- Только и звания, что цвет дают, а посмотреть плети - плоховязы, и пчел поблизу не держат.

- Капусту посадите, - вспомнил и другую огородину Ливенцев, но баба с грустным лицом флегматично сказала:

- Капуста, она когда ще голову начнет завивать? До того время спалишь дров беремя.

- Вы у ней поняли что-нибудь? - спросил, отходя, Ливенцев у Обидина.

Обидин подумал и ответил:

- Черт их поймет, этих баб! Они и капусту готовы тащить в парикмахерскую.

Неудача с машинами и подводами его раздражала, - это видел Ливенцев и, чтобы успокоить его, он заметил, улыбаясь:

- Погодите, доберемся когда-нибудь до своего полка, и вот там-то вы уж действительно ничего не поймете!

Они пробыли на этой станции целые сутки, ночевали в совершенно грязном "зале 3-го класса", с неотмывно заслеженным полом, и спали, сидя рядом на своих чемоданах и прикорнув один к другому.

Только на другой день в обед как-то посчастливилось им натолкнуться на расхлябанный грузовик их полка, прибывший за "битым" мясом. На этом грузовике они и устроились, не без того, конечно, чтобы не дать за это на чай шоферу и артельщикам, хотя те и были солдаты.

- Вот видите, - говорил Обидину Ливенцев. - Вам может показаться непонятным и то, что мясо называется "битым". По-вашему, пожалуй, этого добавлять не надо: мясо - и все. Однако каждая воинская часть заинтересована бывает в том, чтобы мясо ей доставлялось "живое", то есть просто убойный скот. На этом могут быть "безгрешные" доходы, а на "битом" мясе что выгадаешь? Ничего, если только не прогадаешь.

Казалось бы, пятьдесят верст можно было проехать засветло, но грузовик был старый, очень раздерганный, дорога тяжелая, - часто на ней застревали и тратили много усилий, чтобы как-нибудь сдвинуться с места.

Десятки раз проклинал Обидин и грузовик, и дорогу, и мясные туши, которые не были привязаны и все время стремились, как он говорил, бежать в поле пастись, но Ливенцев успокаивал его или, по крайней мере, пытался успокоить тем, что это - совершенно райский способ передвижения в непосредственной близости к фронту.

Когда сначала не очень разборчиво, а чем дальше, все внятнее стал доноситься разговор орудий, Обидин насторожился и спросил:

- Это что же такое? Значит, мы прямо с приезда - в бой?

Ливенцев ответил тоном бывалого вояки:

- Ну, какой же это бой! Это только: милые бранятся, - просто тешатся. Это вы ежедневно в те или иные часы будете теперь слышать - весна. Это вроде глухариного токованья.

- Вы сказали "весна", - вскинулся Обидин. - Может быть, это оно и начинается, о чем говорят и пишут, - весеннее наступление немцев?

- Не думаю. Сейчас еще грязно. Куда же наступать немцам по таким дорогам? Дайте хоть земле подсохнуть, а то орудий не вытащишь.

Один из солдат-артельщиков слушал прапорщиков, переглядывался с другим артельщиком, наконец спросил Ливенцева:

- Неужто, ваше благородие, немец скоро пойдет на нас, как в прошлом годе? А у нас болтают обратно, будто мы на него пойдем.

- Как все эти туши съедим, то непременно пойдем, - отшутился Ливенцев, но Обидину подмигнул, добавив: - Вот видите, какие на фронте слухи ходят? Так и знайте на будущее время: панику любят разводить в тылу, а на фронте люди сидят себе - не унывают. Просто некогда этим тут заниматься.

II

Уже смерклось, когда наконец дотащился грузовик до деревни Дидичи, где был штаб полка. Однако вместо штаба полка попали оба прапорщика тут же, с приезда, в блиндаж командира третьего батальона. Это вышло не совсем обычно даже для Ливенцева.

- Что, мясо привезли? - спросил артельщиков около остановившейся машины какой-то казак в щегольской черкеске, и артельщики почтительно взяли под козырек, и один из них, старший, ответил:

- Так точно, мясо... а вот также их благородий к нам в полк.

