— Именно после этого нападения я пришла к мнению, что нам действительно необходимо поговорить. Вы ведь тоже этого хотели.

— Очень мило с вашей стороны. Приветствую такое решение. Только в столь неурочный час да еще с эдаким шумом — по меньшей мере некорректно.

Пришлось перед ним извиняться.

— Игорюша, я, пожалуй, пойду. Это, видать, надолго. — Дамочка стояла в проходе уже одетая.

Хозяин квартиры сразу бросился к ней, увел в комнату. О чем они там совещались, не знаю, но на кухню после этого пришли вместе.

Брюнетка, потупившись, прошла в дальний угол, села и притихла, а Игорь Игоревич занялся кофе. Наверное, это давало ему возможность собраться с мыслями. Повисла гнетущая тишина.

Наконец, он повернулся и, оценив мой фонарь по достоинству, посоветовал:

— Примочки камфорным спиртом делайте. Быстрее пройдет. Только ведь вы не консультироваться пришли. Так?

— Именно так. Я пришла вам сказать, что факты указывают на то, что вы убили свою дочь, как и нескольких других девочек нашего города. И постарались подставить моего клиента.

Игорь Игоревич побледнел как мел. Джезва с кофе вывалилась из его рук, шмякнувшись вновь на плиту. Горячий кофе выплеснулся длинным языком и ошпарил ему руку.

Брюнетка тут же кинулась спасать возлюбленного.

— Больно?

Тот досадливо отмахнулся, достал с полки бальзам Шостаковского и намазал им руку.

— Что вы такое говорите? Это абсурд, — он устало опустился на табуретку.

— Вы пришли с работы, застали Таню в обществе Харламова. Сначала вы выяснили, кто этот человек. Узнали, что он психолог и последняя его работа — «Психология убийцы». Вы испугались, что Таня узнает в этом портрете вас. Хотя, быть может, убили из ревности. Вы ведь мечтали затащить ее в постель, не так ли? Этот вариант я тоже допускаю. А уж харламовский психологический портрет убийцы, по вашему мнению, точно не должен был увидеть свет.

Его затрясло мелкой дрожью:

— Нет!!! Это не правда! У вас нет доказательств. Я не убивал Таню! Я любил ее, как свою собственную дочь. Леночка, не верь ей. Я не убивал, — и он заплакал, как ребенок, размазывая слезы по щекам.

— Что не правда? То, что, убив ее, вы выскочили из дома так, что едва не сбили с ног соседку, даже не заметив ее? Или то, что, строя для себя алиби, вы потом спросили у нее про время? Или то, что вы специально поволокли с собой в квартиру соседа, чтобы заиметь свидетеля? При этом ключи, которые вы якобы забыли дома, вывалились у вас из кармана.

Произнося эту тираду, я смотрела на него в упор, в точку на лбу чуть повыше глаз, совершенно точно зная, что это производит неприятное впечатление: вроде бы вам в глаза смотрят, а взгляд поймать невозможно. Это я недавно где-то вычитала. И теперь вот решила проверить на практике.

Слезы продолжали катиться из его глаз, лоб покрылся испариной. Он резко поднялся, схватил с полки пачку «Астры», попытался закурить, но руки "его не слушались, и спички ломались одна за другой.

Я любезно поднесла ему зажигалку и, закурив сама, продолжила атаку:

— Изобразив при Эдуарде Иосифовиче безутешного отца, вы вызвали милицию.

Его опять прорвало: во все стороны полетели слюни, сопли и слезы.

— Да? Все вы уже решили, все постановили. А что ж, по-вашему, тогда я с ее другом сделал? Ведь она ж не одна была, друг ведь мог за нее вступиться. Да любил я ее, понимаешь ты, любил! А ты об убийстве говоришь. Убирайся прочь отсюда!

