Дело было сделано, задерживаться не имело смысла, удовольствия от общения с этой компанией я не испытывала, поэтому поспешила откланяться. Возражений не последовало.

Я взялась уже за ручку двери в воротах и вдруг услышала сзади:

— Проводи, будь вежлив! Сволочь Паша. Ведь знает, что добром это провожание не закончится. Его что, досада разобрала за собственную вежливость?

Вышла на улицу, слушая медвежьи шаги за спиной. Расстегиваться вторично пришлось на ходу.

Хоть я и не спешила, Лобан догнал меня уже у самой машины.

— Погоди, Ведьма!

Я повернулась к нему. Сзади — машина, маневра — никакого. Его голые руки и грудь под незастегнутой безрукавкой на морозе смотрелись странно.

— Чего тебе, Лобан? Все обговорили.

— Не все!

Он смотрел на меня сверху вниз, искоса и явно намеревался играть, как кот с мышью.

— Так что ты там против сауны-то имела? Или святую из себя корчишь, девочку нетронутую?

Он, до предела самоуверенный от сознания своего мужского превосходства над моей женской слабостью, рисуясь изо всех сил, любовался моим несуществующим страхом. Что же еще, позвольте, может испытывать женщина, находясь в опасной близости к этой горе агрессивного мяса?

— Против сауны я ничего не имею. У него шевельнулись ноздри, рот приоткрылся и из глаз исчезла, какая ни была, осмысленность. Быстро он возбуждается!

Верите, мне даже интересно стало — надолго ли этого бычка хватит в деле? Едва ли. И, отбросив это, ненужное, я продолжила провокацию:

— Я только против интима с такими ублюдками, как ты!

Он сморгнул от неожиданности, лицо перекосилось, поднялась рука.

Когда он ею промахнулся по моей щеке, я, справедливо рассудив, что грубость моя теперь оправдана, с удовольствием перешла к активным действиям.

Быстро присев на одной ноге и вытянув в сторону другую, как ртуть перетекла на новое место и, выпрямляясь, оказалась вне его досягаемости на мгновение, достаточное для осуществления крепкого хлопка ладонью по его уху. Пока он мотал головой, я переместилась еще и, оказавшись почти сзади, провела хороший удар носком сапога по копчику. Это толкнуло его вперед, а боль отключила рассудок. Он уперся руками в машину и слегка прогнулся, расставив ноги. Положение было настолько удобным, что я не сдержалась — той же ногой, сзади, достала его промежность.

Не издав ни звука, он лицом и голой грудью лег на капот. Колени подогнулись, тело обмякло.

Я спокойно, без спешки, завела его руку ему за спину, просунув под ней свою, заломила до легкого хруста в локте.

Пришлось-таки ему охнуть. Терпеливый бычок, ничего не скажешь. Злой, наверное. Нажав еще, вытребовала от него задыхающийся стон и, сбросив усилие, резко рванула конструкцию из наших переплетенных рук вниз и в сторону. Легкое растяжение связок ему теперь обеспечено.

Довольно!

Стоя рядом, подождала, пока он отделится от машины и примет вертикальное положение. Это получилось у него неважно — на раздвинутых, подрагивающих ногах. Но глаза метали искры, сверлили дыры.

— Теперь я твои подлянки знаю! — прошипел сквозь зубы. — И в следующий раз я тебя отдеру! Отдеру как отстираю, где бы ни встретил, а там посмотрим, что дальше!

Я заткнула его оплеухой, стараясь, однако, не разбить в кровь нос и губы.

С него достаточно для триумфального возвращения к братьям по оружию. А мне пора удаляться, пока проводы не приняли еще более вежливый характер. Стартуя на полном газу и со второй передачи, я залепила снегом из-под колес его лицо и голую грудь. Не хотела, ей-богу! Само получилось. Даже неудобно стало. Как собачонка визгливая в брехливом припадке швыряет землю задними лапами. За это при встрече извинюсь перед ним.

