорджа, поскольку его похитили, предположительно, против своей воли. Но только предположительно. Что-то он не проявлял большого ужаса и не сопротивлялся, когда алчная рука гимнаста сжималась вокруг него. И даже если словесный мешок не желал такого исхода, не сделал ли он незаметного движения вперед или подскока в направлении захватчика, тем самым посодействовав похищению? Более того, он уже давно мог вынашивать подобные планы. Чем больше Джордж думал об этом инциденте, тем более верной казалось ему его догадка. А этот бессердечный черепахан? Вместо того чтобы выразить ему сочувствие, успокоить добрыми словами и нежными черепашьими яйцами, вместо того чтобы раскрасить все в приятные тона, он затопал на него ногами и в состоянии глубокого помрачения нанес Джорджу страшное оскорбление. Неужели мы действительно находимся во власти того, что, прожевав, не можем проглотить?

-- Повторите пожалуйста. Я не поняла последней фразы, -- произнес рядом тихий голос.

Этот голос показался Джорджу необычным -- в том смысле, что он был женским. Даже не поднимая головы, Джордж мог поклясться, что к нему обратилась блондинка, не меньше пяти футов и семи дюймов ростом, но и не больше того, в синевато-сером рабочем халате с пуговицами и брошью из слоновой кости. Взглянув на нее, он убедился, что, как всегда, оказался прав.

-- Мы все во власти того, что приходит к нам без предупреждения, -сказал он. -- Вернее, без соответствующего предупреждения со стороны тех, кому мы доверили защищать свои интересы. Это все чаще и чаще ввергает нас в опасные и неприятные ситуации, которых мы страшимся и не можем принять. Но на нас нет вины за несоразмерности мира, за несостоятельность друзей, предательство любимых людей и вероломное упрямство обстоятельств. Во всяком случае, мне так кажется.

-- Я Сатья, -- представилась женщина. -- И я называю свое имя не для того, чтобы нарушать ваше созерцательное уединение, но для того чтобы вы могли ссылаться на меня как-нибудь иначе, чем "она" и "женщина", когда посреди напряженной работы ума вам захочется придумать для меня какое-нибудь дело -- если только, конечно, захочется. Я с радостью сыграю любую роль в вашей нелегкой жизни, особенно в такие трудные времена, потому что все, о чем вы сейчас говорили, является голой и неприкрытой правдой. С вами плохо обошлись ваши друзья, и это более чем возмутительно, поскольку никто из них не взял ответственность на себя -- вину за то, что они совершили вопиющую несправедливость и опечалили вас своей несостоятельностью и вероломством корыстных деяний.

-- Так вы меня действительно понимаете! -- воскликнул Джордж и, взглянув в лицо Сатьи, впервые увидел, что она исключительно прекрасна.

-- О, Джордж, -- сказала Сатья, -- конечно, я вас понимаю, как мог бы понять и каждый, кто хоть на миг поставил бы себя на ваше место и забыл о своем бездушном эгоизме.

-- Как же вы меня понимаете! -- растроганно произнес Джордж. -- Какие точные слова вы находите!

-- Но вы достойны этих слов, -- продолжала Сатья. -- К вам так плохо все относились. А мне с давних пор уготовлено судьбой приходить и исправлять ситуацию. Но если вам не угодно мое общество, Джордж, если вы думаете, что для него еще не пришло время, я вернусь назад в свое небытие и вновь займусь созданием гобеленов.

-- Нет! Останьтесь! Побудьте со мной какое-то время, -- взмолился Джордж. -- Ибо это величайший подарок судьбы, что вы отыскали меня здесь, одинокого и униженного. Ибо только вам удалось понять, что проблема состоит не во мне и моих поступках. И ныне рад я и чувствую себя лучше, и все вокруг уже кажется мне не таким плохим и безотрадным. Не потому ли это, что вы рядом, мой друг?

-- Вы изложили этот пункт с максимальной точностью, -- ответила Сатья.

-- И только вы, Джордж, можете так ясно видеть природу вещей, несмотря на то, что вас разрушает боль незаслуженной обиды. А мы ведь знаем, что словесный мешок был похищен неслучайно. Как вы правильно смели заметить, его ничем необъяснимая пассивность во время омерзительных действий гимнаста сама собой должна предполагать тот факт, что он находился в сговоре в этом мнимом похищении. Наверное, теперь, живя вдали от вас и насмехаясь над вашим горем, он тратит бесценные слова на коварного и затрапезного фигляра с трапеции.