— Дудки, уважаемый! Сначала я скажу все, что хотела, а потом мы с вами в милицию пойдем. Харламову вы подсыпали наркотик в кофе. А уж когда он отключился, занялись девочкой. Один удар в висок — и делай, что хочешь. Ведь вы, с вашего позволения, врач. Куда лучше ударить, знаете. Только вы не учли одного обстоятельства: убивал девочку правша — это установлено экспертизой. А мой клиент — левша, хоть и переученный. И надеюсь, что повторная экспертиза докажет его невиновность. Такой вот расклад получается у нас с вами…

Брюнетка молча, с расширенными от ужаса глазами смотрела поочередно то на меня, то на Игоря.

Он опять попытался что-то вставить, но я не позволила, решив дожать его, раздавить всеми имеющимися у меня фактами:

— После убийства вы сфотографировали погибшую и отослали фотографию невесте Харламова, узнав каким-то образом, что она собралась обратиться ко мне и решив так вот убедить ее в виновности Алексея. Вы также попытались запугать меня и не дать мне взяться за это дело.

— Таня, послушайте…

Но меня уже несло по всем кочкам — я сама себя распалила. Мне было просто необходимо высказать ему все, что я о нем думала.

— А поняв, что вы дали маху, отослав фотографии — ведь по часам Алексея можно понять, что фотография сделана за час до приезда милиции, — вы залезли в квартиру Натальи и все перерыли в поисках снимка. А кроме того, именно вы были в квартире Харламова и подкинули ему вот эти фотографии, сделав из него маньяка-убийцу, который любит снимать на память свои «подвиги». Но, к счастью, я тоже была тогда в той самой квартире и видела, как вы положили их в книгу.

Я вытащила из сумки пачку фотографий, но протянула не ему, а брюнетке — тоже психологический трюк.

Игорь Игоревич, бросив бесполезно истлевшую сигарету в пепельницу, аж застонал:

— О, господи! Кажется, я пропал.

Елена машинально взяла фотографии и, взглянув только на верхнюю, в ужасе отшатнулась:

— О, боже милосердный. Неужели это все правда, Игорь? Неужели это все ты?

Проняло все-таки. А то сидела, как истукан. Тот, кого я назвала убийцей, вскочил так, что стол свернул, и тот больно врезал мне ножкой по коленке.

— А что именно не правда: что были в той опечатанной квартире, подкинули сфальсифицированные улики, а потом милицию вызвали? Уж так вам хотелось форсировать события. Потом мы еще вместе в такси ехали. Помните? — Я ослепительно улыбнулась ему. Насколько мой подбитый глаз позволил, а сама исподтишка наблюдала за Леночкой.

Она в каком-то оцепенении снова и снова перебирала снимки. На лице ее отразилась смесь ужаса и отвращения. Ковалев заметил это и прямо перед ней бухнулся на колени, прямо как в фильме не очень высокого пошиба:

— Не верь, я умоляю, не верь! Это не правда! Она отстранилась от него. В ее глазах читались испуг и презрение. Он опять воззвал ко мне, все так же стоя на коленях:

— Вы не имеете права! Вы слышите меня? Не имеете! Я не убивал Таню. Я не убийца, нет, нет, нет!

Во мне это не вызвало жалости. Я была готова идти до конца. И даже блефовать. Если все удастся, ему уж точно не отвертеться.

— Убивали, — сладчайшим голосом произнесла я (имела полное право на такую вольность). — А ключи от Лешиной квартиры с необычным брелоком у вас. И они вам больше не понадобятся. Я вас смею в этом заверить. И будет гораздо лучше, если вы сами пойдете в милицию и все расскажете.

— Но у меня нет никаких ключей, — при этом он судорожно, но совершенно непроизвольно ощупал карман своих брюк. И вздохнул. Как мне показалось, очень даже облегченно.

— Ладненько. Тогда покажу вам фокус от Тани Ивановой. Хотите? Елена…

— Владимировна, — подсказала она мне.

— Елена Владимировна, вы будете свидетелем того, что сейчас произойдет.

Женщина молча кивнула, глядя на меня во все глаза.

