Он чуть не плакал. Медленно вышел из пилотской кабины, неся перед собой собственные руки, точно старые поседевшие существа, давно уже мертвые.

Корабль, поставленный на автоматическое управление, кружил сквозь ночь, а команда спала — или делала вид, что спит. Наутро все были преувеличенно бодры и усиленно проявляли интерес ко всему.

На планете были люди. Так как они жили в деревнях и не имели ни городов, ни явно развитой науки. Куп посадил корабль.

Это было невероятно. Долго никто из экипажа не мог преодолеть ощущения нереальности. Вьятт больше всех. Он остался у себя в каюте, выпил, потом вышел — такой же подтянутый и аккуратный, как всегда. Купер был слегка навеселе. Только Боклер разглядывал планету более или менее осознанно.

С самого начала все было странно. Люди видели, как корабль курсирует у них над головами, но, вот странно, они не побежали за ним. Они сгруппировались кучками и наблюдали. Когда корабль опустился, небольшая группа людей вышла из окрестных лесов и окружила его. Некоторые подошли и равнодушно потрогали его, ощупывая пальцами гладкие стальные борта.

Это были самые настоящие люди. Насколько Боклер мог судить, не было заметно ни малейшей разницы. Это было еще не так страшно — одинаковые условия обычно порождают схожие расы, — но в этих странных мужчинах и женщинах чувствовалось что-то суровое и могучее, в известном смысле почти величественное. Стройные и загорелые, сложены они были великолепно. Особенно красивы были их женщины. Одеты они были в ткани различных расцветок, простых и примитивных фасонов, но сами отнюдь не казались примитивными. Они не кричали, не волновались, не сновали без толку туда-сюда, и нигде не было заметно ни малейших признаков оружия. Более того, люди не казались особенно любопытными. Круг возле корабля не увеличился, хотя время от времени подходили новые люди, другие уходили, не слишком интересуясь происходящим. Только дети выглядели действительно взволнованными.

Боклер стоял у экрана и наблюдал. К нему неожиданно присоединился Купер, тот глядел без всякого интереса, пока не увидел женщин. Особенно одну девушку — с затененными черными глазами; ее тело, казалось, состояло из мягких холмиков. Куп широко улыбнулся и крутил ручку увеличения, пока на экране не осталась одна эта девушка. Он оценивающе разглядывал ее и комментировал Боклеру, и тут вошел Вьятт.

— Погляди-ка на эту, Билли. — Куп прямо рычал от восторга. — Друг, мы прибыли как раз куда надо!

Вьятт очень сдержанно улыбнулся, быстро повернул ручку, чтобы закрыть толпу, окружавшую корабль.

— Никаких неприятностей?

— Да нет же, — уверил его Куп. — И воздух хорош. Жидковат, но практически чистый кислород. Кто выходит первым?

— Я, — резонно заявил Вьятт.

Он ведь не нужен на корабле. Никто не возражал. Куп улыбнулся, когда Вьятт вооружился. И предупредил, чтобы тот не приближался к миловидной черноглазой девушке.

Вьятт вышел.

Воздух был чист и прохладен. Легкий ветерок задевал листья, и Вьятт моментами прислушивался к отдаленным колокольчикам птичьих голосов. Ведь это последний раз идет он на прогулку по неизвестному миру. Он постоял немного у люка, прежде чем шагнуть вперед.

Кольцо людей не двинулось при его приближении. Рука Вьятта поднялась в жесте, на который Картографическое подразделение привыкло полагаться, считая его универсальным знаком мирных намерений. Он остановился против высокого монолитного старика, закутанного в зеленую ткань. Громко сказал:

— Привет! — и торжественно поклонился.

Затаив дыхание, Боклер наблюдал с корабля, держа толпу на прицеле, как Вьятт совершает обряд приветствия. Никто из высоких мужчин не пошевелился, кроме того старика, который сложил руки и посмотрел с нескрываемым недоумением. Когда обряд был выполнен, Вьятт снова поклонился. Старик широко расплылся в улыбке, дружелюбно посмотрел на кольцо людей, затем совершенно неожиданно поклонился Вьятту. Люди, один за другим, улыбались и кланялись.

Вьятт повернулся и замахал оставшимся в корабле, а Боклер, улыбаясь, отвел пистолет.

Начало было хорошее.

Утром Вьятт вышел один побродить на солнышке среди деревьев и обнаружил девушку, которую видел с корабля. Она сидела в одиночестве у ручья, болтая ногами, погруженными в чистую прохладную воду. Вьятт присел рядом. Она взглянула на него без удивления, глазами глубокими и волокнистыми, точно кусочки породистого дерева. Потом низко поклонилась. Вьятт улыбнулся и ответил на поклон.

