- Потерпи, - жестко ответил Володька, - тут недалеко.

И нажал кнопку магнитолы. Заколотился рэйв...

Недалеко. До моей квартирки действительно недалеко. Ну да, вот свернули на Литейный... Но зачем ко мне? У меня ведь и развернуться негде, и беспорядок... Понятно, не хочет свою светить, мало ли что. Ладно, ко мне так ко мне. Один на кухне будет сидеть, а другой с ней... Что ж, как-нибудь...

Та растерянность, что сопровождала выбор проститутки, почти исчезла, и ее сменило все крепнущее, растущее возбуждение. Ведь вот она, женщина, живая, теплая, мягкая, рядом со мной. И через каких-то полчаса я буду ее полноправным хозяином, буду делать с ней, что захочу... Скорей бы, скорей бы... Года четыре я не был с женщиной, заменяя ее фантазиями или чаще всего просто сном после тяжелой работы на огороде. А теперь здесь, в быстрой, удобной машине, на горящем разноцветными огнями проспекте, я не мог понять, не мог простить себе, что так долго был один, без нежности, ласки, удовольствия, которые может подарить только она... Но через каких-то полчаса, я был уверен, произойдет перелом. Три предыдущих недели в Питере - это привыкание, акклиматизация, и вот последняя ее стадия. Женщина. Их так много здесь, ими переполнены вечерние дискотеки, кафешки, клубы, а я лишь из уголка наблюдал и не решался... Я мог в лучшем случае что-то промямлить барменше в ДК Ленсовета, да и то потому, что встречался с нею чуть ли не каждый день... Пора становиться нормальным.

И я сунул руку между ее спиной и спинкой сиденья, пощекотал проступающие через куртку и - что там еще есть на ней - ребрышки. Потянул к себе. Она чуть-чуть сопротивлялась, но ровно столько, чтобы не опрокинуться на меня. И сдержанно и, кажется, искренне улыбалась.

- Как тебя зовут? - почти прокричал я сквозь музыку.

- Ирина.

- Как? - Я сделал вид, что не расслышал.

- И-ра! - повторила она раздельно, но без раздражения.

А я удовлетворенно кивнул:

- Потянет.

Володька заглушил мотор, убавил громкость своей магнитолы. Вылезать вроде как не собирался. Помявшись рядом с девушкой, я снова забрался в кабину.

- И что? Как?..

- Доставил на место, - равнодушно-безжалостно ответил он и пожелал: Приятного отдыха.

- А ты сам?

- Да нет, спасибо. - Он, чуть изогнув шею, поглядел через стекло на Иру, и голос его смягчился: - Иди, а то она вон замерзла уже. Не комплексуй. Выпить-то есть чего?

- Нету, - испугался я.

- А резинки?

- А?

- Ну, презервативы?

Я мотнул головой, холодея.

Володька опустил стекло, высунулся, спросил девушку:

- Презервативы есть?

От нее коротко и деловито:

- Конечно.

- Вот молодец. - Шеф похвалил ее и дал мне полушепотом ценный совет: Дверь закрой на нижний замок еще, а ключ спрячь. А то ночью смоется. Утром-то секс куда приятней... Да, еще, - Володька открыл бардачок, пошарил там, достал шарик фольги, - вот заглотни прямо сейчас. Помогает.

- А что это?

- Экстази. Да не бойся, глотай. Потом пить захочешь - пей побольше воды. Давай, давай!..

Я развернул фольгу, без промедлений сунул в рот маленькую, серого цвета таблеточку. Собрал побольше слюны и проглотил. Корябая глотку, она нехотя поползла вниз.

- Спасибо, Володь! - Я был ему искренне, глубоко благодарен; даже вопрос о деньгах за проститутку решил отложить на завтра, чтоб не опошлять момент финансовыми расчетами...

4

"Рома, дорогой наш сынок, здравствуй!

Сегодня 3 октября. А вчера наконец-то получили от тебя долгожданное письмо и адрес, где ты живешь. Радости нашей не было границ. Для нас твое письмо настоящий праздник! Как мы рады, что у тебя все хорошо, что ты устроился, Володя предоставил тебе целую отдельную квартиру и возможность хорошо зарабатывать. Но ты все равно сообщи, если вдруг будешь нуждаться!

Что у нас?