ГЛАВА 4

День клонился к вечеру — первый из семи, отпущенных мне на розыски денег покойного Аркадия Филиппова. Срок, определенный только что, принятый почти добровольно, уже угнетал меня. Сложилось все одно к одному плотно и естественно, будто по предопределению — деньги и рэкет. Если Вера не является держательницей кассы покойного, а и это не исключено, то платить ей действительно нечем, а я, купив несколько лишних дней ее спокойной жизни за принятие на себя ответственности по расчету с вымогателями, теперь обязана найти для нее требуемую сумму. Самое простое — взять ее из кассы Аркадия Филиппова. Вот и надо отыскать ее в течение недели. Вместе с этим я надеялась на то, что судьба предоставит мне возможность обвести рэкетиров вокруг пальца, а уж в том, что возможность эта будет подмечена, принята и использована надлежащим образом, была уверена твердо.

Начато же дело было не блестяще. Нажитый мной сегодня враг был упорен и туп, а тупое упорство немногим легче, чем сочетающееся с изобретательностью. Дело усугублялось существованием у моего врага крепкой поддержки — оравы таких быстроделов, как банда Паши Явы. Обиду сослуживца они примут на себя, как я приняла «долг» Веры, это определенно, и я не удивлюсь, если уже сегодняшним вечером они нанесут мне визит и предъявят к оплате счет иного рода.

Интересно, как отреагировали Ява с Фиксатым на возвращение в мастерскую их соратника, чувствительно, потрепанного за десять минут общения с женщиной? Хотя женщина Ведьме рознь, конечно. Как бы ни отреагировали поначалу, во гнев войдут, это точно. Но поскольку в этом эпизоде фигурантом выступает лицо поважнее их — господин Жуков, то без его благословения они на визит не отважатся. Пожалуй, полезнее будет, если Жуков узнает о происшедшем от меня.

Мысль здравая, и я приступила к ее осуществлению незамедлительно. Остановив машину, набрала по сотовому телефонный номер, имея перед глазами листок из записной книжки Кирьянова, и, услышав в динамике женский голосок, потребовала слегка невежливо:

— Жукова, пожалуйста!

— Кто его спрашивает?

— Ведьма! — ответила я, надеясь, что необычность такого представления прибавит ей прыти, да и самому Жукову не придется ломать голову над личностью абонента, если мое имя вылетело из его головы из-за дневных хлопот.

Секретарша в «Изюме» была не любопытной к именам и фамилиям и соединила меня с шефом, не утруждая себя лишними расспросами.

— Слушаю тебя, детектив Татьяна!

Голос Скарабея был немного уставшим — подхрипывал на низких тонах, но по-прежнему полон необидной иронии.

— Я только что от Явы. Спасибо за помощь.

— О, вот как! Пожалуйста. Чем дело кончилось?

— Неделю они мне дали.

Жуков там, в своем кабинете, отстранился от телефона, но слышимость была прекрасная, и я разобрала, как он сообщил кому-то: «Договорились на неделю. Растет молодежь!»

И мне:

— Подожди! Сейчас, как ты его назвала? — Он хохотнул. — Иван Петрович Сидоров трубку параллельного возьмёт.

Что-то не видела я в его кабинете второго телефона.

— Жлоб Паша! — услышала я Сидора секунду спустя. — Я бы на его месте такой очаровательной женщине и половины месяца не пожалел. Мельчают люди!

— Что вы! — ответила я ему. — Вы к ним несправедливы. Мои достоинства там оценили более чем хотелось бы. Пришлось отбиваться от восхищенных поклонников.

— Теперь вы разочаровываете! — огорчился Сидор. — Поклонение — это дар Божий, к нему следует относиться бережно, а вы — отбиваться!

— Увы! — старалась я выдерживать тон. — Симпатия выражалась в слишком навязчивой форме, а ухажер не подходил мне по размерам. Поэтому пришлось убедить его не утомляться понапрасну.

— Кто же это? — вклинился Жуков. — Лилипутов в компании Явы я не припоминаю.

