Это было очень неприятно Ливенцеву, но спокойным голосом солдат-вожатый ответил:

- Точно так, похоже, что они из немцев.

- Может быть, латыш, а не немец, - вздумалось поправить этот ответ Обидину.

Ливенцев вздохнул и буркнул:

- Будем надеяться, что латыш.

Полковник Кюн был еще далеко не стар, - едва ли набралось бы ему пятьдесят лет; вид к концу дня имел не усталый, напротив - будто только что выспался; в светловолосом ежике на вытянутой голове седины совсем не было; человек рослый, молодцеватой выправки, он принял двух новых офицеров, явившихся в его полк, до такой степени наигранно любезно, что у Ливенцева в первую же минуту никаких сомнений не осталось - немец.

- А я вас поджидал, как же, - улыбаясь, радостно, как старший приятель, а совсем не новый начальник, говорил Кюн, когда оба они назвали свои фамилии. - Разумеется, бумаги о назначении приходят все-таки раньше, чем сами назначенные могут добраться, хе-хе! Транспорт, - вот где наша Ахиллесова пята!

- У нас много слабых мест и кроме транспорта, - попробовал вставить Ливенцев.

- О да, о да, разумеется, много! - весь сморщился и даже глаза закрыл Кюн, но ревниво за ним наблюдавший Ливенцев не нашел никакой горечи в этой мимике.

В петлице теплой тужурки Кюна небрежно торчал Владимир с мечами, - тот самый орден, о представлении к которому Ливенцева писали однажды приказ, но не послали.

- Ну что, как там в тылу, откуда вы приехали? - спросил Кюн с явным любопытством.

- В каком именно смысле, господин полковник? - не понял вопроса Ливенцев.

- Ну, разумеется, - настроения в обществе касательно войны в дальнейшем, и тому подобное! - с игривой улыбочкой уточнил Кюн. - "До победного конца" - как Меньшиков в "Новом времени" пишет?

- Есть и такие мнения, - тут же, как подстегнутый, немножко резко по тону, ответил Ливенцев.

Обидин же добавил:

- Но больше все-таки противоположных, что воевать мы едва ли в состоянии.

- Поэтому? - оживленно повернул голову от Ливенцева к Обидину Кюн.

- Выводы из этого положения всякий делает по-своему, - уклонился от прямого ответа Обидин, а Ливенцев вставил свой вывод:

- Все-таки все сходятся на одном: разговаривать о мире с немцами сейчас могут только одни мерзавцы!

- Хо-хо-хо! - добродушно с виду рассмеялся Кюн. - Это хорошо сказано!.. Ну что же, господа прапорщики, ведь вам с приезда надо бы хоть чаю напиться... Позвольте-ка, как бы это вам устроить?

- Мы уже пили чай, господин полковник, - сказал Ливенцев, - у командира третьего батальона.

- У Капитановых? Вот как?.. Как же вы к ним попали? Ори-ги-наль-ная пара, не правда ли? - с таким видом, точно приготовился рассмеяться, зачастил вопросами Кюн и брови поднял; но Ливенцев был вполне серьезен, когда говорил в ответ на это:

- Конечно, в третьем батальоне у вас, господин полковник, тоже может быть недокомплект офицеров, но мы очень просили бы нас назначить в какой-нибудь другой батальон.

- Как так? Они же вас, оказывается, чаем напоили, и вы же против них что-то возымели?

Кюн протянул это без видимой задней мысли, только с любопытством насчет того, какое же именно недоразумение могло произойти так вот сразу между новоприбывшими прапорщиками и четой Капитановых.

- За чай мы им, конечно, очень благодарны, но служить нам хотелось бы все-таки в другом батальоне... просто потому, что одно дело приватный чай и совсем другое - служба на фронте, - сказал Ливенцев все, что хотел, надеясь избежать этим излишних вопросов.

И Кюн оказался понятлив.

- Да ведь у нас офицеров только подавай, - помилуйте! - заторопился он. - Оба вы, как прапорщики, прошедшие школу...

- Я, господин полковник, из старинных прапорщиков запаса и школу проходил только на Галицийском фронте, - перебил Ливенцев.

