- Значит, торпеда! - разом воскликнули Янис и Федяшин, а Лапшин даже присвистнул.

Луч фонарика метнулся в другую сторону, уперся в покореженную переборку, в погнутые пилерсы, подпиравшие палубу над их головами.

- Значит, так... Ежели б мина, гидравлический удар был бы, так сказать, шапочкой. Как вдарит, так все к чертям, все, с разных сторон. А торпеда, та более аккуратная. Значит, вдарила вон в тую сторону, направленно. Ну, конечно, выперло и сверху, и с боков, но главное - вон туда! - Лучик качнулся, очерчивая участок, куда пришлась основная сила удара. - Так я рассуждаю, Август?

- Понятно... - протянул Янис. - Очень многое стало понятно. Что корабль гробанули, когда - притыкали к мели, это установила еще и аварийная комиссия. Считают, что командир был уж очень неопытный. А насчет торпеды, видно, никому в голову не пришло.

Когда вылезли на жарко нагретую палубу, солнце уже совсем склонилось к западу, коснулось горизонта. Янис достал из кармана часы, щелкнул крышкой, внимательно посмотрел на топтавшегося возле трапа караульщика.

- Ты что, один тут? Почему тебе смены нет? Часовой помялся.

- Сменщик пошел паек получать. Всё приели. Давно уже ему время вертаться, да вот нету.

- Ну, если мы его встретим, поторопим, - пообещал Лапшин.

Он первым спустился по трапу, неумело завозился, распутывая узел шкертика, которым была привязана лодка. Федяшин добродушно отстранил его.

- Пусти... Морские узлы развязывать уметь надо. Ты человек сухопутный, в чужое дело не лезь.

Янис с Федяшиным сели на весла, Яков Захарович и Лапшин поместились на корме.

- Вон туда, в ту заводку держи, - капитанствовал Яков Захарович. - Тут напрямки высаживаться больно нехорошо, сапоги промочишь.

Он привстал, показывая, куда надо держать, и в это мгновенье на берегу, в кустах, что-то грохнуло, и тотчас стукнуло чем-то о борт крейсера.

- Ложись! - закричал Янис, наваливаясь на весла. - Заходи за крейсер!

Неуклюжая рыбачья лодка рванулась, словно ее кто-то толкнул, понеслась вдоль борта "Олега". Лапшин выхватил из кобуры наган, высматривая шевеление на берегу. Еще немного, и удалось бы спрятаться за стальную громаду. Вдруг весло в руках Яниса хрустнуло, и он навзничь опрокинулся назад, на колени Федя-шину. Яков Захарович, как любопытный и непослушный мальчишка, воспользовался замешательством, встал во весь рост, прикрыл глаза ладошкой, и тогда раздался второй выстрел. Старичок, будто под ним подломились ноги, медленно осел на Лапшина. Федяшин выдернул из кобуры свой здоровенный кольт, выстрелил раз, другой, третий, целясь туда, где на берегу теперь качались кусты. Выстрелил и Лапшин, одной рукой поддерживая раненого.

Янис, вытолкнув за борт обломок весла, стал на колени, вытащил из деревянной кобуры маузер, приложился и сразу опустил оружие.

- Отставить стрельбу! Он, гад, ползет по-пластунски, потому кусты и мотаются. Давай быстрее к берегу.

Федяшин навалился на весла. Лапшин осторожно повернул раненого Якова Захаровича лицом кверху - и оба, он и Янис, одновременно вскрикнули. Старческие, голубые, выцветшие глаза по-прежнему с любопытством глядели на мир, но блеск их посте

- огненного кольца, и снова начиналась пристрелка, недолет - перелет...

На корабельных палубах толпились все незанятые по боевому расписанию, глазели на захватывающее зрелище, не обращая внимания на то, что вода вся кипит от падающих шрапнельных пуль, осколков и целых снарядных стаканов.

Глинский поторопился выбраться из толпы. Было чуть-чуть не по себе. Оказывается, это увлекательное зрелище далеко не безобидно Конечно, он это знал всегда, не мог не знать. Но одно дело знать, другое дело - видеть своими глазами. Эту старушку он тоже видел не раз, а теперь от нее не осталось ничего, что можно было хотя бы похоронить, как полагается.