Не церемонясь, он скинул ботинки и погрузил ноги в воду. Вода была нестерпимо холодная, он даже присвистнул. Девушка улыбнулась ему. К его удивлению, она тихо, без слов, замычала какую-то песенку. Мелодия была приятная, он довольно скоро уловил гармонию и начал подпевать. Она засмеялась, и он засмеялся с ней, ощущая себя совсем иным. «Я Билли», захотелось ему сказать, и он снова засмеялся. Гораздо уютнее было сидеть и ничего не говорить. Даже ее тело, которое было великолепно, не возбуждало в нем ничего, кроме спокойного восхищения, он сам удивлялся, на себя глядя.

Девушка подобрала его ботинок и критически его разглядывала, с интересом что-то лопоча. Ее прекрасные глаза расширились, когда она заиграла с пряжкой. Вьятт показал ей, как застегивается, она в восторге захлопала в ладоши.

Вьятт достал из кармана кое-какие предметы, и она их исследовала один за другим. Ее озадачила только фотография на удостоверении. Она разглядывала ее, потом его самого, качала головой. Наконец, нахмурилась и вернула фотографию Вьятту. Ему показалось, она приняла ее за скверное произведение искусства. Он усмехнулся.

Быстро пробежал день, солнце начало заходить. Они пели еще, исполняли друг другу песни, которые ни тот ни другая не понимали, но оба ими наслаждались. Только много времени спустя Вьятту пришло в голову, как мало любопытства она проявила. Они совсем не поговорили. Ее не интересовал ни его язык, ни его имя, и, странно, он весь день не ощущал никакой необходимости в словах. Двое людей, не проявившие никакого любопытства и ничего друг от друга не требующие, провели вместе радостный день. Одно-единственное слово сказали они друг другу — до свидания.

Растерянный, Вьятт тяжелой походкой вернулся на корабль.

Первую неделю Боклер использовал каждый час своего бодрствования, чтобы изучить язык планеты. С самого начала он почувствовал необычность и своеобразие этих людей. Их поведение было в чем-то странным, хотя ни в каком определенном отношении они не отличались от человеческих существ. Но вели они себя не совсем как люди. Они были почти лишены чувства ужаса, чувства удивления. Только детей, кажется, изумило появление корабля, только дети вертелись вокруг и разглядывали его. Почти все остальные вернулись к своим обычным делам — вероятно, сельскохозяйственным работам, и, когда Боклер пытался изучать язык, он нашел, весьма немногих, желающих тратить время на то, чтобы учить его. Но они всегда были более или менее вежливы, и, как следует им докучая, он стал преуспевать. На второй день, когда Вьятт вернулся от темноглазой девушки, Боклер доложил ему о некотором прогрессе.

— Прекрасный язык, — сказал он, едва Вьятт успел войти. — Удивительно развит. Чем-то напоминает нашу латынь, конструкции того же типа, но мягче, более флективный. Я пытался читать их Книгу.

Вьятт задумчиво сел и зажег сигарету.

— Книгу? — удивился он.

— Да. Книг у них много, но у каждого есть именно эта — они держат ее на почетном месте в доме. Мне надоело их спрашивать, что это такое, наверное, Библия или что-то в этом роде, — но они так и не потрудились мне растолковать.

Вьятт вздрогнул, мысленно уносясь прочь.

— Я их просто не понимаю, — задумчиво сказал Боклер, довольный, что у него есть слушатель. — Не могу постичь. Они разумны, сообразительны — но у них нет ни капли любопытства ни к чему, даже друг к другу. Господи, да ведь они даже не сплетничают!

Вьятт с блаженным видом глубоко затянулся.

— Не кажется ли вам, что это как-то связано с невозможностью видеть звезды? Вероятно, из-за этого замедлилось развитие физики и математики.

— Нет, объяснение не в этом. Тут что-то не то. Вы заметили, какой неровной кажется здесь земля — вся в колдобинах, насколько видит глаз, как после войны изрыта? Но люди клянутся, что никогда не воевали — в пределах человеческой памяти, история у них не записывается, так что понять невозможно.