- Тем лучше, тем еще лучше! - продолжал Кюн. - Поэтому оба вы и получите у меня роты, но-о... в новом моем батальоне, в четвертом, а не в третьем.

- Очень хорошо, - сказал на это Ливенцев.

Обидин же отозвался застенчиво:

- Не знаю, господин полковник, справлюсь ли я?.. Мне бы лучше сначала полуротным.

- Ну-ну, полуротным! Вас полуротным, а зауряда ротным? - удивился Кюн и добавил: - И разве вы не знаете разницы между окладами ротного и полуротного?.. Ничего, подучитесь... Вот ваш старший товарищ вам поможет, кивнул он на Ливенцева, но тут же добавил: - Вы-то командовали, надеюсь, ротой?

- Так точно, господин полковник, - постарался ответить вполне официально Ливенцев.

В это время отворилась входная дверь в блиндаж, и снаружи ворвался сюда орудийный очень гулкий выстрел, а за ним с небольшими промежутками еще два, и Кюн, к удивлению Ливенцева, вдруг вскочил с изменившимся лицом, точно орудийные выстрелы на позициях были для него новостью.

- Что такое? Что такое, я вас спрашиваю?! - накинулся Кюн на вошедшего с кучей бумаг офицера, точно он был причиной пальбы.

- Постреляют, перестанут, - спокойно сказал офицер с бумагами, здороваясь с прапорщиками. Сам он тоже оказался прапорщиком, годами несколько постарше Ливенцева, который безошибочно угадал в нем адъютанта полка. Фамилия у него была простая - Антонов - и лицо простоватое, бесхитростное и несколько дней на вид небритое, должно быть по недостатку времени.

Кюн вышел в другое отделение блиндажа, к связистам, справляться, кто и во что стреляет, Антонов же успел за это время и узнать, что вот прибыли в полк те, кого поджидали, и шепнуть, что командир полка имеет особенность: не выносит пушечной пальбы.

- Вы шутите? Как так не выносит? - спросил Ливенцев.

- Не могу вам объяснить, как так это у него происходит, а шутить не шучу: я уж около него три месяца, и каждый раз, чуть только пальба, - такая история.

- Почему же он на фронте? - удивился Ливенцев.

- Потому что полковник имеет сильную протекцию, метит в генералы и здесь проходит стаж.

Ливенцев успел только многозначительно переглянуться с Обидиным, когда вернулся Кюн, да и поднятая было стрельба из орудий прекратилась так же внезапно, как поднялась.

- Это дурак Поднимов из аэропланного взвода! - обратился он к Антонову. - Ему захотелось показать, что он, как это называется, стоит на страже! Будто бы летели два неприятельских аэроплана, а он приказал по ним стрелять и отогнал... вот подите с такими! Почем он знал, что это неприятельские, а не наши? Да и летели ли они, или у него в ушах звон? Тоже - показывает старание не по разуму!

Ливенцев наблюдал этого нового своего командира с большим любопытством, стремясь догадаться, в какой именно отрасли военного дела проявлял себя такой любитель тишины, готовый отменить всякую вообще стрельбу на фронте, как совершенно излишнюю.

Блиндаж командирский был не только обшит кругом досками, но еще и оклеен обоями. Фигурные бронзовые часы старинной работы стояли на столе. Пол был дощатый, и соломенный мат для вытирания ног лежал у двери. Блиндаж хорошо проветривался, так что не чувствовалось сырости в нем, несмотря на сырую весеннюю погоду. Потолок из толстых бревен был тоже облицован досками и оклеен белой бумагой. Вообще за зимние месяцы тут было сделано все, что можно, чтобы доставить командиру полка возможные удобства.

Это заставило Ливенцева подумать, что будет за блиндаж у него, командира роты, которой ведь не было на позиции до последнего времени, и чем его можно если не украсить, то хоть несколько привести в удобный для жизни вид. Об этом он и спросил Кюна, взявшего уже в руки бумаги, принесенные Антоновым.

- Вы, прапорщик Ливенцев, назначаетесь мною ротным командиром тринадцатой роты, а вы, прапорщик Обидин, - четырнадцатой, - совершенно служебным уже тоном ответил Кюн. - Что касается блиндажей для вас, то они имеются налицо, в примитивном, разумеется, виде. И это уж от вас зависит как-нибудь их обставить, если вам удастся найти для этого что-нибудь тут в деревне.