У гостиного двора и невзрачных татарских рядов, где когда-то действительно торговали всякой снедью татары, настроение молодого человека изменилось. Надо жить проще, легче, настоящим моментом. Он идет в гости, ему предстоит провести приятный вечер в милой, интеллигентной семье, куда далеко не всякий имеет доступ. И сейчас, несмотря ни на что, несмотря на все потрясения и невзгоды, кадровое морское офицерство продолжает хранить традиции замкнутой касты. И хоть он, Дима Глинский, для них "человек не их круга", не мичман, а "прапор военного времени", они приняли его в свое общество.

Дом генеральши Соловьевой был тихим семейным оазисом в кронштадтской казенно-казарменной пустыне. Лариса Евгеньевна, вдова военного доктора, получившего генеральский чин уже при отставке, была матерью двух приятных, но слегка отощавших в это суровое пайковое время барышень, отнюдь не красавиц, и поэтому охотно привечала у себя всех, кто подавал хоть какие-нибудь надежды. Кроме возможных женихов запросто бывали и постоянные друзья, принадлежавшие к старшему поколению. Понемногу музицировали, понемногу перекидывались в картишки, вели интеллектуальные разговоры.

Подавался чай, а еду гости приносили с собой. И сегодня Глинский нес в кармане завернутый в чистую бумагу кусочек черного хлеба и пакетик сахарина.

Глинский постучал в дверь условным стуком: три раза по два удара, дверь приоткрылась на длину цепочки, и Настенька, младшая дочь, при которой "состоял в пажах" Глинский, радостно крикнула: - Это свои' Это Димочка!

В гостиной было тихо, лишь кто-то нервно откашлялся, и только когда мичман, положив фуражку на столик красного дерева перед зеркалом, поцеловал руку хозяйке, поздоровался с обеими барышнями и отворил дверь в комнату, прерванный его приходом разговор сразу возобновился, продолжился, словно опустили иглу на вращающуюся граммофонную пластинку.

- Вы меня извините, - красивым, барственным голосом сказал пожилой моряк, по виду бывший капитан первого ранга. - Вы меня извините, - повторил он таким тоном, что было понятно - это вовсе не извинение. - Русский офицер, проявляющий такую поразительную осведомленность о всех преимуществах, которыми располагает враг, и радующийся печальному состоянию родного флота, не может рассчитывать на мое уважение. Поэтому разрешите откланяться, господа! Лариса Евгеньевна, умоляю, не осуждайте! Не могу у вас более бывать, не могу, при всем уважении и симпатии к вам и к вашему дому!

Он встал, сдержанно поклонился и вышел, чуть не задев плечом Глинского. Хозяйка кинулась за ним.

- Скатертью дорога! - вызывающе крикнул вслед молодой человек с тонким, породистым лицом - Коля Петрищев, жених старшей дочери Оленьки.

- Нет, нет... - Из-за стола поднялся пожилой каперанг. - Так нельзя! Сердито бросил молодому:

- Да погодите вы! - и рысцой кинулся в переднюю.

Глинский растерялся. Он продолжал стоять у двери, за которой слышались приглушенные голоса. Там шепотом спорили. Но вот дверь снова распахнулась, и тот, кто выбежал вторым, вернулся.

- Все в порядке, - сказал он, дергая головой. - Недоразумение улажено, все останется между нами.

Выручила Глинского хозяйка. Взяв его под руку, повела знакомиться с теми, кого он еще не знал. Их было двое: один ничем не примечательный, лысеющий блондин, другой невысокий, коренастый, горбоносый человек восточного типа. Оба назвали свои фамилии невнятно.

Вечер прошел весело и так непринужденно, словно и не было никакого инцидента. Даже немного потанцевали под не слишком уверенный аккомпанемент Ларисы Евгеньевны.

Расходились рано, до наступления комендантского часа. Настенька задержала Глинского и, отведя в сторонку, шепнула: - Мама очень огорчена... Капитан Гриневич был дружен еще с покойным папочкой. И все из-за этого противного князя...

- Князя? - переспросил Глинский. Настенька приложила палец к губам.

- Ради бога, Димочка, это же тайна! Не проговоритесь никому, никому. Он здесь инкогнито, под другим именем. То есть не совсем инкогнито, он под своим именем. Только никто не знает, что он бывший князь. Впрочем, мама говорит, что государь император не утвердил этот титул бывших владетельных князей Шемаханских и он простой дворянин, как вы или я.

Тщеславие не позволило Глинскому признаться, что он вовсе не дворянин по рождению. Да и нужно ли было в этом признаваться теперь, когда все дворянские привилегии канули в вечность!

Воздух, казалось, стал плотным, тугим, хлестал порывами обжигающего ветра, давил на барабанные перепонки.