Он настороженно замолчал, а я издала условный свист (у меня это всегда неплохо получается). И тут же в ответ прозвучал такой же свист и мягкий женский голос:

— Леша, я тут, Леша, я тут.

Вот такие пироги. Просто блеск. Надо будет себе такой когда-нибудь приобрести. А то я, рассчитывая на свою феноменальную память, вечно теряю ключи от машины. Однажды даже безвозвратно потеряла.

Я поднялась и пошла к полке с банками для круп — именно оттуда раздавался голос. Для уточнения места их расположения пришлось еще подсвистнуть. Ключики-то из банки с пшеном отвечали.

Вот так, мерзавчик, не рассчитал, что тебя подобная мелочь подвести может. Красивый брелочек. Теперь им полюбоваться можно, а не только томный женский голосок послушать.

— Здорово, правда, Игорь Игоревич? Умеют же японцы делать, паршивцы этакие.

Ковалев неожиданно вскочил с колен и вырвал у меня ключи из рук.

— Сядь, Игорюш. Я не верю, что это ты. Но ты должен все объяснить. Обязан. Если ты сумеешь это сделать, то я поверю тебе, а не ей.

Он судорожно утер тыльной стороной ладони пот со лба и сел.

— Да, Лена, наверное, так я и сделаю. И, уже обратившись ко мне, добавил:

— А вы и правы, и нет. Я на убивал, но все остальное так и есть, как вы описали. Но я вынужден был так поступить, потому что защищал себя. Защищал, — и он закрыл лицо руками.

— От чего защищал, Игорь? — вновь вмешалась Лена.

— Нет. Не так. Не от чего, а от кого. Я попробую рассказать внятно, хотя и сам во всей этой истории ничегошеньки не понимаю. Я сейчас, вот закурю… — Только вы, Татьяна, не оставляйте меня в беде, пожалуйста, — он жадно затянулся.

Мне тоже захотелось курить. И я вынула из пачки сигарету.

— Поверьте мне, Таня, и помогите все это распутать.

Вот тебе и здрасьте. Кажется, исповедь Игоря Игоревича будет выглядеть совсем не так, как я ожидала.

Вспомнила вдруг, что не сказала Вадиму даже номер Ковалевской квартиры. Теперь места себе не находит. Да и время такое, что скоро «петухи пропоют», а тут ни коня, ни воза. И исповедь скорее всего будет долгой.

Однако делать нечего. Я тяжело вздохнула. А Игорь Игоревич начал свой странный и сбивчивый рассказ.

— Танюшку, как я уже сказал, я с раннего детства воспитывал. Она долго и не подозревала, что я ей неродной отец. Да какой же неродной, если она на моих руках выросла? Я любил ее, как своего собственного ребенка — своих у меня никогда не было. Моя первая жена не хотела обременять себя детьми. А с Валей в роддоме познакомился. Я там подрабатывал. Ее после родов оперировал. У нее в послеродовой период возникла атония матки.

Поймав мой вопросительный взгляд, он пояснил:

— Матка не сокращалась. Началось сильнейшее кровотечение. Такая патология трудно лечится. Чтобы спасти пациентку, пришлось удалять матку. Детей у нее больше быть не могло, как вы понимаете.

Это я понимала. Но, кроме того, я понимала, что Вадиму не светит сегодня попасть домой. Но что поделаешь. Издержки производства. Перебивать Игоря сейчас нельзя, иначе он потеряет нить разговора или просто замкнется в себе.

— Она в тот период была очень одинока и несчастлива. У нее как раз с мужем неполадки всякие начались. Мне было до боли жаль ее. Я, как лечащий врач, часто заходил к ней в палату, мы подолгу беседовали с ней. А когда ее выписали, я вдруг понял, что мне ее ужасно не хватает…

Я все-таки не выдержала и сказала:

— Извините, Игорь Игоревич, но, по-моему, вы отвлеклись. Ведь это все в далеком прошлом, не так ли?