Слава Богу, живы и относительно здоровы. Хозяйственные дела двигаются, готовимся к зиме. Выкопали картошку, но точно не знаем, сколько. По крайней мере не меньше, чем в прошлом году. Отец привез еще дров и несколько хороших бревен, ошкурил их - наверное, придется подремонтировать забор.

Завтра собираемся снимать целлофан с теплиц. Огородный сезон закончен. Огурцы и несколько кустиков перца остались только в самой маленькой и теплой тепличке, которая у летней кухни. Цветов на них еще много, но завязи почти уже не появляются. Выкопали чеснок, сушили в ящиках, наберется около ведра - на зиму незаменимые витамины. В общей сложности посолила 25 банок помидоров и огурцов. Сегодня накопала хрена, буду крутить горлодер (очень много доспевает поздних, сморщенных помидоров). Торговля наша закончена, вчера, видимо, в последний раз съездила одна на автобусе с перцем, огурцами, чесноком. Вечером с отцом подсчитали, и получилось, что до 8 миллионов не дотянули всего 62 тысячи.

Отдали в ремонт аккумулятор. Если наладят, может, хватит его и на будущий сезон"...

Я и не ожидал, что первое же письмо от родителей читать будет настолько скучно. Зевота прямо разрывала рот. Я с трудом переползал взглядом со строчки на строчку...

"Вот такие наши дела. Погода у нас пока еще теплая, но по ночам все ближе к нулю. Заморозки были в середине сентября, а теперь бабье лето. Живем мы дружно.

Рома, посещаешь ли ты музеи? Мне так хочется опять побывать в Эрмитаже, в Русском, в Этнографическом, который там, где Кунсткамера. Часто вспоминаю, как часами ходила по ним, не могла насмотреться. Хоть ты теперь бывай чаще!

Какие спектакли идут в БДТ? Если будет возможность, ходи, а потом нам в письмах перескажешь. Ладно? Хоть так прикоснемся к "большой жизни". И вообще, интересно, что идет в театрах? Больше классика или современное? Как многое хочется знать, как там и что там вокруг тебя.

Очень хочется посоветовать, если выдастся такая возможность, запишись на подготовительные курсы в Пединститут или в университет. У тебя ведь есть способности. Историей увлекался, географией, литературой. Попробуй, может, поступишь. До 27 лет, говорят, можно на дневное отделение бесплатно. А потом захочешь, да поздно будет. Послушай меня, сынок!

Отец передает тебе большой привет, обещает написать на днях большое письмо. Сейчас занят дровами с утра до ночи... А ты передавай от нас привет и благодарность Володе.

Береги себя, будь осторожен во всем!

Мама".

Я сложил лист по старым сгибам, засунул обратно в конверт.

- Ну, что пишут? - тут же вопрос Володьки, точно он не "Мегаполис-экспресс" читал, а наблюдал все это время за мной.

- Привет тебе передают большой... В институт советуют поступать...

- У, эт правильно. Я тоже собираюсь.

- Ты? - Я удивился. - Куда?

- На экономический. При универе открыли коммерческое отделение. В районе двух тысяч баксов за год. - Володька отложил газету, в его голосе появилась мечтательность. - Пора серьезными делами начинать заниматься. Обстановка вроде устанавливается, не сравнить с тем, что еще года два назад было. Разборки насчет каждого киоска, каждой точки, которая и сотни тысяч за день не дает. Кого надо, уже завалили, или они сами исчезли, а кто валил - успокоился. Теперь и нам разворачиваться можно. У меня планов-то - во! - Он резанул себя ребром ладони по горлу. - А мозгов пока не хватает...

- Кстати, - перебил я, - правда, что деньги менять собираются?

- Да не то чтоб менять, просто нули уберут. Было, скажем, десять тысяч, а станет десять рублей, а лимон - тысячей. Удобней, конечно, - меньше путаницы с этими пустыми нулями...

Я пошел во двор покурить. Письмо от родителей все-таки разбередило душу... Обнаружил его сегодня утром в ящике, но сразу прочитать не получилось - в метро была страшная давка, начиная от моей "Лесной" и кончая "Садовой". Но вот прочитал - и перед глазами вместо офиса, Володьки, коробок с обувью - наш огород, по-осеннему одноцветно-коричневый, унылый, усталый после пяти месяцев буйства растений; вспомнились те дела, какие обычно становились важными в конце сентября и в октябре, - за этот короткий срок, между почти летом и зимой, нужно так много успеть. А родители сейчас без меня... отец в одиночку вон дрова пилит...