— Лилипут? — воскликнула я возмущенно. — Медведь, бык, горилла с мышиными мозгами, хоть и называется Лобан.

Жуков заржал, а успокоившись, подтвердил:

— Да, размер солидный.

— Подожди, Валера, — прервал его Сидор, — я так понял, что-то произошло. Что?

— Я избила его, — ответила я напрямую.

— Кого? — закричал Жуков. — Лобана?

Сидор что-то спросил его, отстранившись от трубки, поэтому я не разобрала.

— Видел бы ты его в бане, — ответил ему Скарабей, — у него руки, как мои ноги!

— Скверно, Татьяна! — Сидор наконец-то стал серьезным. — Как выпутываться думаешь?

— С вашей помощью.

— Ты нам не родственница, мы тебя даже откупить не можем.

— Сегодня спи спокойно, — перебивает Сидора Жуков, — а потом или дома не ночуй, или договорись с этим четвероногим. И к Яве больше не суйся, неприятности там тебе обеспечены.

Сидор добавляет после краткого молчания:

— Понравилась ты мне, Ведьма. Звони в случае чего, может, что и придумаем.

Его слова я оценила как самые главные во всем разговоре.

Некоторое время после отбоя сидела неподвижно, перебирая варианты действий в сложившейся ситуации, но ничего рациональней доведения Лобана до больничной койки в голову не приходило.

Поджимало время. Меня уже ждали компаньоны отца Веры. Позволив себе еще пару минут, достала кости.

4+14+32 — «Поражение и победа — две противоположности одного явления. Сегодняшние неудачи лягут в основу новых достижений завтрашнего дня».

Короче, что Бог ни делает, все к лучшему. Ну и остановимся на этом!

…Разговор с компаньонами Аркадия Филиппова состоялся в квартире одного из них — на третьем этаже престижной девятиэтажки, неподалеку от центра города. Продолжался он, вопреки ожиданиям, довольно долго, и вышла я оттуда затемно, раздраженная необходимостью долго и нудно растолковывать им очевидные, с моей точки зрения, вещи. Обычно я пренебрегаю желанием клиента быть осведомленным о ходе расследования. Их наивные умствования пользы делу не приносят, а стремление критиковать мои действия вызывают насмешку, которую приходится скрывать, чтобы не обидеть их.

Встречу я затеяла для того, чтобы под видом знакомства их с моими версиями — бесплодное, надо заметить, занятие, попахивающее отчетностью прошлых времен, — проверить реакцию на некоторые из предположений и непрямым путем выведать кое-какие подробности. Это мне удалось.

Начала я с рэкета — темы, которой они упрямо, прямо-таки суеверно, не захотели касаться, но она касалась меня, и я зашла с другой стороны — предложила обсудить раздел кассы ювелира между ними и его дочерью. Если рассуждать здраво, то Вера, без всякого сомнения, имела право на долю в деньгах отца. Наблюдая за последовавшим за этой мыслью взрывом негодования, я убедилась, что если не подсуетиться и не урвать клок шерсти из шкуры не убитого еще медведя, то скорее всего Вере не видать денег, как своих ушей, а мне — моей машины, ключ от которой через неделю положит себе в карман Паша Ява.

Долго и возбужденно компаньоны доказывали, что убытки их немалые и лежат целиком на совести покойного, что поставщик золота был его человеком, которого они не знают и никогда знать не желали, что Аркадий для оплаты ожидаемой им партии металла забрал у них необычно крупную сумму, она и сгинула вместе с ним, и поэтому его касса, о которой он, кстати, не раз упоминал в разговорах, принадлежит им, сколько бы там ни было. И, наконец, я нанята ими, гонорар мне платят они, работать я должна прежде всего по их интересам.