— Простите, Таня, за многословность, но только так смогу объяснить, почему я не мог убить Танечку… Через месяц я разыскал Валю по адресу, указанному в «Истории родов» Оказалось, что с мужем она к тому времени рассталась. Короче, со временем мы с ней поженились. Так что Таня — моя дочь, понимаете? Моя. До двенадцати лет она просто обожала меня. А потом произошел раскол. Я влюбился в Лену, как мальчишка. Я просто голову потерял. О нашей связи узнала Таня.

— Каким образом?

— Она нас застала…

Лена как-то так сразу засмущалась, поднялась и взяла в руки джезву, намереваясь сварить кофе.

— Я обещал ей, что поговорю с ее матерью, обещал даже порвать с Леной. Я тогда не был готов разрушить семью. Из-за Тани. У ребенка должен быть отец. А она узнала ко всему прочему, что я ей неродной, даже папой перестала звать…

Я вновь решила перебить его и ускорить повествование:

— А вы знаете, что Таня вела дневник и записывала туда все свои мысли и чувства?

— Нет. Об этом я ничего не знал.

— Так вот, Игорь Игоревич, Таня написала в этом дневнике, что вы пытались ее совратить. У него даже лицо вытянулось.

— Да вы что такое говорите, Таня? Она мне была дочерью, и я любил ее. Любил!!! Я не знаю, что написала Таня в своем дневнике, может, она не правильно расценила некоторые мои поступки. Не знаю… Я ведь не задумывался о том, что она выросла. Для меня она продолжала оставаться все той же маленькой девочкой. Может, я заходил к ней в комнату в неподходящий момент, только ведь я над этим не задумывался. Для меня она была моим ребенком…

Он загасил сигарету и тут же потянулся за другой. На плите закипел кофе. Лена молча разлила его по чашкам. И я с огромным удовольствием отхлебнула глоток обжигающего напитка.

— Не поверите, Таня, но до двенадцати лет я ее сам купал даже. Она почему-то Вали стеснялась больше. А тот случай все разом перечеркнул. Я ее потерял. И как ни пытался наладить отношения, ничего не вышло.

С Леной наши отношения продолжались, но приходить к нам домой мы перестали. Из-за этого мне пришлось и из второй городской больницы уволиться, но это другая песня. Сейчас не об этом…

И когда я, выпив свой кофе, уже почти окончательно потеряла терпение, он перешел к самому главному. В принципе, лучше было бы, если б он именно с этого места и начал. Хотя с какой стороны посмотреть. Выслушав предысторию, я уже не так субъективно стала относиться к нему.

— В тот день, когда Танечку убили, я на работе был. Сразу после работы я должен был встретиться с Валей — она сутки работала, — мы собирались подать заявление на развод. Утром договорились, что она отлучится с работы, а я заеду за ней.

Таня услышала и устроила скандал, обвинив меня во всех смертных грехах. Из дома, одним словом, я выбрался сам не свой.

По дороге я зашел к Лене. У них в это время тоже гроза была: ее муж о разводе и слышать не хотел.

Тут его опять прямо-таки заколотило. Он попытался отхлебнуть из чашки уже совершенно остывший кофе, но рука дрогнула и жидкость пролилась ему на колени.

— Это правда, Таня. Он был у меня в тот день. — И она погладила его по голове, как маленького:

— Успокойся, Игорь. Ведь Таня верит тебе.

Лена сняла с вешалки полотенце и заботливо промокнула его брюки. Он удрученно кивнул и все-таки, взяв себя в руки, справился с кофе.

— Когда я вернулся и вошел в квартиру, Танюша лежала на полу убитая. А ее друг сидел за столом, уткнувшись лицом в скатерть, и спал или был без сознания. Пульс его проверил — очень слабая наполняемость. Я в тот момент подумал даже, что этот парень не выживет. Хотел тут же позвонить в милицию, только не успел. Телефон зазвонил.

Я взял трубку и услышал:

— Ну что, примерный папашка, за что же ты убил свою дочь? Вызывай милицию. Может, за чистосердечное признание хоть срок скостят. И не трепыхайся. Ведь давно уже всем ясно, кто серийный убийца.