- Я, признаться, не заметил как-то с приезда, велика ли деревня, сказал Ливенцев, поднимаясь с места.

- Трудно ее и заметить, - улыбнулся ему Антонов, проворно пиша бумажки о назначении и ставя на них печати, - она почти вся сгорела и растаскана по бревнышку на блиндажи.

- Все-таки десятка два домишек, кажется, осталось, - добавил Кюн, подписывая эти бумажки. - Так вот, подите отдохните с дороги, господа, познакомьтесь со своими ротами, а завтра мне доложите. Кстати, они у нас стоят пока в резерве.

Ливенцев и Обидин простились с Кюном и пошли искать четвертый батальон и в нем свои роты. Провожатого солдата им дал Антонов.

IV

Это бывает с каждым человеком, который долго куда-то, - куда бы то ни было, - едет или идет, вообще движется. Безразлично даже, желанное и радостное это или нет, но вот цель достигнута, путь окончен, дальше двигаться некуда и незачем, - и тогда наступает заминка во всем человеке: усталость, если был перед этим подъем; охлаждение, если вовсю перед этим цвела и пела душа; сдержанность, если была порывистость, и, наконец, пустое и холодное сознание обреченности, если и в пути ничего хорошего не ожидалось.

Так было и с Ливенцевым, когда он добрался наконец-то до новой для него роты в новом полку.

Было нечто вроде оторопи, когда хочется подергать себя за рукав, чтобы убедиться, что ты не спишь и не какой-то скверный сон видишь, а перед тобой действительность, страшная и непостижимая, которой ты удостоен отнюдь не за свое поведение, так как решительно никаких преступлений против своего ближнего ты не делал и даже не желал никогда "ни вола его, ни осла его, ни всякого скота его".

Блиндаж командира тринадцатой роты оказался несравненно хуже обоих блиндажей на позициях, которые только что видели Ливенцев и Обидин. Но не то даже так удручающе подействовало на Ливенцева, что с бревен наката капало в какой-то грязный таз, что влажная глина стен тускло блестела, что под ногами была грязь, от которой пытались спастись тем, что разложили кое-как по полу кирпичи, - он и разглядел-то все это уже потом, а не сразу, потому что сразу, с прихода, он ничего как следует и разглядеть не мог.

Стоял непроглядный махорочный дым, в котором чуть желтело, как волчий глаз, маленькое узенькое пламя чего-то - свечки или каганца, причем пламя это все время то как-то порхало, то заслонялось головами нескольких человек, свирепо игравших в карты, - именно свирепо: горласто, видимо пьяно, с тяжеловесной бранью... Около минуты стояли у входа в эту мрачную яму Ливенцев и Обидин, но на них едва ли обратили бы внимание игравшие, если бы Ливенцев не крикнул во весь голос:

- Встать! Смирно!

Дорогой от провожавшего солдата Ливенцев узнал, что и тринадцатой и четырнадцатой ротой временно командуют подпрапорщики из унтер-офицеров, и теперь, больше чутьем, чем глазами, определил, что офицеров среди игравших в карты нет.

Команда "встать!" была подана так энергично, что все вскочили и стали навытяжку, а так как Ливенцев, говоря: "Ну и начадили!", усиленно начал разгонять обеими руками дым, то ему в этом стал помогать и Обидин.

Обозначилось наконец, что в блиндаже было всего четверо, но кто из них был командующий тринадцатой ротой, угадать, конечно, не мог Ливенцев, особенно при такой тусклом свете, поэтому сказал:

- Командующий тринадцатой ротой имеется тут?

- Я - командующий тринадцатой ротой! - хриповато отозвался подпрапорщик, выступая на шаг вперед.

- Вот у меня бумажка за подписью командира полка, полковника Кюна, стараясь говорить как можно отчетливее, несмотря на душивший его дым, достал из кармана свое назначение Ливенцев и поднес к свечке, чтобы можно было прочитать его вслух, но чуть не наткнулся на раскаленную тонкую проволоку, пучком торчавшую из узенького коптящего пламени.