Чьи-то преступные руки подожгли Кронштадт сразу с четырех сторон. Дым несло на гавань. Стонали, ревели, выли корабли. Когда подавал тревожные гудки линкор "Андрей Первозванный", все кругом вибрировало. "Андрею" вторил рокочущим басом гигантский белый санитарный транспорт "Рига". А когда вступал еще один линкор, "Петропавловск", стоявший борт о борт с "Ригой", казалось, становится трудно дышать. Рыдали сирены эсминцев, мелодично подтягивали воздушные тифоны подводных лодок.

Четыре густых, черных столба дыма ползли по небу, сливались в одну темную тучу. На всех кораблях выделили пожарные партии сражаться с огнем.

Пузатый, черный буксир неуклюже ткнулся в борт "Гориславы". Буксир был забит матросами в брезентовых робах.

- А ну, давай! Сыпь сюда! Кто у вас там? - крикнули из буксирной рубки. - Идем тушить дровяную баржу.

Плотная матросская масса на буксире качнулась, стала тесниться, освобождая место. С "Гориславы" поспешно прыгали, кто с багром, кто с пожарным топориком или лопатой. Федяшин наверху торопил: - Давай, давай, шевелись! Некогда валандаться... Сам прыгнул последним, взглянул наверх все ли? Увидел - по шканцам "Гориславы" кто-то шел медленно, в неподобающем сегодняшним обстоятельствам белом кителе. Белый китель был как вызов. Федяшин ненавидяще посмотрел на этого прогуливающегося военспеца, не удержался, злобно крикнул: - А для вас что, светлый христов праздничек? Отмечаете святого лентяя?!

Офицер обернулся. Это был не ревизор, бывший мичман Глинский, и не штурман Свиридов, а сам командир корабля Ведерников. Черт их там разберет, этих барских сынков! Все трое молодые, стройные, все трое со спины схожие. Конечно, если б знал, что командир, не стал бы цепляться. Командир обязан не покидать свой корабль, обязан обойти палубу.. .

Штабеля сырых дров не очень-то охотно горели. Полыхало лишь там, где поджигатели предварительно полили мазутом, да еще дымился слой щепок на земле.

Часа через три с пожаром справились. Раскидали дрова, обдали водой из брандспойтов. Видимо, и в других местах пожарные партии работали успешно. Вместо могучих столбов дыма теперь кверху тянулись лишь ленивые струйки, таяли в поднебесье.

Скатившимся с поленницы трехаршинным поленом, тяжелым от сырости, Федяшину сильно зашибло ногу. Сгоряча сразу не заметил, а на обратном пути нога разболелась. Остальные моряки ушли вперед, только Пашка вертелся рядом. Удивительно, как этот "салажий народец", юнги, умеют всюду влезть в самую кашу. У Пашки роба вся в саже и в мазутных пятнах. Рукав прожжен, кончик носа и щека черные. Федяшину, несмотря на занудливую боль, было смешно, он пошутил: - Тебя, браток, к чертям в ад кочегарить. Ты у них первый поддувало будешь.

Пашка был горд собой.

- Так я ж, дядя Вась, старался где потруднее. Там бочка со смолой чуть не загорелась. Опилки, щепки дымятся, а она на них стоит. Мы, значит, на нее струю воды, а потом набок и откатили...

- Ладно тебе геройствовать. Беги вперед, а то без обеда останешься. Ребята проголодались.

- На меня обязаны заявить расход, - самоуверенно ответил Пашка, но призадумался и через минуту смущенно добавил: - Пожалуй, я в самом деле пойду, дядя Вась. Вам ведь я не нужен, вы сами справляетесь.

После исчезновения Пашки мысли Федяшина свернули в привычное русло. Сегодняшний пожар - это неспроста. Чтоб так вот запалить город-крепость с четырех сторон, нужно немало потрудиться, нужно много людей, ведь всюду часовые. Отчасти это, конечно, промашка комиссаров, политработников, недоглядели. Ясно, орудует классовый враг А где он, этот классовый враг? Как его нащупать? Остров со всех сторон окружен водой, все подходы сторожат с фортов Значит, действуют свои, затаившиеся до поры, до времени. На кого думать? Только на бывших...

Но без спецов, бывших офицеров, флот не может. Офицеры прокладывают курс, дают данные для стрельбы, при машинах тоже инженеры из образованных. Как распознать, кому из них можно верить, а кто только притворяется другом, а сам держит остро отточенный нож за пазухой? Офицеры - народ пуганый, чуть начнешь к такому пристально присматриваться, у него все из рук валится. А совсем не приглядывать опасно: проглядишь.

