Майкл Шаара

КНИГА

Боклеру впервые доверили корабль, держащий курс на Сигнус. В неторопливую полуденную жару он явился по вызову Командира и стал на потертом ковре, в щенячьем восторге переминаясь с ноги на ногу. Ему было двадцать пять лет, и он уже два месяца как окончил Академию. Это был восхитительный день.

Командир велел Боклеру присесть, а сам долго смотрел на него, изучая. Командир был уже старик с морщинистым лицом. Старый, разгоряченный и усталый человек. И крайне раздражительный. Он достиг той степени старости, когда раздражает любой разговор с молодым человеком: ведь они такие умные и самоуверенные, а сами ничегошеньки не знают, и с этим ничего невозможно поделать.

— Так вот, — произнес Командир, — я кое-что должен вам сообщить. Вам понятно, куда вы отправляетесь?

— Нет, сэр, — бодро ответил Боклер.

— Так вот, — повторил Командир, — я вам сообщу. Вы отправляетесь к Дыре Сигнуса. Надеюсь, вы о ней слышали? Отлично. Тогда вы знаете, что Дыра представляет собой огромное пылевое облако диаметром примерно в десять световых лет. В Дыру мы никогда не проникали — по ряду причин. Облако это слишком густое для небольшой скорости, оно слишком крупное, а корабли Картографического подразделения привыкли двигаться не спеша. Кроме того, до последнего времени мы не думали, что в Дыре есть что-то стоящее. Так что мы никогда не заходили в Дыру. Ваш корабль будет первым.

— Да, сэр, — сказал Боклер, и глаза у него загорелись.

— Несколько дней назад, — сказал Командир, — один наш любитель навел на Дыру объектив — просто наблюдал. Он отметил некое свечение. От Дыры идет слабый свет — вероятно, солнце, некая звезда внутри облака, такая далекая, что ее почти не видно. Бог ее знает, сколько времени она там. Мы знаем, что в Дыре никогда не было зарегистрировано свечения. Очевидно, когда-то эта звезда двигалась по направлению к нам, а теперь она движется от нас. И как раз приближается к краю облака. Вам понятно?

— Да, сэр, — ответил Боклер.

— Ваша задача: вы исследуете это солнце на предмет годных для жизни планет и неизвестных нам форм жизни. Если обнаружите — что не очень-то вероятно — вам нужно расшифровать язык и вернуться. Следом отправится группа психологов и определит воздействие беззвездного неба на неизвестную нам культуру — очевидно, эти люди никогда не видели звезд. — Командир подался вперед и впервые посмотрел на собеседника. — Так что работа важная. В нашем распоряжении не было других лингвистов, мы перебрали множество людей, пока нашли вас. Смотрите, не ошибитесь в результатах своих изысканий. Вы пока ничего по службе не достигли, но корабль будет ваш — отныне и навсегда. Вам это понятно?

Молодой человек кивнул, улыбаясь до ушей.

— Еще кое-что, — добавил Командир и вдруг резко замолчал.

Он посмотрел на Боклера — на новенькую хрустящую форму серого цвета, на гладкие по-детски щеки. На мгновение он с горечью представил себе Дыру Сигнуса, которую он, старик, никогда не увидит. Затем он твердо отдал мысленный приказ — отставить жалость к самому себе. Наступила важная часть разговора, и он обязан выполнить ее как следует.

— Послушайте, — начал он резким голосом, и Боклер моргнул. — Вы сменяете одного из наших старейших работников, одного из наших лучших людей. Его имя Билл Вьятт. Он… он долго у нас работал. — Командир снова замолчал, теребя пальцами бортовой журнал на столе. — В Академии вам много всего говорили, и все это очень важно. Но я хочу, чтобы вы поняли еще кое-что: Картографическое подразделение — довольно утомительная работа. Там мало кто долго протянет, а те, кому это удается, не очень-то держатся в конце службы. Знайте это. Так что я хочу, чтобы вы были осторожны с Билли Вьяттом, и советую вам к нему прислушиваться, потому что он продержался дольше других. Теперь он уволен, да, потому что сломался. Больше он для нас не годится: у него истощились нервы, он потерял то ощущение, которое должен испытывать человек, чтобы хорошо выполнять свою работу.