Хорошо посидеть в такое время на перевернутом дном вверх ведре где-нибудь на бывшей грядке, покурить в кулак, ежась от несильного, но пронизывающего холодом ветра... на пруд глядеть, на дальний посеревший березовый лесок. Листья уже опали, верхушки деревьев кажутся какими-то дымчато-воздушными, способными в любой момент раствориться, исчезнуть... Становится грустно и сладко, хочется навсегда остаться сидеть, смотреть, курить, тоже раствориться в окружающем, готовом к снегу, к месяцам мертвой зимы... И лишь что-нибудь внешнее заставляет шевелиться дальше - поздняя муха, ищущая теплую щель, или, еще лучше, устало гребущие по небу, покрикивающие прощально родным северным землям журавли... А здесь... Накрапывает третий день подряд дождь, однообразно долбят капли крышу полуразвалившегося Никольского двора, такой же полуразвалившийся, изржавевший грузовичок с чурками вместо колес, марку которого (может, "ЗИЛ", может, "ГАЗ") определить издалека уже невозможно... Вот уборщица в черном халате, согнувшись, подковыляла к мусоросборнику, опрокинула в него ведро с чем-то жидким - какими-нибудь помоями из кафе...

Но, слегка тоскуя по деревне, родителям, тому укладу, каким прожил почти пять лет, я, конечно, если б пришлось выбирать, не хотел туда возвращаться. Просто, наверное, необходимо было потосковать. Да и воспоминания рисовали те времена намного благостней, чем они были, и сама тоска была приятна, хотелось наслаждаться ею, разжигать в себе чуть не до слез, в глубине же души зная, что у меня теперь другая, новая, куда более интересная и настоящая жизнь...

Володька все чаще заговаривал о том, что пришло время переключаться на более серьезное дело. Планов своих пока не открывал, может, опасался рассказывать обо всем заранее, и удержаться, чтоб совсем ничего не говорить, тоже не мог. С недавних пор он стал бережливее, строже в документации, активнее метался по городу, обзванивал продавцов в других городах, предлагая новые партии товара, торопя с передачей наторгованных денег; в ближайшее время он собирался в Польшу, чтоб на месте осмотреть новые модели, разведать, что в мире расходится лучше, закупить приглянувшееся. Может, были у него и еще какие-то цели, о которых он не хотел распространяться...

Вообще, я заметил, он очень скрытен, точнее - до определенной черты мы были друзьями, почти те же пацаны-одноклассники, что и десяток лет назад, но за этой чертой начиналось пространство, на которое ни мне, ни, думаю, любому другому хода не было. Да и немудрено, если знать, сколько раз его кидали и подставляли, сколько раз он разорялся, как приходилось ему изворачиваться, чтоб выжить - выжить в прямом смысле слова.

Иногда, под настроение, он рассказывал мне о начале своего бизнесменского поприща, в девяносто втором - девяносто пятом годах... В конце девяносто третьего, например, когда за гроши можно было приватизировать целые предприятия, Володька, подзаработав на торговле турецкими джинсами, стал совладельцем деревообрабатывающего заводика в Вологодской области. Его партнером был сам директор заводика, мужик хоть и старой закалки, но вроде честный и деловой.

Закупили и стали устанавливать новое оборудование. Вместо простых обрезных досок планировали выпускать качественные пиломатериалы, которые тогда были в особенном дефиците - новорусские замки уже строились, а отделывать их было нечем; Финляндия на всех не успевала... Но очень быстро их обнаружили, и какие-то ребята на побитых "Жигулях" девятой модели принялись настоятельно предлагать продать акции. Володька и директор сперва лишь посмеивались, тем более что ребята установили смехотворную цену, которая не покрывала даже расходов, вложенных в новое оборудование. Попредлагав, ребята исчезли, а потом директор попал в больницу - встретили хулиганы на улице вечером и избили. Володьке в окно кинули гранату, правда, без запала (но, наверное, умышленно без запала - в виде профилактики). Эти намеки Володька понял и уже сам нашел ребят, для порядка поторговался, выцыганил сверх их цены процентов пять и забыл про свою попытку заняться лесом... Недавно он узнал случайно, что директор так и остался директором, живет, кажется, не бедно, завод работает хорошо, поставляет продукцию даже в Германию и Англию. И остается гадать - то ли директор действительно тогда был против предложения тех ребят и его избили, то ли все это заранее специально продумали, выждали, пока Володька раскошелится, привезет оборудование, а потом кинули.