Он прочитал все-таки:

- "Приказываю командующему тринадцатой ротой вверенного мне полка, подпрапорщику Некипелову, сдать роту, а вновь назначенному в полк прапорщику Ливенцеву ее принять, о чем донести мне рапортом.

Командир полка, полковник Кюн".

Потом обратился к подпрапорщику:

- Вы - подпрапорщик Некипелов?

- Так точно, я - подпрапорщик Некипелов, - ответил тот.

Ливенцев подал ему руку и спросил:

- Остальные тут кто с вами?

- Остальные тут... (Некипелов кашлянул и зло поглядел на Ливенцева) фельдфебель роты нашей и два еще взводных унтер-офицера.

- Очень хорошо... А теперь скажите мне, пожалуйста, что у вас такое горит? Это не провод ли?

- Действительно так, это провод.

- Откуда же он у вас взялся? - удивился Ливенцев.

- Ребята где-то обрывок подобрали.

- То есть средство связи сжигается в окопах за неимением свечей, так?

- Действительно, свечей не выдают, это так, - подтвердил Некипелов.

- А если сожгут все провода, то как будет телефон работать? Ведь этого только и добивается наш противник, чтобы у нас не было связи ни с нашими батареями, ни с позициями, чтобы ничего экстренного передать было нельзя, а как же вы, командующий ротой, делаете то, что на руку только нашим врагам?

- Ну, без света в окопах сидеть также нельзя, господин прапорщик! угрюмо, пьяно и зло возразил Некипелов.

- Надо было требовать свечей, а за такое подлое отношение к своим же средствам связи отдавать под суд, - вот что надо было сделать! - выкрикнул Ливенцев, и так как у него был припасенный им еще в дороге огарок свечки, то он собственноручно вонзил его в горлышко пустой бутылки, выкинув оттуда скрученный жгутом кусок черного провода.

- Откуда у вас взялась свечка? - спросил все время безмолвный до того Обидин.

- Как откуда? Я ведь по горькому опыту знал, куда я еду, - сказал Ливенцев и поднял на высоту своего лица бутылку с огарком, чтобы рассмотреть и Некипелова и других трех и чтобы они могли в свою очередь рассмотреть его, своего отныне ротного командира.

- Так... фельдфебель, - как фамилия?

- Верстаков, ваше благородие!

- Верстаков, - повторил Ливенцев, присматриваясь к оплывшему, как свечной огарок, не то от пристрастия к хмельному, не то от окопной сырости, разлившемуся и в стороны и вниз лицу своего фельдфебеля, и спросил: - Какого срока службы?

- Срока службы... девяноста пятого года, ваше благородие, - с заминкой ответил Верстаков, казавшийся более захмелевшим, чем остальные.

- Начал службу в каком полку?

- В семьдесят третьем Крымском пехотном, ваше благородие.

- А-а, девятнадцатой дивизии первый полк... В Могилеве-Подольском стоял?

- Так точно, в Могилеве-Подольском, - заметно оживился Верстаков.

- Выходит, что мы в старину были однополчане, - я в Крымском полку как-то отбывал шестинедельный учебный сбор, - сказал Ливенцев уже гораздо мягче по тону, и о Верстакове он подумал, что тот просто опустился, а выправить его, пожалуй, можно будет.

Взводные унтер-офицеры, один - Мальчиков, другой - Гаркавый, не успели еще так отяжелеть, как фельдфебель, хотя были не моложе его. Зато теперь успели уже настолько отрезветь, что старались держаться, как в строю, и в Гаркавом, который оказался родом из Мелитопольщины, Ливенцеву так хотелось видеть второго Старосилу, что он простил ему даже и явное нежелание запускать бороду.

Зато Мальчиков, когда в упор на него навел свечу Ливенцев, был не только густобород, но еще и кряжист, а главное, - гораздо моложе на вид своих сорока с лишним лет.

- Ну, этот, кажется, из долговечных, - сказал о нем Ливенцев, обращаясь к Обидину. - Какой губернии уроженец?

- Вятской, ваше благородие, - эта губерния, она так и считается изо всех долговечная, - словоохотливо ответил Мальчиков.

- Гм... не знал я этого, - удивился Ливенцев. - А почему же так?