Командир не спеша поднялся и шагнул вперед, глядя Боклеру прямо в глаза:

— Будете сменять Вьятта — обращайтесь с ним уважительно. Он побывал дальше и повидал больше, чем любой, кого вы когда-либо встретите. Не надо никаких трений и никакой жалости к этому человеку, потому что, вы слышите, мальчик, рано или поздно такое случится и с вами. Почему? Да потому, что все слишком огромно, — Командир беспомощно развел руками, — слишком велико. Проклятый космос никогда не имеет пределов, хотя иной раз кажется, что уже невозможно быть больше. Если вы долго будете летать, он наконец станет таким огромным, что величина потеряет всякий смысл. И вы начнете думать. Начнете воображать, что все бесполезно. И в тот самый день мы вызовем вас и определим куда-нибудь в контору. Если вас оставят на месте, вы потеряете корабль и погубите людей, — мы ничего не сможем сделать, когда космос станет слишком беспредельным. Вот что случилось с Вьяттом. Вот что случится с вами. Понимаете?

Молодой человек неуверенно кивнул.

— А вот, — громко сказал Командир, — задание на сегодня. Принимайте корабль. Вьятт пойдет с вами — только в этот рейс, «объезжать» вас, как молодого пони. Прислушивайтесь к нему. В команде будет еще один, по имени Купер. Раскройте как следует уши и закройте рот — кроме тех случаев, когда будут вопросы. Не упустите такую возможность. Вот и все.

Боклер отдал честь и повернулся кругом, чтобы идти.

— Увидите Вьятта, — добавил Командир, — скажите ему, что я не могу присутствовать при вашем отлете. Слишком занят. Масса бумаг на подпись. Этих распроклятых бумаг больше, чем чирьев у шефа.

Молодой человек медлил.

— Помоги вам бог. Это все, — сказал Командир.

Вьятт заметил письмо, когда молодой человек был еще далеко. Глаза его заволокло пеленой. С секунду он стоял в бездействии. Затем увидел новенький зеленый ящик с приборами на спине этого человека, увидел выражение лица, когда он поднимался по трапу, — и у него перехватило дыхание. С минуту Вьятт стоял, жмурясь от солнца. «Мне? — подумал он. Неужели мне?»

Боклер поднялся на ступеньки и сбросил ящик, размышляя, что не особенно приятно так начинать карьеру. Вьятт кивнул ему, но ничего не сказал. Принял письмо, вскрыл, прочел. Он был небольшого роста, полный, темноволосый и очень энергичный. Читая письмо, не изменился в лице.

— Что ж, — произнес он, закончив, — спасибо.

Наступила долгая пауза. Наконец Вьятт спросил:

— А Командир сюда собирается?

— Нет, сэр. Сказал, что занят. Просил передать всем наилучшие пожелания.

— Вот и славно, — сказал Вьятт.

Оба умолкли. Вьятт провел новичка в его каюту и пожелал удачи. Затем вернулся к себе, чтобы все обдумать. Прослужив двадцать восемь лет в Картографическом подразделении, он потерял способность удивляться. Он сразу все понял, но должно было пройти какое-то время, чтобы среагировать. «Ну-ну», — говорил он самому себе, но ничего не ощущал при этом.

«Почему?» — размышлял он, рассеянно смахнув сигареты на пол. В письме не говорилось о причине. Возможно, он не прошел физические испытания. Или психика подкачала. То или другое, каждое само по себе, — достаточные причины. Ему сорок семь, а дело не из легких, но ведь он чувствует себя сильным и ловким, ничего не боится. Ему казалось, он продержится еще долго, но, очевидно, на деле это не так. «Но теперь, — думал он, — куда теперь?»

Он с интересом сосредоточился на этой мысли. Ничего такого он себе заранее не присмотрел. Практически ничего. В свое время он легко и естественно включился в дело, зная, чего хочет: путешествовать, смотреть и слушать. Когда он был молод, его привлекало приключение само по себе. Теперь — нечто иное. Трудно было это сформулировать, но в чем-то он чрезвычайно нуждался и понимал это. Нужно смотреть, наблюдать и… понимать. Это конец долгого периода. Неважно, что именно с ним неладно, главное, все кончено, он возвращается домой — и никуда в особенности.