- К нам в полк? Вот как! Это, значит, ко мне в батальон, - у меня недокомплект офицеров, - обрадованно сказал казак, повернувшись лицом к Ливенцеву, причем тот, несмотря на сумерки, не мог не заметить, что белое круглое лицо казака совершенно лишено растительности, так что он даже подумал: "Только что побрился и даже усы сбрил". Кроме того, Ливенцев не понял, почему командир батальона в пехотном полку оказался казак, но тот не дал ему времени на размышление: он просто подал руку ему и Обидину и добавил к такому, отнюдь не начальническому жесту:

- Эта балочка не простреливается противником, - здесь можно ходить во весь рост. Пойдемте в блиндаж, поговорим там за чашкой чая.

Гостеприимство пришлось как нельзя более кстати после нескольких часов тряской и грязной дороги, а блиндаж оказался не очень далеко, так что казак не успел разговориться; он только заботливо предупреждал, голосом басовито-рассыпчатым, где тут грязь по щиколотку, а где по колено.

Блиндаж, в который спустились прапорщики, был на редкость благоустроенным, что очень удивило Ливенцева, помнившего зимние блиндажи и окопы возле селения Коссув. Главное - в него натащили каких-то драпировок, ковров, которые при свете вполне приличной лампы, стоявшей на столе, покрытом чистой скатертью, заставляли даже и забывать, что это - всего только боевой блиндаж. И пахло в этом убежище, предохраняющем от свинца и стали, духами больше, чем табаком.

Командира батальона, - обыкновенного пехотного, в достаточной степени старого, потому что взятого из отставки, - увидел Ливенцев здесь, в блиндаже, и тут же представился ему, по неписанным правилам стукнув при этом каблуком о каблук; то же сделал и Обидин.

Однако казак сказал тоном, не допускающим возражений, обращаясь к подполковнику:

- Я думаю, одного из них, который постарше, - в девятую роту, другого в двенадцатую. Завтра же могут от заурядов принять и роты.

- Да, разумеется, что ж... раз оба прапорщики, то, конечно... имеют преимущество по службе, - пробормотал подполковник, улыбаясь не то радостно, не то сконфуженно, и добавил вдруг совершенно неожиданно и несколько отвернувшись: - Я никакой глупости не говорю.

Только после этой неожиданной фразы он выпрямился и назвал свой чин и фамилию:

- Командир батальона, подполковник Капитанов! - Потом он сделал жест в сторону казака, сказал торжественно: - Моя жена! - и снова сконфузился. Впрочем, вы ведь уже успели с ней познакомиться, - я это упустил из виду.

Только теперь понял безусость казака Ливенцев и то, почему здесь драпри и ковры и пахнет духами, но когда он поглядел на жену батальонного, то встретил суровый, по-настоящему начальнический взгляд, обращенный, однако, не к нему, а к батальонному. Так только дрессировщик львов глядит на своего обучаемого зверя, которому вздумалось вдруг, хотя бы и на два-три момента, выйти из повиновения и гривастой головой тряхнуть с оттенком упрямства.

Голова подполковника Капитанова, впрочем, меньше всего напоминала львиную: она была гола и глянцевита, что, при небольших ее размерах, создавало впечатление какой-то ее беспомощности. Да и весь с головы до ног подполковник был хиловат, - вот-вот закашляется затяжным заливистым кашлем, так что и не дождешься, когда он кончит, - сбежишь.

В блиндаже было тепло - топилась железная печка. Подполковница сняла папаху и черкеску, - бешмет ее тоже оказался щегольским, а русые волосы подстрижены в кружок, как это принято у донских казаков.

Чайник с водою был уже поставлен на печку до ее прихода и теперь кипел, стуча крышкой. Денщик батальонного подоспел как раз вовремя спуститься в блиндаж, чтобы расставить на столе стаканы и уйти, повесив перед тем на вешалку снятые с прапорщиков шинели, леденцы к чаю и даже печенье достала откуда-то сама подполковница, и тогда началась за столом первая в этом участке для Ливенцева и первая вообще для Обидина беседа на фронте.