После этой неудачи он вернулся к малоприбыльной торговле джинсами и одно время даже самолично стоял за прилавком на Чернореченском рынке. Там же, кстати, на рынке, он познакомился с челночницей, что возила из Эстонии польскую обувь в простых хозяйственных сумках по десять - пятнадцать пар; брали у нее неплохо. И это подтолкнуло Володьку заняться обувью, предварительно, конечно, найдя надежную "крышу" (он и до сих пор платил ей по семьсот долларов в месяц)... Обувной бизнес идет неплохо, но настоящего размаха и удовольствия, по словам Володьки, от этого нет.

Параллельно с легальными у него имелись полутайные точки продажи, торговцы работали по договоренности и в случае наездов говорили, что продают свое "вот прикупил по случаю двадцать пар, стою вторую неделю с ними, да не идет". В документах, как я заметил, непосредственно Торговый дом "Премьер" встречался очень редко, только когда фигурировали крупные партии товара, вместо него же в накладных частенько указывалось то "ИЧП Степанов" с соответствующей печатью, то ООО "Классик" (у Володьки откуда-то взялась печать и документы этой фирмы), и он хранил накладные на три этих предприятия в разных папках. Когда приходила фура из Польши, документы тоже были разные; и Володька, сам, наверное, устав от этих хитростей, частенько вздыхал, что если захотят проверить всерьез заморочек не оберешься. И добавлял неизменно: "Но иначе никак".

Впрочем, в последнее время он пребывал чаще в приподнятом настроении, и это вряд ли связывалось только со сменой сезона и, значит, улучшением торговли; почитав деловую газету вроде "Коммерсанта" или вернувшись со встречи с партнерами, заварив чаю покрепче, он бормотал довольно: "Кажется, устаканивается... да-а, устаканивается потихоньку..." Расспрашивать подробнее я не решался, да и попросту не хотел забивать свою голову лишним, - главное, что моя жизнь тоже устаканивалась.

Магазин Макса с не особенно благозвучным названием "Экзот" находился на площади возле Технологического института. Я попадал сюда редко, в основном вместе с Володькой, зато, попав, смотрел на товары во все глаза, словно бы оказывался в волшебной лавке. Да он таким и был, этот "Экзот", набитый супермодными безделушками, экстравагантной одеждой и обувью, подделками под индуистскую и африканскую древность.

Глаза действительно разбегались, я снова казался себе пятнадцатилетним подростком, желающим выделиться из общей массы, а здесь для этой цели было все, начиная от рэпперских балахонов и переводных татуировок и кончая папуасскими копьями и индейскими амулетами с ладонь величиной... Я часами, и не замечая этих часов, мог бродить взглядом по прилавкам и полкам, где выстроились рогатые мотоциклетные шлемы, разноцветные сапоги на двадцатисантиметровой подошве, лежали благовонные палочки, наборы для пирсинга (в уши такие-то и столько-то колечек, в соски такие-то, в нос такие-то...).

Да, я готов был торчать в магазинчике сколько угодно, ведь сам когда-то тяготел к неформалам, слушал нетрадиционную музыку, пытался вырядиться понеобычней. И старые симпатии просыпались, когда я оказывался здесь...

Подобных мне посетителей торчало в "Экзоте" полным-полно. Каждый раз у прилавка было не протолкнуться, а на пятачке рядом с входом вечно тусовались, пили пивко, забивали стрелку. И возраст таких посетителей колебался от сорокалетних металлистов до пятнадцатилетних рэйверов...

Две девушки - Оля и Маша - вели себя очень гостеприимно, приветливо, но им редко удавалось что-либо продать; почти всегда, наглазевшись, поностальгировав или же, наоборот, помечтав, посетители уходили ни с чем.

Выглядели, кстати, продавщицы под стать товару. Маша - с короткими, крашенными в желтый и зеленый цвета волосами, с колечком в левой ноздре, в пятнистой, какой-то розово-бело-зелено-фиолетовой майке, дерматиновых (под кожаные) обтягивающих штанах и огромных сиреневых башмаках - изображала представительницу кислотной субкультуры. А Оля была наряжена индианкой завернута в шафранового цвета блестящую ткань, лицо покрыто темным тональным кремом, глаза подведены так, что казались слегка раскосыми, а над переносицей была выведена жирная точка.