Когда наступил вечер, он все еще был в своей каюте. Наверно, у него нашлись силы принять и ясно осознать все это — и он решил, что ничего не поделаешь. Если в космосе есть что-то такое, чего он пока не открыл, то, похоже, ему этого и не нужно.

Он встал и направился в рубку управления.

Его ждал Купер, высокий, бородатый сухопарый мужчина с сильным темпераментом, с большим сердцем и с немалой способностью поглощать жидкость. Он сидел в рубке в полном одиночестве, когда вошел Вьятт.

Если не считать ярко-изумрудных сигнальных огоньков на пульте управления, рубка была погружена во мрак. Купер лежал в пилотском кресле, глубоко откинувшись назад, ноги его упирались в пульт. Одна нога была разута, и он тихонько нажимал на кнопки огромными босыми пальцами. Первое, что заметил Вьятт, когда вошел, была эта нога, зловеще мерцающая в зеленом свете щитка. Где-то в глубине корабля слышался шум динамиков, которые то включались, то отключались.

Вьятт улыбнулся. По игре куперовской ноги и ее пальцев, по его положению в кресле и по безвольно свисавшей с кресла руки было очевидно, что Купер надрался. В порту он обычно бывал пьян. Симпатичный малый, он мало заботился о том, как выглядит, а хорошие манеры у него вовсе отсутствовали, что было типично для членов Подразделения.

— Что скажешь, Билли? — невнятно спросил Куп из глубины кресла.

Вьятт сел.

— Где ты был?

— В порту. Повсюду в этом чертовом порту пил. Жарища!

— Что-нибудь принес с собой?

Куп безвольно махнул рукой в неопределенном направлении: — Поищи.

Бутылки грудой валялись возле двери. Вьятт взял одну и снова сел. Комната была теплой, зеленой и тихой. Эти двое достаточно долго были вместе, чтобы сидеть рядом молча, и они ждали, размышляя в зеленом отсвете. Первый глоток Вьятта был долгим и вызвал окоченение, он закрыл глаза. Куп не шевелился. Даже пальцы его ноги замерли. Когда Вьятт уже решил, что он заснул, он сказал:

— Слыхал я о перемещении.

Вьятт взглянул на него.

— Узнал сегодня, — сказал Куп, — от этого чертова Командира.

Вьятт снова закрыл глаза.

— Куда ты теперь? — спросил Куп.

Вьятт вздрогнул.

— Поищу.

— Планы имеются?

Вьятт покачал головой. Куп мрачно выругался.

— Никогда не оставят тебя в покое, — пробурчал он. — Сволочи подлые. Внезапно он поднялся с кресла, протягивая к лицу Вьятта свой тонкий, как спичка, палец. — Слушай, Билли, — сказал он торжественно, — ты был отличный малый. Ты это знаешь? Дьявольски отличный малый.

Вьятт отхлебнул еще и кивнул, улыбаясь.

— Говорил ты это, — сказал он.

— Ходил я в космос с отличными парнями — хорошими, отличными ребятами, — настойчиво продолжал Купер, для выразительности покачивая трясущимся пальцем, — но ты получше их всех.

— Говори. А то я не в настроении, — Вьятт усмехнулся.

Куп, довольный, снова погрузился в кресло.

— Просто хочу, чтобы ты знал. Ты был отличным парнем.

— Ладно, — сказал Вьятт.

— Значит, тебя вышвырнули. Меня оставили. Тебя вышвырнули. Мозгов у них нет.

Вьятт откинулся назад, давая жидкости растечься и завладеть им и безболезненно отступая в мир спокойствия. Приятно было ощущать вокруг себя корабль, темный и пульсирующий, точно живое чрево. «Как чрево, — подумал он. — Судьба, точно в чреве».

— Послушай, — громко сказал Куп, поднимаясь с кресла. — А уйду-ка я с этой ракеты. Какого дьявола мне еще оставаться?