- Вы, значит, в штабе полка уже были, и это там вас направили в наш батальон? - спросил Капитанов, переводя тусклые глаза в дряблых мешках с Ливенцева на Обидина и обратно.

- Нет, мы только что с машины, - с говяжьей машины, - попали к вам... благодаря вот вашей супруге, - сказал Ливенцев.

- Так это вы как же так, позвольте! - всполошился Капитанов. - Может быть, вы оба совсем и не в наш батальон, а в четвертый!.. Ведь теперь, знаете что? Теперь ведь четвертые батальоны в полках устраивают и даже... даже еще две роты по пятьсот человек в каждой должны явиться, - это особо, это для укомплектований на случай потерь больших. А ведь в эти роты тоже должны потребоваться офицеры.

- Ну что же, - я прапорщиков оставлю в своем батальоне, а заурядов пусть берут в четвертый или куда там хотят, - решительно сказала дама в казачьем бешмете.

Теперь при свете лампы, которая, кстати, была без колпака, Ливенцев присмотрелся к ней внимательней и нашел, что она не очень молода, - лет тридцати пяти, - и не то чтобы красива: круглое лицо ее было одутловато, а серые глаза едва ли когда-нибудь и в девичестве знали, что такое женская ласковость, мягкость, нежность. Будь она актрисой даже и попадись ей роль, в которой хотя бы на пять минут нужно было бы ей к кому-нибудь приласкаться, она бы ее непременно провалила, - так думал Ливенцев и отказывался понять, какими чарами приворожила она Капитанова в свое время. Впрочем, он охотно допускал, что между ними обошлось без чар.

- Вы сказали нам поразительную новость, господин полковник, - удивленно отозвался между тем на слова Капитанова Обидин.

- Да, да-а! Теперь та-ак! - очень живо подхватил Капитанов, видимо, довольный, что замечание жены можно обойти стороной. - Теперь дивизия пехотная будет считаться в двадцать две тысячи человек - вот какая! Почти в два раза больше, чем прежняя была, трехбатальонная.

- Это что же, в видах наступления, что ли? - спросил Ливенцев. Конечно, на нас ли будут наступать австрийцы, мы ли начнем наступать на них, мы должны быть прочнее.

- Затеи Брусилова! - презрительно бросила подполковница, разливая чай по стаканам в серебряных подстаканниках.

- Что именно "затеи Брусилова"? - не понял ее Обидин.

- Все эти четвертые батальоны и какие-то роты там пополнения! небрежно объяснила она. - Было желание выслужиться, ну, вот и добился своего - теперь главнокомандующим.

- Вам, значит, он не нравится? - догадался Ливенцев.

- А кому же он нравится? - быстро и даже сердито спросила она, так что Ливенцев счел за благо, принимая от нее стакан, сказать не то, что он думал:

- Приходилось иногда слышать в дороге, что, может быть, он будет лучше Иванова.

- А чем же был плох Иванов, - что эти болваны вам говорили? - совсем уже грозно посмотрела на него она.

Хлебнув было прямо из стакана и чуть не обварив язык, Ливенцев не сразу ответил:

- Все обвинения их сводились только к тому, что Иванов будто бы предлагал стоять на месте.

- А как же иначе? Наступать, как тут под шумок готовится сделать Брусилов? Мы наступать не можем! - решительно заявила подполковница и посмотрела при этом на своего мужа откровенно-яростно, точно он тоже был сторонником наступления, чего и предположить по всему его виду было никак нельзя.

Ливенцев понял подполковницу, как хозяйственную женщину, устроившую себе тут, на Волыни, в деревне Дидичи, вполне сносный "домашний очаг", а к таким "очагам" женщины привыкают, как кошки, и поди-ка попробуй выкинь ее из привычного уклада жизни в рискованное неведомое, - глаза выдерет.

Так думая, Ливенцев заговорил, однако, о другом:

- Что вы - героическая женщина, это для меня несомненно. Женщины в тылу обыкновенно держатся назубок заученного ими правила: наплюй на все и береги свое здоровье. А вы вот - на фронте, куда вам не так легко и просто было попасть, я полагаю. Каждый день вы под обстрелом, и если бы к вам отнеслись, как к царю, который пробыл два часа на линии фронта и получил за это от генерала Иванова георгиевский крест, то и вам могли бы дать, в пример другим, хотя бы медаль на георгиевской ленте.