-- А ведь я это подозревал! -- прошептал Джордж. -- И потом еще эта черепаха...

-- Да-да, обычный представитель своего вида с твердым панцирем и каменным сердцем. Он бросил вас в беде, когда вы так нуждались в его сострадании. Но разве вы не замечали в нем этой черствости и прежде?

x x x

-- Конечно, замечал! -- ответил Джордж. -- Но теперь он показал свое истинное лицо!

-- Я здесь только для того, чтобы успокоить и смягчить вашу боль, -сказала Сатья. -- Я никогда не покину вас, Джордж, и пойду за вами следом, куда бы вы ни направлялись. Я буду поддерживать вас в любых неприятностях и вглядываться сквозь плотные испарения ваших внешних поступков в глубинную чистоту сердца, от которого они исходят.

-- Как здорово! -- с умилением произнес Джордж. -- Я так рад!

Хотя, по правде сказать, он уже немного заскучал, потому что в словах Сатьи, несмотря на их очарование и любезность, было что-то пустое и глупое. Нет, она, конечно, выглядела довольно нормально, если вам по душе подобный тип хорошеньких и женственных блондинок. Но мужчина со вкусом, такой как Джордж, мог бы подыскать для себя и кое-что получше. Тем не менее, он решил не торопиться с выводами и выяснить до конца, насколько хорошо она понимала его в действительности.

-- Что дальше? -- спросил он.

-- Я думаю, нам лучше уйти отсюда, потому что эти джунгли...

-- Какие еще джунгли? -- с раздражением спросил Джордж.

-- Мы с вами находимся в джунглях, -- объяснила Сатья. -- Обратите внимание на эти лианы, цветы и влажный воздух, на это шипение змей и пронзительный щебет попугаев. Но я не говорю вам ничего такого, чего бы вы уже не знали, поэтому не огорчайтесь, мой друг. Вы и сами давно бы заметили все это, если бы не глубокая рана, которую вам нанесли те, кто пользовался вашей любовью, а затем так подло оставил вас...

-- А ведь вы действительно понимаете меня, -- произнес Джордж, не в силах больше скрывать своего удивления. -- Так куда же мы теперь пойдем?

-- Я живу неподалеку отсюда, -- ответила она. -- Посетив мой маленький дом, вы могли бы отдохнуть, восстановить утраченные силы и насладиться комфортом. Ваша боль пройдет, и все станет на свои места.

Устало кивнув, Джордж последовал за Сатьей. Они пошли через джунгли, которые к тому времени уже окончательно оформились и превратились в настоящие тропические заросли с полным комплектом лиан, попугаев и рептилий. Время от времени тишину прерывало пение птицы, чей пронзительный голос предвещал блеск невиданного оперения. Судя по настойчивости и однообразию мелодий, она подзывала своего самца или, если дело дошло до крайней нужды, самца какой-то другой птицы. Природа всегда поражает нас прямотой своего глубинного смысла! Сквозь приглушенное похрюкивание и звонкий щебет Джордж слышал, как под его ногами хлюпала и чавкала влажная почва джунглей.

Чуть позже они вышли на небольшую поляну. Джордж увидел несколько грядок, усаженных кукурузой и ростами жареной говядины. Среди йоркширских фруктовых пудингов колосились растения этих и других мест. Взглянув вверх в ответ на жест Сатьи, он рассмотрел в ветвях высокого дерева небольшой шалаш, сделанный из лозы и лиан. На окнах виднелись голубые ставни, из конической крыши щеголевато торчала фигурная дымовая труба. Веревочная лестница привела их наверх -- причем за чисто символическую плату. Войдя в дом, Джордж погрузился в царство зеленых теней с низкой двуспальной кроватью, конторкой, сделанной из ротанга, и сундуком, который походил на собственность пирата. Благодаря украшениям из морских раковин и рогов тритона этот сундучок казался весьма живописным.

Кивнув в сторону двух кресел, Сатья предложила ему занять одно из них.

-- Сначала мы слегка перекусим, -- сказала она. -- Потом вы расскажите мне о своих проблемах, и я выслушаю вас, с симпатией покачивая головой.