Вьятт поднял глаза, вздрогнул. Если уж Куп запьет… Он никогда не был чуть под мухой. Он заходил далеко и мог оказаться очень низко. Теперь Вьятт видел, что Куп глубоко уязвлен, что перемены значили для него много, гораздо больше, чем ожидал Вьятт. Вьятт был вождем команды, но ему редко приходило в голову, что он так нужен Купу. Никогда он над этим по-настоящему не задумывался. А теперь ему стало ясно, что Куп мог бы пасть совсем низко, останься он один. Если только этот новичок не стоит хоть чего-нибудь, если он не научится быстро, похоже. Куп скоро погибнет. Теперь отстранение от должности казалось еще более нелепым, но ради Купа Вьятт поспешно возразил:

— Брось, парень. Ты и на свалку попадешь вместе с этим кораблем. Ты даже смахиваешь на него: у тебя такой же лоснящийся красный нос.

Когда Куп угрюмо замолчал, Вьятт сказал мягко:

— Куп, спокойно. В полночь отбываем. Хочешь, чтобы я взлетел?

— Да, нет, — Куп резко повернулся, тряхнул головой. — Пошел к черту. Подыхай.

Он глубоко откинулся на сиденье, на изможденном лице отсвечивало зеленое сияние со щитка. Последующие его слова были печальными и трогательными для ушей Вьятта.

— Ну тебя к черту. Билли, — устало произнес Куп, — это не смешно.

Вьятт оставил его одного управлять кораблем при взлете. Спорить было незачем. Куп пьян, мозг его недосягаем.

В полночь корабль встал на дыбы, раскачался и прыгнул в небо. Вьятт легонько оперся о перила возле входного люка и наблюдал, как уходят ночные огни и пышно расцветают звезды. За несколько секунд мимо проплыли последние облака, и корабль оказался в долгой открытой ночи, и миллиарды крошечных точек, мерцая голубым, красным и серебряным, снова загорелись могучим огнем, который был для Вьятта всей реальностью, всем, что когда-либо означало жизнь. Он стоял так, в ослепительном сверкании и черноте, как всегда ожидая чуда, чтобы неизмеримая одинокая красота превратилась в обыденность: спустилась бы и стала приятной.

Этого не произошло. Был космос, территория, на которой предметы не существовали, где лишь двигались механические субстанции. Размышляя, ожидая, наблюдал Вьятт Вселенную. Звезды ледяным взором глядели назад.

Наконец, совершенно разбитый, Вьятт отправился спать.

Быстро пролетели первые дни Боклера. Он приводил корабль в порядок, обследуя самые укромные закоулки, наблюдая, ощупывая и влюбляясь. Корабль был для него словно женщина, первые дни стали медовым месяцем. Так всегда бывало с членами команды: ведь ни одна работа невозможна в полном одиночестве.

Вьятт и Купер часто оставляли его одного. Не ходили за ним по пятам и не следили, что он делает. Он видел их всего несколько раз и не мог не ощутить их удивление и негодование. Вьятт всегда бывал вежлив, Купер нет. Ни один из них не находил нужным что-нибудь сказать Боклеру, а он был достаточно умен, чтобы обходиться своими силами. До сих пор большую часть жизни Боклер провел среди книг, пыли и мертвых древних языков. По натуре он был одиночкой, и ему нетрудно бывало оставаться одному.

Однажды утром, через несколько дней после начала пути, за ним пришел Вьятт. Глаза его горели. Вьятт вытащил его, растерянного, прямо из машинного отделения, от главных двигателей, в куртке, перепачканной смазкой. Они вместе поднялись к наблюдательной площадке в штурманской рубке. И под обзорным куполом, под массивным хрустальным сводом, на котором так долго ничего не было видно, Боклер увидел красоту, запомнившуюся ему до конца его дней.

Они приближались к Дыре Сигнуса. Со стороны, обращенной к Галактике, Дыра сверху донизу почти плоская, как стена. Она двигалась со стороны плоскости, скользя на небольшом расстоянии от стены, а она была так огромна и неправдоподобна, что Боклер онемел. Стена начиналась за несколько световых лет от корабля и уходила вниз, в черное многоступенчатое стремительное молчание, падала в бесконечность, за миллиарды миль, вниз за пределы зрения, так далеко, так неправдоподобно далеко и так безгранично простираясь вширь, что ничто не могло быть столь огромно. Если бы Боклер не видел звезд, все еще светящихся пламенем по обе стороны, можно б было подумать, что стена сделана из стекла и находится так близко, что он может дотронуться до нее. По всей поверхности стены слабо отражалась легкая дымка, а стена как бы стояла на хребтах и складках великой черноты космоса. Боклер поглядел вниз, потом снова вниз, потом просто стоял и смотрел.