- Слушай, Оль, а ты разве замужем? - спросил я, сделав вид, что не в курсе ее семейного положения.

- Да нет. - Она пожала плечами, ее раскосые глаза выразили удивление. - С чего ты взял?

- А зачем тогда точка? В Индии, там вроде замужним точки рисуют.

- Не знаю, - ее тон стал сухим и холодным, - я там не была.

А мне, раз уж начал, захотелось беседовать дальше:

- Что, хреново дела идут?

- В каком смысле?

- Ну, торговля.

- Да так...

- Все о'кей! - подала голос Маша. - На двадцать три тысячи уже наторговала. Две нашивки и бандана с ромашками. - В голосе явно ирония.

Маша была побойчей, но нравилась мне меньше "индианки" Оли. Да и Оля, если с нее стереть тональный крем и переодеть в нормальное, будет наверняка не ахти... Еще недавно я заглядывался чуть не на каждую более-менее симпатичную девушку, а теперь у меня появилась Марина, та барменша из ДК Ленсовета. Мы встречались с ней, иногда она у меня ночевала, и другие меня мало интересовали, и в то же время я осмелел, неожиданно для себя стал общаться с девушками запросто, мог без опасений сказануть что-нибудь колкое, и они не обижались.

- Оль, покажи-ка мне вон ту статуэтку.

Она послушно взяла с полки сидящего в позе лотос, раскрашенного человечка, подала мне.

- Это кто, Будда?

- Нет, Шримати Радхарани, - без запинки произнесла "индианка".

- А?

- Жена Кришны.

- У-у... И сколько стоит?

- Тридцать пять тысяч.

- И берут?

Оля уныло вздохнула, лицо стало совсем непривлекательным...

А с Мариной я сошелся запросто. Как-то взял и заглянул к ней перед закрытием буфета (или как он там числится - бар? кафе?) и предложил провести вместе вечер. Не мямлил невнятное, как раньше, а так четко, с достоинством взял и сказал... Она согласилась.

Правда, я был под экстази - после того случая, когда Володька дал мне таблеточку, чтоб я вел себя посмелей с проституткой, я иногда просил у него еще; он давал. Но вообще-то мне было слегка обидно: вот почему ребята так самозабвенно танцуют в "У Клео", а я, лишенный чудесного допинга, вынужден был сидеть в углу, наблюдать и завидовать. Столько вечеров потеряно...

Ну вот. Буфет закрылся, и мы поехали с Мариной в "Golden Dolls", в довольно дорогой клуб, зато престижный, к тому же находящийся в самом центре на Невском. Не то что "У Клео", черт знает где, в переулке каком-то... Танцевали, в бильярд попытались сыграть, я Марину коктейлями угощал. Она заговаривала о Володьке, хотела узнать, наверное, о нем побольше; я прямолинейно объяснил, что у него девушка, сейчас она в Германии, скоро должна вернуться, дело, кажется, к свадьбе.

И дальше вечер пошел отлично. Она точно переключила что-то в себе, стала раскованной и веселой; когда отдыхать в клубе надоело, я привез ее к себе, благо у Маринки назавтра был свободный день, а я просто не пошел на работу. Позвонил Володьке, сказал, что голова очень болит... Мне на удивление не было стыдно беспорядка в квартирке, холостяцкой неопрятности, а слова Марины: "Надо здесь генеральную уборку сделать!" - я расценил как намек на возможность наших с ней продолжительных отношений... С тех пор пару ночей в неделю мы проводили вместе. Большего, кажется, ни мне, ни ей пока что не было надо...

Томясь ожиданием, когда появится Володька (у него с хозяином магазина Максом и с Андрюхой здесь встреча - сидят уже второй час в Максовом кабинете, что-то решают), я продолжал болтать с продавщицами.

- Маш, слушай, давно спросить хотел. - Рядом - на удивление! - не было посторонних, поэтому я не стеснялся. - Ты действительно на кислоте сидишь?

Та сейчас же отозвалась в своем иронично-агрессивном стиле:

- Ага - по три марки в день высасываю. Одну с утра, одну здесь днем, а потом в клубе.

- Ты и в клуб ходишь? - Я сделал вид, что изумлен, - мол, тебе-то куда в клуб? А вслух с деланной завистью поинтересовался: - В какой, коль не секрет?

- В "Голливудские ночи", - хохотнула Маша, давая понять, что в этом клубе она уж точно не бывала, но очень хочет.