Идея показалась Джорджу просто превосходной. Он сел за небольшой обеденный стол и подоткнул под подбородок салфетку, сделанную из листьев. Сатья суетилась вокруг, развлекая его смешными и проказливыми выходками. Она засовывала нос в горшки и, принюхиваясь, высыпала их содержимое в тарелки и кастрюли, после чего добавляла туда что-то из других бутылочек и горшков. Солнце забрызгало пол желтыми полосками и пятнами. Окрестные джунгли погружались в приятную тишину. И было удивительно прекрасно сидеть вот так и ничего не делать. А потом Сатья предложила ему ароматную сигару, и Джордж испытал истинное удовольствие. Во всяком случае, так о нем еще никто не заботился. Она даже пропитала один кончик ромом, а другой заботливо раскурила докрасна.

-- Где вы ее достали? -- спросил Джордж.

-- Эту сигару? -- отозвалась Сатья, не спуская глаз с раскрасневшегося конца. -- Вчера я вышла погулять и случайно набрела на табачную лавку. Просто изумительно, как порою могут складываться вещи. Я словно купила ее для того, чтобы доставить вам теперь удовольствие, мой сладенький.

-- Вот только найдется ли сластена, которая захочет меня полизать, -ответил Джордж.

Они весело засмеялись от столь остроумной и двусмысленной игры слов.

А потом заалел закат, покрыв золотыми пятнами света зеленую шкуру джунглей. Наступавшая ночь потекла туманом сквозь кроны деревьев, и Джордж, в волю наигравшись в домике Сатьи, ощутил потребность сходить по ягоды за ближайшие кусты. Он вернулся в шалаш с кадкой решетчатых груш и корнями никогдашки, которые ему удалось нащупать в темноте. Сатья сварила их на ужин.

Иногда в облаках рокотало, и начинался дождь -- влажный и сырой тропический ливень, который впивался в нервные узлы костного мозга своими крошечными иглами и кремниевыми скребками. Порой от всех этих чудес Джордж умолкал на минуту или две, но в остальное время он говорил, хотя уже и без прежней охоты. А вокруг царила темнота папоротникового леса и колдовство противоречивых мнений. И время бежало вперед с каким-то чрезмерным рвением. Чуть позже появился путь через лес, возникший перед мысленным взором Джорджа, а затем еще один путь -- на маленькой карте, которую Сатья вырвала из журнала и повесила на стену.

Звуки и запахи джунглей поражали своим достоинством и величием, как, впрочем, и положено тем джунглям, которые располагаются в наиболее влажных областях человеческого сердца. Здесь тоже проходил путь, но о нем не знал никто, кроме Джорджа. Как жаль, что поток этих мыслей постоянно истощался, и рядом не было океана, который мог бы баюкать его своими мелодиями.

Джордж полагал, что жизнь на дереве в неисследованных джунглях вместе с женщиной по имени Сатья будет омрачена отсутствием цивилизованных развлечений. Но, как оказалось, он ошибался. С наступлением второго вечера Сатья повела Джорджа на маленькую лесную поляну. Он не поверил своим глазам, увидев там симфонический оркестр в черных костюмах и белых бабочках. Музыканты располагались на пирамидальном подиуме перед многочисленной публикой, которая, вероятно, состояла из тысячи с лишним человек. Когда оркестр под управлением талантливого кондуктора, сэра Филиппа Почтенного, завелся и выехал на веселую кадриль, Джордж склонился к Сатье и спросил:

-- Откуда здесь столько людей?

-- Они живут в ближайших городах, -- ответила она.

-- Но я не видел никаких городов.

-- Конечно, не видел. Джунгли слишком густые. Вот я и подумала, что пора познакомить тебя с нашими соседями.

-- Так они действительно живут рядом с нами?

-- Конечно. Некоторые из них обитают в сотне ярдов от нас.

Эта весть произвела на Джорджа неизгладимое впечатление. До сей поры он считал себя затерявшимся в странном утропическом мире, но теперь до него начинало доходить, что рядом жили люди, которым этот лес вообще не казался странным.

После сольного концерта публику пригласили на прием, который проходил в большом каменном зале. Это место находилось за пределами видимости Джорджа, и доступ к нему ограничивали не только джунгли, но и река, которая по причинам абсолютной необходимости была затемнена полосой тумана.