Янис вернулся из Питера, рассказал, что по-прежнему на улицах баррикады не разобраны, хотя Юденича малость отодвинули. По-прежнему питерские пролетарии в боевой готовности. Товарищ Ленин отдал приказ отменить намеченную мобилизацию коммунистов на Деникинский фронт. Сейчас, наоборот, партийцев и профсоюзных активистов посылают в Питер, усиливают питерскую большевистскую организацию. А Кронштадт, в сущности, живет странной жизнью Война не война. Корабли уходят в дозор и возвращаются, так и не выпустив ни одного снаряда. Иногда лишь громыхнет с фортов: пугают англичан, если те слишком близко рыскают. Одна неприятность - налеты аэропланов. Три дня назад, в прошлое воскресенье, бомба угодила в летний сад. Двенадцать человек убитых и раненых. Да сейчас еще этот пожар.. .

Федяшин уже прошел мимо Итальянского пруда старой Петровской гавани Тропкой по краешку портовой территории, чтоб срезать кусок пути, вышел прямо к стоянке "Гориславы".

С этой стороны видны были только устремленные к облакам стройные, чуть наклоненные назад мачты, труба и верхний мостик, остальное закрывала наваленная на берегу безобразная куча шлака. Такие кучи громоздились почти перед всеми кораблями, конечно теми, которые отапливались углем. Ничего не поделаешь, в нынешнее время уборка шлака тоже вопрос. Нет транспорта, да и сваливать некуда. В воду не покидаешь, завалит все фарватеры.

Федяшину вдруг показалось, что" наверху, на краю кучи, что-то пошевелилось Он невольно прибавил шаг. Определенно шевелится, кто-то приподнялся и задом, осторожно стал сползать вниз.

Комиссар оглянулся, ища что-нибудь потяжелее. Подхватил кусок угля, запустил в подглядчика, но промахнулся, тот уже успел сползти, испуганно присел, оглянулся через плечо, и не разгибаясь, побежал навстречу. Федяшин с изумлением узнал Пашку.

Пашка на бегу делал какие-то таинственные знаки, махал ладонями с растопыренными пальцами, показывал на уши.

Федяшину стало смешно. Мальчишка и есть мальчишка. И усталость ему нипочем, и все вроде игры.

Пашка с ходу вцепился в комиссаров рукав, задыхаясь не столько от бега, сколько от волнения, округлив глаза, выпалил: - Дядя Вась, у тебя кольт при себе?

Федяшин ладонью сдвинул ему бескозырку на ухо.

- Что, вора поймал?

- Шпиона!

- Как? Где?! - Комиссар схватил мальчишку за плечо, тряхнул. - Говори толком!

- Там он, у командира.. . в каюте. .. я слышал, они разговаривают!

- Что ты слышал?

- Они не по-нашему. .. по-иностранному.. . Федяшин с досадой оттолкнул мальчишку, сплюнул.

- Хватит тебе в игрушки играться! По-иностранному говорят! А ты что в этом понимаешь? Мало ли о чем говорят... Мы с тобой неученые, не то что барчуки...

Все же, увлекаемый Пашкой, комиссар подошел к куче шлака, остановился у дощатой загородки, сделанной для того, чтобы шлак не рассыпался. Наверху, в каюте командира, громко разговаривали. Голоса ясно доносились через открытый иллюминатор. Высокий, звонкий голос Ведерникова и другой, баритональный, барственный, перебивали друг друга. Очевидно, шел спор.

- Это они по-английски, - зашептал Пашка.

- Откуда ты знаешь? Может, по-французски...

- Нет, дядя Вась! К нам в Ревель английские пароходы приходили, я понаслышался. Матросы в трактире как выпьют, так галдят по-своему. А то еще песни поют.

Федяшин хотел уже уходить, как вдруг услышал русскую фразу, выкрикнутую Ведерниковым: - Хватит! Я больше не желаю вас слушать! Немедленно покиньте мой корабль. Не хочу, чтобы мое имя связывали с вашим!

Федяшин схватил Пашку за руку.

- Валяй к трапу. Надо поглядеть: кто это?

Пашка ужом проскользнул, обежал шлак, вразвалочку зашагал к сходням.