- Ей и должны будут дать, должны, непременно! - поспешно и тараща глаза из прихотливых складок коричневых мешков, постарался поддержать его Капитанов.

Однако подполковница в бешмете презрительно фыркнула на мужа:

- Ме-даль! Поду-маешь!

Ливенцев увидел, что он дал промах: она, не желавшая наступать, считала несомненным, что ее объемистый бюст будет украшен белым крестом, а не какою-то тривиальной медалью. Но он промолчал, а батальонный совершенно излишне, теребя вышитую салфетку и глядя при этом куда-то под стол, бормотнул:

- Что ж, я ведь никакой глупости не говорю...

Очевидно, у него уже была неискоренимая привычка говорить так в присутствии жены.

- Неприятельские окопы далеко ли отсюда? - спросил Ливенцев, чтобы затушевать неловкость.

- От наших окопов только пятьсот шагов, - ответила на это подполковница вполне по-деловому, как на вполне деловой вопрос.

- Пять-сот ша-гов? - удивился Обидин и даже на Ливенцева посмотрел, не шутка ли это.

Ливенцев сказал спокойно:

- Расстояние приличное. Давно уж оно не нарушалось?

Вместо прямого ответа на вопрос, обращенный к лысому Капитанову, ответ получился косвенный от его супруги:

- В том-то и дело, что против нас сидят не такие уж отпетые дураки! Они нас не очень беспокоят, и мы их тоже.

- Значит, полная взаимность. Но перестрелка все-таки ежедневная? спросил Ливенцев теперь уже подполковницу, и та ответила, наливая ему новый стакан чаю:

- Разумеется, а как же иначе!

Тут же после чаю она распорядилась, чтобы денщик - по фамилии Коханчик, белобрысый, молодой еще малый торопливых движений, развел новых ротных командиров по их ротам.

- Как же все-таки без разрешения командира полка... - попробовал было заикнуться батальонный, но она так крикнула на него: "Не твое дело!", что он тут же умолк.

Зато чуть только из уютного блиндажа Ливенцев вышел в ночь и грязь, он сказал Обидину:

- Конечно, мы сейчас должны идти к командиру полка.

- Как сейчас? Ночью? - возразил Обидин.

- Ночью только и ходить в таких гиблых местах.

- А почему же не в свои роты?

- В какие "свои"? От кого вы их получили?

И Коханчику, который остановился в нескольких шагах от блиндажа, Ливенцев приказал:

- Веди-ка нас, братец, к командиру полка.

Однако он тут же увидел, что не на того напал. Коханчик, еле различимый в темноте, отозвался на это твердо:

- Велено развести господ офицеров по ротам: кого в девятую, так это сюдою иттить, а кого в двенадцатую - тудою.

И он махнул руками в одну сторону и в другую, находясь в понятном затруднении, с которой именно начать.

- Ни "тудою", ни "сюдою" нам не надо, братец, - досадливо сказал Ливенцев. - Веди в блиндаж командира полка, - вот тебе одно направление.

Но Коханчика переубедить оказалось трудно: прапорщики услышали из темноты:

- Цего я не можу, ваше благородие, бо я обязан сполнять приказание командира батальона.

Ливенцева не столько обидело это, сколько развеселило.

- А кто же у тебя командир батальона? - спросил он не без лукавства и услышал вполне обстоятельный ответ:

- Хотя же, конечно, считается так, что их высокоблагородие подполковник Капитанов, ну, однако, распоряжения идут от их высокоблагородия барыни.

Ливенцев рассмеялся и отпустил Коханчика.

Можно было вполне обойтись и без него: по ходам сообщения двигались в ту и в другую сторону солдаты, и всем им было известно, где находится штаб полка.

III

По дороге к блиндажу полкового командира Ливенцев узнал, что фамилия его Кюн.

- Как Кюн? Немец, значит?