Заскучав на приеме, Джордж решил пройтись по берегу реки. Вода казалась настоящей, и это навевало на мысль о чем-то тихом и уютном. Он наслаждался, рассматривая небольшую рябь, которая тянулась к берегу серебристой гибкой лианой. Луна на третьей четверти сияла над головой, и огни селения кружились хороводом на водной глади. Композиция получилась неплохой -- особенно ветхие хижины у самого берега. Их почтенная древность смягчала дикий ландшафт, внося какие-то доверительные и сентиментальные нотки.

Еще большую реальность этому месту придавал полицейский отряд, который приближался к реке под надзором сердитого офицера. В такой темноте Джордж не мог рассмотреть его знаков отличия, но полицейских было не меньше двадцати. Они старались двигаться бесшумно, и их выдавал лишь скрип кожаных поясов и топот ног, обутых в ботинки.

Внезапно Джорджу подумалось, что его могут по ошибке принять за дезертира. В последнее время его дурные предчувствия сбывались одно за другим, и поэтому он решил на всякий случай побеспокоиться о собственной безопасности. К тому же, Джорджу не раз казалось, что он с давних пор виновен в каком-то тяжком преступлении, за которое полагалось суровое наказание. Возможно, полиция выследила его и теперь пыталась поймать, чтобы предать суду или даже трибуналу? И он будет полным идиотом, если позволит им это сделать.

Мысли о преступлении казались немного странными, но Джордж не стал отмахиваться от них -- особенно в такой ситуации, когда он без труда мог подстраховаться, отступить в тень и подождать, пока полицейские, с их неясными намерениями, не пройдут мимо него.

Затаив дыхание, Джордж ждал в кустах. Его контроль над собой достиг столь небывалой степени, что он даже не дернулся и не вскрикнул, когда почувствовал прикосновение к своей руке.

-- Кто здесь? -- прошептал Джордж.

Ответа не последовало, но все окрики и приказы прошлого стремительно пронеслись в его воображении, и он вздрогнул, вспомнив о них. Хотя какая могла быть связь между тем и этим? И к кому он отсылал свой вопрос? Тем более, что его никто не заставлял думать на такие темы. И более того, что его не заботил результат. Пока Джордж тревожился лишь о следующем шаге.

-- Вот это верно, -- сказал ребенок. -- Продолжай в том же духе.

Джордж глубоко вздохнул и сделал выдох. Внезапно он с горечью подумал о том, что большая часть его жизни была наполнена только этими вдохами и выдохами, новыми вдохами и новыми выдохами. А сделал ли он что-нибудь еще? Ребенок дернул его за рукав, и на Джорджа нахлынула волна беспомощности. Это чувство он помнил еще по старым временам, когда все считали его маленьким пришельцем со странно вытянутым черепом и глазами, которые сияли в темноте, если ему позволяли оставаться одному. Череда воспоминаний влекла его к проходу среди теней, но Джорджу не хотелось идти туда.

-- Конечно, ты не хочешь.

-- Ладно, и без тебя разберусь, что к чему. Неужели я должен говорить даже о том, что мне не хочется делать?

-- Ты большой, но тупой. Конечно, тебе придется это говорить. А как же еще ты выразишь то, что находится в глубинах твоего ума? Хорошо, я объясню это другими словами. Допустим, ты начинаешь откуда-то издалека и говоришь, говоришь до тех пор, пока не натыкаешься на тему, которая тебе нравится. И раз уж тебе это действительно нравится, ты берешься за дело всерьез...

Джордж покорно следовал за ребенком. Темнота вокруг наполнилась тем бесконечным мраком, который можно встретить лишь за гранью привычной нам тьмы. И Джорджу не хотелось ошибиться. Куда они шли? Он не ведал цели и не знал пути. Его все дальше уносило в прошлое, и за этим прошлым уже проглядывали времена, которые стояли за пределами любого мыслимого времени.

-- Посиди тут немного, -- сказал ребенок. -- Я скоро вернусь.

Джордж находился на углу двух улиц. Осознав огромную усталость, он опустился на бордюрный камень. Мимо него проносились машины, и они действительно были машинами -- он почти не сомневался в этом. Джордж знал, что пока он сидел здесь, ему не угрожало никакой опасности, потому что рядом проходили люди. Он больше не был одинок. Он только с виду казался одиноким. И поэтому Джордж сидел на бордюрном камне, ожидая перемен. Хотя на самом деле ничего не менялось. "Сколько мне здесь еще сидеть? " -- спрашивал он себя. И тут же отвечал: "Сколько потребуется! "

И тогда, сидя на бордюрном камне, он вдруг увидел, как что-то блеснуло в воздухе. Предмет упал, и Джордж понял, что кто-то бросил ему на колени монету.