Немного погодя Вьятт молча показал вниз. Боклер взглянул между складок — и увидел его, крохотное желтое сияние, по направлению к которому они двигались. Оно было таким маленьким на фоне массивной тучи, что легко терялось из виду. Каждый раз, когда он отводил глаза, оно исчезало, и приходилось отыскивать его снова.

— Оно слишком далеко в глубине, — нарушил наконец молчание Вьятт. — Мы идем вдоль облака, к ближайшей точке. Потом замедлим ход и войдем туда. Парочку дней провозимся.

Боклер кивнул.

— Я решил, что вам захочется взглянуть, — добавил Вьятт.

— Спасибо, — искренне поблагодарил Боклер. Затем, не в силах сдержаться, с изумлением покрутил головой: — Господи!

Вьятт улыбнулся.

— Грандиозное зрелище!

Позже, уже много позже, Боклер начал припоминать, что именно говорил о Вьятте Командир. Но не мог понять всего. Конечно, кое-что непостижимо, как Дыра. В ней нет особого смысла — ну так что? Это настолько прекрасно, подумал Боклер, что оно и не должно иметь смысла.

Они медленно приближались к солнцу. По земным стандартам газ был прозрачным — примерно один атом на кубическую милю пространства, но для космического корабля любая материя слишком плотна. При нормальной скорости корабль столкнулся бы с газом, как со стеной. Поэтому они продвигались медленно, лавируя вокруг огромного желтого солнца. Одну планету они увидели почти сразу. Двигались к ней и искали другие — но больше ничего не обнаружили. Космос вокруг был абсолютно чуждым, в небе не видно было ничего, кроме легкой дымки. Вот они оказались в самом облаке и, разумеется, не увидели ни одной звезды. Ничего, кроме солнца и мерцающей зеленой точки единственной планеты да бесконечной дымки.

На расстоянии Вьятт и Купер проделали обычные разведывательные испытания, а Боклер наблюдал их с серьезным восторгом. Поискали радиосигналы, ничего не нашли. В спектре планеты обнаружилось большое содержание кислорода и водяных паров, поразительно мало азота. Температура, хотя и несколько прохладная, допускала возможность жизни.

Планета была обитаема.

— Козыри наши! — бодро сказал Купер. — Весь этот кислород заражает меня жизнью.

Вьятт промолчал. Он сидел в пилотском кресле, его огромные руки лежали на рычагах управления. Бережно направлял он корабль по длинной пологой спирали, которая спустит их вниз. Он думал о многих случаях, о многих других посадках. Вспоминал кислотный океан на Люпусе, гнилостную болезнь на Альтаире — все темные, непонятные, зловещие явления, к которым он был близок, не подозревая об этом. И только теперь он внезапно понял, что все это продолжалось так долго — слишком долго.

Машинально улыбаясь, Купер возился с телескопами и не заметил внезапного оцепенения Вьятта. Это произошло неожиданно. Суставы Вьятта постепенно белели, и он все крепче вцеплялся в пульт. Пот залил ему лицо и затекал в глаза, а он моргал и ощущал, внезапно онемев, что промок насквозь. В один прекрасный момент пальцы его застыли и вцепились в рычаги, и он не мог ими пошевелить.

«Случится же такая чертовщина с человеком в последнем рейсе», — подумал он. Ему же только осталось посадить корабль. Он сидел, разглядывая свои руки. Постепенно, осторожно, хладнокровно, усилием холодной воли и грустного желания он оторвал руки от рычагов.

— Куп, — позвал он. — Перехвати.

Куп обернулся и увидел — лицо Вьятта побледнело и блестело от пота, вытянутые вперед руки казались чужими и деревянными.

— Конечно, — сказал Куп после очень долгой паузы, — конечно.

Вьятт отстранился, и Куп скользнул в кресло.

«Вовремя мне дали отставку», — Вьятт все глядел на свои затекшие неподвижные пальцы. Он поднял глаза — и проник в широко раскрытый взор Боклера и отвернулся от нескрываемой жалости этого взора. Куп, тяжело дыша, склонился над пультом.

— Ну что ж, — сказал Вьятт.