Вьятт ничего не ответил, и он продолжал:

— Не вижу связи с отсутствием звезд. В этих людях не разобраться. Не говоря уже о том, что, если вы не можете видеть крышу дома, в котором живете, должно же у вас быть определенное любопытство, ну хотя бы, чтобы остаться в живых. Но эти люди — им просто на все наплевать. Корабль приземлился, помните? Боги, точно гром, спустились с неба…

Вьятт улыбнулся. В другое время, в любое другое время в прошлом его бы крайне заинтересовали эти факты, только не сейчас. Он был далек от всего, и ему, как этим людям, было плевать. Проблема раздражала лишь Боклера, который был зеленым юнцом и доискивался причин. Она раздражала и Купера.

— Черт! — выругался Куп, вваливаясь в каюту. — Вот ты где. Билли. Я жутко устал. Все тут обошел, тебя искал. Где тебя носило? — Он упал в кресло, задумчиво взъерошил черные волосы тонкими длинными пальцами. Перекинемся в картишки?

— Не сейчас, Куп, — Вьятт откинулся назад, отдыхая.

Куп заворчал:

— Нечем заняться, как есть, нечем. — Он встретился глазами с Боклером: — Продвигаемся, сынок? Скоро ли из этих мест отчаливаем? Время тут тянется вроде воскресного вечера.

Боклер всегда был готов поговорить о своей проблеме. Он снова изложил ее — теперь Куперу, и Вьятт устал слушать. Континент только один, сказал Боклер, и только одна нация, и все говорят на одном языке. Ему не удалось обнаружить ни правительства, ни полиции, ни закона. Насколько он мог убедиться, даже система брака отсутствовала. Это и обществом назвать нельзя — но, черт побери, оно существует, и Боклер не может найти никаких следов насилия, убийства, принуждения. Люди здесь, повторил он, просто на все плюют.

— Ей-богу, — проревел Куп, — я считаю, они тут все чокнутые.

— Но счастливые, — внезапно вмешался Вьятт. — Это видно.

— Конечно, счастливые, — хихикнул Куп. — Они не дурачки. Есть у них во взгляде что-то такое… У тех счастливых парней, которых я знал, всегда не хватало винтиков…

Прервавший его звук раздался еще несколько секунд назад, слишком тихо, чтобы его услышали, но он все рос и креп — и вдруг объяснил все. Теперь из легкого стремительного шума он внезапно вырос в безгранично грохочущий рев. Они одновременно вскочили, охваченные ужасом, и всепоглощающий звук гигантского взрыва швырнул их на пол.

Земля содрогалась, корабль качался и оседал. Одну-единственную долгую секунду в воздухе возрастал чудовищный грохот агонизирующего мира, он наполнял комнату, наполнял людей и все вокруг, сводя все к одному невероятному, сокрушительному, мучительному, разрушительному удару.

Когда он прекратился, раздался другой стремительный звук, подальше, и еще один, потом еще два взрыва огромной силы, и весь этот шум продолжался, наверно, секунд пять. Это был величайший грохот, какой они все когда-либо слышали, и мир под ними продолжал трепетать, раненый и дрожащий, в течение нескольких минут.

Первым выскочил из корабля Вьятт, тряся головой на бегу, чтобы вновь обрести способность слышать. К западу, над скоплением зеленых и желтых деревьев, поднималось и кипело большое черное облако дыма длиной в несколько миль, оно плыло на большой высоте. Глядя на него и пробуя устойчиво ставить ноги на сотрясающуюся почву, он сумел достаточно собраться, чтобы сообразить, что это такое.

Метеориты.

Он слыхал о метеоритах задолго до того, в системе Альдебарана. Теперь он учуял тот же резкий запах гари и разрушения и почувствовал, как ветер резким порывом мчится на запад, туда, где упали метеориты и куда рванулся поток воздуха. В эту минуту Вьятт подумал о девушке, и, хотя она ничего не значила для него, потому что никто из местных для него ничего не значил, он изо всех сил помчался к западу. Позади, бледные и растерянные, бежали Боклер и Купер.

Когда Вьятт добежал до вершины подъема, огромное облако закрыло от него всю долину. В сокрушенном лесу, справа от него, начинался пожар, и он мог догадаться по положению облака, что деревня, населенная людьми, больше не существует.

Он ворвался в дым, кружа по лесу и вдоль ручья, где он провел день с той девушкой. Ненадолго он сбился с пути в дыму, спотыкаясь о камни и поваленные деревья. Дым постепенно поднялся, и ему на бегу стали попадаться люди. Вот когда он пожалел, что не умеет говорить на их языке. Все они покорно брели прочь от места, где раньше была их деревня, и никто не оглядывался. По дороге Вьятту попадалось множество мертвецов, но некогда было останавливаться, некогда размышлять. Наступили сумерки, солнце уже село. Он поблагодарил бога, что взял с собой сигнальную ракету. Ночь была в полном разгаре, когда он отыскал в свежей траве то место, куда упал первый метеорит.