-- Спасибо вам, сэр.

Неужели он докатился до милостыни? Ему бросали деньги, но разве он об этом просил? Джорджу не нравились вопросы такого типа. И он решил не нарушать ими покой небольшого, но заслуженного отдыха. Пусть события проносятся мимо одно за другим. Пусть они подмигивают ему и кивают, приглашая в путь. Он все равно будет сидеть на своем бордюрном камне. И никакая сила не сдвинет его с места.

-- Вставай.

Это был голос ребенка.

-- Спасибо, но мне и тут хорошо.

-- Конечно, тебе хорошо. В том-то все и дело. Но ты должен перебороть это чувство. Вставай, Джордж! Нам надо кое-куда сходить.

Джордж неохотно поднялся на ноги. Он даже не знал, стоило ли ему вставать? Наверное, стоило. Иначе он навсегда остался бы здесь -- одиноким, несчастным и униженным нищим. Джордж отряхнул штаны и пошел за ребенком.

Странно, но улица куда-то исчезла. Где же они тогда находились? В каком-то транспортном средстве, которое быстро мчалось по рельсам почти у самых крыш городских небоскребов. Таких домов он прежде не видел. Неужели ему придется проехать по всем остановкам, выполняя какие-то необходимые требования? Подобная перспектива его не прельщала, но, по крайней мере, он снова твердо стоял на своих ногах и мог двигаться куда-то вперед.

Но что его ожидало впереди, помимо усталости в ногах и истрепанной психики? Что это там маячило смутной полутенью? Неужели его словесный мешок?

-- Нет, я не ваш, -- ответил словесный мешок и с небольшой улыбкой в уголках своих складок повернулся к кому-то еще.

Эта наглая авоська даже не позаботилась описать того, к кому она повернулась, и поэтому Джордж остался в еще большем неведении, чем до встречи с мешком. И тут он ничего не мог поделать. Нет, поправил себя Джордж, кое-что он все-таки мог -- например, пойти дальше.

А ландшафт менялся прямо на глазах. Джордж слышал голоса.

-- Демотическая фраза.

-- Беспридаточное склонение.

-- Потерялся в других широтах.

-- Слова за пределами знания.

Джордж с грустью думал о том, что такие же слова иногда произносил его словесный мешок, когда он бывал в хорошем настроении. Ему вспоминались те далекие годы, когда словесные мешки считались еще большой редкостью, и каждый, кто имел хотя бы небольшой запас слов, относился к ним с враждебностью и презрением. Хотя слова остались, в принципе, теми же. Однако в те времена Джордж их понимал, и они не казались ему такими странными. В них чувствовался вкус и какая-то специфичность. А теперь она, к сожалению, исчезла.

И что тут такого, сказал он себе. Исчезла -- так исчезла. Неужели в этом есть что-то новое? Но налет искусственной бравады слетал с него, как пыль со словесного мешка, который переживал нелучшие дни. На какой-то миг ему показалось, что он сейчас зачахнет, рассыплется на куски и развеется по ветру. Но был ли тут ветер? Что-то продолжало с ним происходить -- иногда медленно, а порой и с возраставшей энергией в ответ на неясно осознанные законы естества. Хотя это никуда не вело. И все же он шел. Он двигался вперед -- вернее, продолжал идти. А что ему еще оставалось, как не продолжать?

Задом назад, кругами на окнах -- туда, где собаки могут скакать верхом. Теперь он даже не понимал того, о чем говорил.

-- А о чем он говорил?

Да, все начиналось опять -- вечные вопросы, поиски без ответа, слова без конца и без смысла. Он попытался взять над ними контроль. Это превращалось в довольно хитрое блуждание вокруг.

Бессознательная словесная мельница продолжала вертеться даже после того, как они собрали урожай всех хороших слов и, наполнив словесные мешки, отправили их в мир. Дело принимало плохой оборот, и требовалось незамедлительное хирургическое вмешательство.

-- Просто лежи, Джордж, лежи, -- сказал хирург. -- У нас нет времени на соблюдение всех правил.

Джордж попытался вскочить на ноги, но его удержали на месте ремни.

-- Послушайте, Док. Я передумал. На самом деле мне не нужна эта операция.

-- Теперь слишком поздно, -- ответил хирург.