На палубе появился моряк-спец, широкоплечий, невысокий, рывком надвинул пониже на глаза козырек фуражки, на ходу достал из кармана портсигар, сунул в рот папиросу. Пашка заторопился. Но человек, сложив ладони коробком, прикрылся, делая вид, что закуривает. Федяшин выглянул из-за кучи шлака, но увидел лишь спину. Человек быстро пробежал мимо Пашки, так и не открывая лица.

"Замком по морде"?! О господи! Ну и названьице!

Начальник дивизиона сторожевых кораблей Аненков послюнявил палец, пригасил папиросу, выдернул ее из янтарного мундштука, запасливо спрятал окурок, но не в серебряный портсигар, а в маленькую жестяную коробочку. Обдернув на себе китель, пригладил бородку, усы, постучал и сразу приотворил дверь.

- Можно?

- Андрей Платонович, прошу, прошу!

Аненков переступил высокий, как на корабле, порог, быстрым взглядом окинул кабинет. Морской дух из этого здания не выветрился, несмотря на водворение здесь большевиков. Стены в дубовых панелях: вероятно, сняты с какого-нибудь старого фрегата; висят потемневшие батальные картины, старинные карты. На этих картах кроме причудливой "розы ветров" и контуров побережья есть изображение античного божества Борея с надутыми щеками. Бог Борей дует в паруса эскадры крохотных корабликов. В простенке между окнами стоит узкая горка. На черном бархате, словно драгоценности, поблескивают полированной медью градштоки, астролябии и другие старинные мореходные инструменты. На темном шкафу большой глобус, похоже, чуть ли не Петровского времени.

Человек, вставший из-за письменного стола, бывший однокашник по Морскому корпусу, приветливо улыбался. Аненков осторожно пожал крупную, холеную руку, пробормотал: - Рад приветствовать... Признаюсь, не подозревал, что это вы. Должность и чин э... э... ну как бы поточнеее... непривычные.

Хозяин кабинета гостеприимно пригласил садиться, поддернул складки на брюках, сел сам. Длинное породистое лицо, казавшееся еще более удлиненным из-за пробора посередине головы, вдруг все дрогнуло, пошло лукавыми морщинками.

- Значит, чин не привычный? Да-с, непривычный... Горжусь! Мое изобретение. Словосочетание лично мною составлено и собственноручно наклеено на дверь. "Замком по морде", и больше никаких! Здорово!

Аненков сдержанно улыбнулся.

- Смотря на чей вкус...

Хозяин подвинулся ближе вместе с креслом, оперся локтями на стол. Лицо сразу посерьезнело.

- На чей вкус? На вкус новых хозяев. Нас с вами в корпусе наставляли: в Российском флоте существуют начальники эскадр, начальники дивизий и бригад. Наименование "командир" присваивается исключительно капитану военного корабля. У новых хозяев все стали командирами, все командуют. Таким образом я заместитель командира по морской части, сокращенно "Замком по морде", ибо должности флагофицеров при начальниках более не существует.

Аненков покорно вздохнул.

- Ну что ж... дело ведь в сущности, не в наименованиях... Он немного помолчал и спросил: - Владимир Генрихович, разрешите поинтересоваться: зачем я вам понадобился?

Хозяин достал из тумбочки стола сигарную коробку, открыл ее. Там был табак. Не махорка, а настоящий табак, желтый, волокнистый, хотя и несколько пересохший. У Аненкова, заядлого курильщика, блеснули глаза.

- Вы что предпочитаете? Трубку, папиросы? Прошу...

Владимир Генрихович достал из той же тумбочки футляр с набором трубок и коробку с гильзами, из кармана кителя вытащил коротенькую, обкуренную трубку. Аненков поколебался и тоже выбрал трубку. Закурили, помолчали, наслаждаясь глубокими затяжками ароматного дыма.

- Это подарок, - задумчиво сказал Владимир Генрихович Венкстрем. - Вот кончится табак, не знаю, что и делать. Никак не могу привыкнуть к этой ужасной махре.

Он выдохнул облако дыма, отложил трубку.

- Так вот, о деле, ради которого я вас пригласил. Вам, несомненно, известен прискорбный факт измены морского офицера I Моисеева. Это печальное событие произошло в июне, во время мятежа на фортах "Красная Горка" и "Серая лошадь". Моисеев увел к противнику тральщик "Китобой". Бог с ним, с "Китобоем", - маленькая грошовая скорлупка!.. Опасно другое: Моисеев располагал подробными картами минных полей, секретными шифрами и сводом условных сигналов.