Он нашел девушку, ошеломленную и истекающую кровью, в ущелье между двумя скалами. Встал на колени и взял ее на руки. Нежно, благоговейно, сквозь ночь и пожар, мимо поваленных деревьев и мимо мертвецов он нес ее на корабль.

Все стало до ужаса ясно Боклеру. Он поговорил с людьми и начал понимать. Метеориты падали с начала времен — так говорили. Возможно, причиной было огромное облако, сквозь которое двигалась эта планета, возможно, система не всегда была однопланетной — какая-то другая планета взорвана и разрушена в клочья неведомыми гравитационными силами, останки ее могли породить метеоритный поток. Так как воздух планеты был разреженным, здесь не существовало реальной защиты, как на Земле. И метеориты падали год за годом, точно камни из божьей пращи. Они падали с начала времен. Так говорили люди, эти ничем не интересующиеся люди.

И здесь Боклер нашел ключ. Несмотря на испуг и потрясение, Боклер был человеком, который во всем хотел докопаться до причин. И он докопался.

Тем временем Вьятт выхаживал девушку. Она оказалась ранена не так уж сильно и быстро поправлялась, но ее семья и почти вся деревня погибли, и у нее не было причин покидать корабль.

Постепенно Вьятт постигал местный язык. Имя девушки трудно было произнести англичанину, и он назвал ее Донной — в какой-то степени похоже на ее настоящее имя. Как все ее соотечественники, она мало интересовалась и метеоритами, и мертвецами. Как ни странно, она была бодра. Черты лица ее были классическими, она сияла и улыбалась, обнажая безукоризненные зубы. В ее радости и чистоте Вьятт ежедневно видел то, что открылось ему в день падения метеоритов. Любовь представляла для него нечто новое. Он не знал, влюбился ли, и это его мало волновало. Он понимал, что эта девушка нужна ему — с ней он чувствовал себя дома, отдыхал, говорил с ней и смотрел, как она ходит, и постигал красоту, и в те дни на корабле в нем начал зарождаться мир и покой.

Когда девушка поправилась, Боклер уже перевел Книгу до середины Книгу, похожую на Библию, которой, кажется, дорожили все местные жители. Поразительная перемена происходила с ним по мере продвижения работы. Он много времени проводил в одиночестве под открытым небом, наблюдая мягкую дымку, сквозь которую скоро засветятся звезды. Он пытался объяснить свои ощущения Вьятту, но тому было не до него.

— Но, Билли, — пылко произнес Боклер, — понимаете, через что прошли эти люди? Видите, как они живут?

Вьятт кивнул, но глаза его были устремлены на девушку, он любовался, как она сидела и слушала записи старинной музыки.

— Каждый день они проводят в ожидании, — пояснил Боклер. — Они понятия не имеют о метеоритах. И не подозревают, что во Вселенной есть еще что-то, кроме их планеты и их солнца. Они считают, что это все сущее. Почему они здесь — они не понимают, но могут сделать только один вывод, когда метеориты обрушиваются на них снова с такой силой.

Вьятт отвернулся от девушки, улыбаясь с отсутствующим видом, его ничто не могло затронуть. Уж он-то повидал порядок и красоту космоса, невероятное совершенство Вселенной, он знал это так глубоко, что, как и Боклер, не мог не верить в цель, в великий конечный смысл. Когда его отец умер от укуса насекомого на Обероне, он поверил, что это не случайно, а доискался причины. Когда его лучший товарищ на корабле упал в кислотный океан Альцесты, а второй умер от гнилостной болезни, Вьятт видел здесь цель, цель злых бесполезных миров. Смысл вещей и явлений становился все яснее, и сейчас, в конце, Вьятт приблизил к истине, которая заключалась в том, что, вероятно, ничто не имеет никакого значения. Особенно теперь. Так много всего случилось, что он утратил способность придавать этому значение. Он уже немолод, ему хотелось отдыхать, и на груди у этой девушки он находил смысл всего и всея.

Но Боклер не был последователен. Ему казалось, здесь, на этой планете, совершается великое зло, и чем больше он об этом думал, тем больше сердился и становился растерянным. Он сидел в одиночестве и разглядывал ужасную рану на поверхности планеты, глядел на все то прекрасной приятное и благоухающее, чего больше не будет, и пришел к тому, что проклял природу вещей — так много лет назад поступил Вьятт. И тогда он стал продолжать перевод Книги. Он дошел до последнего абзаца, все еще проклиная мир и снова и снова перечитывал перевод. Когда солнце осветило новое сияющее утро, он вернулся на корабль.