Все это было удручающе пресно. Но под конец они выдали очень интересную подробность, о которой я до сей поры не имела представления. Оказывается, когда они предложили Вере обратиться ко мне — это было бы так естественно, дочь разыскивает наследство — деньги погибшего отца, — она отказалась, невразумительно мотивируя отказ причинами эмоционального толка. Этого они не поняли. Я — тоже. Горе горем, но жизнь продолжается. И я усомнилась в причинах отказа Веры. Отказавшись от участия в деле, она отказывалась от денег. Почему? Может, причина в том, что деньги находятся у нее и для беспокойства нет оснований? Тогда чем объяснить ее растерянность от требований бандитов? Вопрос! Разве что она настолько умна, что не хочет трогать кассу какое-то время, пока не уляжется весь сыр-бор.

Перетолча еще несколько раз воду в ступе, перетряхнув по-разному уже высказанное, компаньоны наконец выдохлись, поутихли. У меня появилась возможность продолжить, и я поспешила огорошить их версией, по которой касса Аркадия Филиппова находится у одного из них. Все трое поначалу потеряли дар речи от неожиданности, а затем принялись бурно возмущаться. Я не мешала, а ответила всего раз, доказав в двух словах, что лучший способ отвести от себя подозрения — выражать как можно правдоподобнее заинтересованность в розыске. Как они переглянулись, с какими лицами! Прощаясь со мной, пожаловались на то, что теперь не смогут доверять друг другу, как раньше. А взаимное доверие было основой их сотрудничества. Таким образом, моя месть за их жадность состоялась и была готова принести плоды, на которые я и надеялась.

Оценивать истинность взволнованности людей, наблюдать за ней, сохраняя при этом невозмутимость, бывает иногда приятно.

Итак, вышла я из квартиры на третьем этаже девятиэтажки уже затемно. Спустилась вниз, прикидывая, хватило ли у Веры терпения дождаться меня, потому что прийти я ее просила именно сюда.

Она была здесь. Замерзшая, мерила шагами дорожку вдоль дома от фонаря до фонаря, сторонясь бегающей и валяющейся в снегу ребятни. Закрыв лицо поднятым воротником шубы, погруженная в мысли — да и то, ей было над чем поразмышлять, а может, просто отупевшая от долгого ожидания, — она меня не замечала, пока я не дотронулась до ее плеча. Обернулась испуганно — нервы ее были на взводе, узнала.

— Татьяна! — поздоровалась в своей манере.

Я пригласила ее в машину.

Некоторое время мы сидели молча. Это была вторая наша встреча, конечно, чтобы сколько-нибудь серьезно узнать человека, этого недостаточно, но по первому впечатлению Вера была существом не вредным и впечатлительным. Такие" как правило, мало способны к злонамеренности, но бывают скрытны.

Я сумела расслабиться за эти тихие минуты, сбросила дневное напряжение и почувствовала прилив энергии, а она просто грелась, расстегнувшись, под негромкое фырканье двигателя.

— Давайте погадаем, — предложила я, доставая мешочек с костями.

— Что это? — заинтересовалась она.

— Гадальные кости. Я сегодня ставлю рекорд — в третий раз обращаюсь к ним за советом.

На моей ладони лежало сочетание 6+21+30. «Проявление настойчивой активности — прямая дорога к достижению цели», — расшифровала я его по памяти.

— Здорово! Но это же не предсказание, да?

— Это совет, — пояснила я, — совет о том, как действовать дальше в этих условиях наилучшим образом.

— Здорово! — повторила она. — А можно мне?

— Пожалуйста.

11+13+28 — выпало у нее. Я задумалась.

«В моменты, когда жизнь кажется явлением бесполезным и пустым, более чем вероятна встреча с человеком, способным наполнить ее новым содержанием», — не без труда припомнила я формулировку.

— И что бы это значило?

— Подумайте на досуге. Вы свои дела знаете лучше. Смысл обнадеживающий, вот все, что могу сказать.

Хорошо она переключилась! Улыбка, и в глазах огонек появился. Задумалась о своем.

Я вывела машину со двора, и мы покатили в густых сумерках между редкими фонарями.

— Может быть, это вы, Татьяна, измените содержание моей жизни?

— Ваша жизнь уже пуста?

— И запутанна. Старое ушло, новое никак не начинается. Все на нервах.

— Страшно?