— Был у них какой-то человек, — сообщил он Вьятту, — выдающийся писатель. Он написал Книгу, которая аборигенам служит вместо Библии. В чем-то она похожа на нашу Библию, но чаще — противоположна ей. Она проповедует, что человек ничему не должен поклоняться. Хотите, прочту?

Вьятт был в дурном настроении, но ему пришлось слушать из жалости к Боклеру, которому предстоит еще пройти такой длинный путь. Все мысли его сосредоточились вокруг Донны, а она пошла одна прогуляться по лесу и проститься со своим миром. Скоро он пойдет и приведет ее обратно на корабль. Может быть, она немного поплачет, но пойдет с ним. Она всегда шла с ним, когда он за ней приходил.

— Я перевел как смог, — сказал Боклер, — но поймите. Этот человек здорово писал. Он был Шекспиром и Вольтером этого мира, да и всеми остальными писателями. Он мог заставить чувствовать. Я не сумел бы сделать хороший перевод, даже если бы работал всю жизнь, но, пожалуйста, подумайте и постарайтесь понять. Я пытался писать в духе Екклезиаста, это ведь нечто в таком же роде.

— Валяйте, — сказал Вьятт.

Боклер выждал долгую паузу, чтобы глубже прочувствовать. Когда он читал, голос его звучал тепло и мощно, в нем прорезывались эмоции Боклера. Как только Вьятт начал слушать, его внимание было поглощено текстом, и он почувствовал, как уходят последние следы его печали и усталости. Он кивал и улыбался.

Вот какой отрывок выбрал для него Боклер из Книги:

«Подымись с улыбкой и иди за мной. Поднимись в броне твоего тела — и то, что случились, сделает тебя бесстрашным. Иди среди желтых холмов: ведь они принадлежат тебе. Иди по траве, и пусть ноги твои вязнут в мягкой почве, и в конце, когда все предаст тебя, почва успокоит тебя, почва примет тебя, и ты найдешь мир и покой в темной постели.

В своей броне слушай мой голос. В броне слушай. Что бы ты ни сделал, твой друг, и твой брат, и твоя женщина предадут тебя. Что бы ты ни посадил, семена и весны принесут тебе зло. Куда бы ты ни пошел, небо упадет на тебя. Хотя народы пойдут к тебе с дружбой, ты проклят. Знай, что ты не нужен богу. Знай, что ты есть сама Жизнь и что боль будет вечно проникать в тебя, даже если годы твои будут бесконечны и дни бессонны отныне и навеки. И зная это, в своей броне ты поднимешься.

Да будет сияние в твоем сердце, да выкуется сталь в твоей груди. И что теперь может повредить тебе, раз ты в гранитном панцире? Ты всего только умрешь. Так не ищи ни искупления, ни прощения за свои грехи, узнай же, что ты никогда не грешил.

Пусть же боги проникнут в тебя».

Чтение кончилось. Вьятт сидел молча. Боклер испытующе посмотрел на него. Вьятт кивнул.

— Понятно, — сказал он.

— Ни о чем они не просят, — пояснил Боклер. — Ни о бессмертии, ни о спасении, ни о счастье. Они принимают то, что есть, и ничему не удивляются.

Вьятт улыбнулся, поднимаясь. Он долго глядел на Боклера, пытаясь придумать, что сказать, но сказать было нечего. Если бы юноша мог поверить в это здесь и сейчас, он бы сократил долгий-долгий мучительный путь. Но Вьятт не мог ему объяснить — пока не мог.

Он протянул руку и ласково хлопнул Боклера по плечу, потом ушел с корабля и двинулся к желтым холмам, туда, где ждали его девушка и любовь.

«Что они сделают, — спрашивал себя Боклер, — когда взойдут звезды? Когда появятся другие места, куда можно отправиться, начнут ли эти люди искать, как мы?»

Начнут. С грустью он понял, что начнут. Потому что в человеке есть струна, за которую умеют задевать звезды, и он устремится вверх и уйдет во внешний мир, в бесконечность, — и будет уходить, пока где-то есть хоть один человек и хоть одно необитаемое место, где он еще не побывал. А раз так — что значит смысл? Так уж мы устроены — и так будем жить.

Боклер взглянул вверх, в небо.

Сквозь туман, слабо, как далекие глаза бога, пронизывающие серебристую дымку, начала просвечивать одна-единственная звезда.