- Но-но, не горячись. - Янис похлопал Федяшина по колену. - Начиная с Гельсингфорса мы с тобой уже были вместе. Помнишь, как я приехал в Гельсингфорс с командой торговых морячков к вам на пополнение, помогать выводить флот? Конечно, никто не умаляет заслуг матросов, но, между прочим, без офицеров нам бы тогда тоже не обойтись. Офицеры, в сущности, прокладывали курс, офицеры вели караван между ледяными торосами. Так или не так?

Федяшин почувствовал твердую почву под ногами.

- Вот именно! Те определили свою классовую линию. А этот что? Завел я с ним как-то разговор о прошлом, хотел выяснить: из каких он? Говорю: были у вашего папаши латифундии? А он рассвирепел: говорит, посмотрите мой послужной список, там все записано!

Янис расхохотался.

- Ну, браток, латифундии - это немножко из другой оперы. Латифундии были в седой древности. Теперь проще, теперь говорят - поместья. У твоего Ведерникова, между прочим, действительно не было никаких поместий. Это уже выяснено. Вася, если человек был ранен и лежал в госпитале, не мог он в то же время служить в действующем флоте и выявить свою классовую линию. Поправился, пришел к нам.

- Значит, я как комиссар должен руководствоваться тем, что Ведерников верой и правдой служил царю-батюшке? А царь за это повысил его в чине и прицепил крестик.

- Ты думаешь, что все те, кто проделал ледовый поход, уже окончательно наши? - Янис покачал головой. - Рано. Читал в "Правде" про раскрытие офицерского заговора "Союза спасения родины и России"? Большой был заговор. И еще могут обнаружиться. Многие нарочно притворяются, чтобы войти в доверие.

Федяшин с досадой махнул рукой.

- Ну, ладно. Хватит вокруг да около. Вызвал ты меня драить, ну и драй до блеска. Ясно: Ведерников накатал рапорт, жалуется на подрыв авторитета. Ты, как военком дивизиона, обязан во всем разобраться.

Янис кивнул.

- Написал Ведерников рапорт, это абсолютно ве'рно. И верно то, что он жалуется на твое вмешательство в его командирские функции. Но главное в другом. Главное, Ведерников высказал интересное соображение. Он считает, что крейсер "Олег" не наткнулся на мину, а его торпедировали. Торпедировала не подводная лодка, пробравшаяся сквозь минное поле, торпедировали с маленького катера, вот такого, с каким вы встретились и который хотел, между прочим, торпедировать и вас.

- Что?!..

Федяшин сделал резкое движение, и тут проклятое кресло завалилось на своем шарнире, словно кресло у зубного врача. Федяшин ощутимо стукнулся затылком. Он попытался выпрямиться, но кресло не поддавалось. Янис осторожно надавил на подлокотник, помог выпрямиться.

- Я вижу, на тебя догадка Ведерникова произвела очень сильное впечатление, - сказал он. - Это понятно. На других тоже произвело впечатление. Начальник нашего дивизиона Аненков, как крупный минный специалист, возмущается, считает предположения Ведерникова ерундой. А в штабе кое-кто призадумался. Ведь у катеров очень небольшая осадка, они вполне могут прошмыгнуть над минами.

- Та-ак... - Федяшин озадаченно поскреб затылок. - Выходит, я зря беспокоился насчет соблюдения нейтралитета. Надо было раздолбать эту вертихвостку.

- Может быть... - согласился Янис. - Только сделанного не воротишь. А теперь слушай: в порядке революционной дисциплины надо, чтоб командир и комиссар ладили, доверяли друг другу, делали одно общее дело. Я сказал, что ты зайдешь к Ведерникову, объяснишься.

- Ладно, - со вздохом уступил Федяшин. - Зайду, объяснюсь.

В прежние времена, еще при царском режиме, послеобеденный сон команды называли "высочайше утвержденным". Теперь у него не было никакого названия, но все равно сразу после обеда все свободные от работ укладывались кто куда.

Паша любил спать на прогретой солнцем, чуть припахивающей не то смолой, не то щелочным мылом палубе. Даже вроде было и не жестко. Засыпал он быстро, и сны ему снились хорошие, домашние. То привидится косой двор того домач в Ревеле, где их семья снимала комнату, а на дворе матьг развешивает белье. Или мальчишки, с которыми дружил, идут все вместе по улице: слева рассудительный, скупой на слова Густав, справа веснущатый озорник Лёха, самозабвенный враль и выдумщик. Иногда во сне видел отца, будто пришел с работы усталый, сам чуть шевелит губами, до того измотался, но сыну всегда улыбнется, скажет ласковое. И тут же во сне сердце тревожно сжималось от душевной боли и тоски. Ведь давно все не так, нет у него отца, мать замужем за другим, друзья далеко, и даже Ревель уже не Россия, а заграница.

Сегодня Паше привиделась тихая речка. Сидят они с отцом в кустах, свесили над водой удочки, а на другом берегу глухо рокочет завод господина Берга. Отец на этом заводе токарем. И почему-то днем поют соловьи. Поют, заливаются...

Сон неожиданно прервался, будто Пашу выдернули из страны грез. Нехотя разлепил глаза. Трель вовсе и не соловьиная. Рядом с ним присел на корточки рассыльный, тихонько дует в боцманскую дудку над ухом. Такая манера будить. Дали дураку игрушку. И не завод грохочет. Это на стоящем перед "Гориславой" эскадренном миноносце травят пар. Видно, сейчас уйдут в дозор.

- Военмора Егорова, который Пашка, вызывают срочно к военмору Глинскому, - осклабясь, выложил рассыльный и слегка поддал Пашку кулаком в бок. - Слышь! Ревизор по тебе заскучал.

- Ладно, отчаливай... Сейчас явлюсь.

Павел медленно поднялся, свернул брезент, служивший подстилкой, нахлобучил свалившуюся во сне бескозырку. Что за дело такое срочное? Зачем мог понадобиться ревизору он, юнга? Конечно, по новому революционному порядку оба они в одинаковом звании - военморы, военные моряки, и только. А все ж...

Павел вздохнул, одернул мятую робу, солидно зашагал, обходя спящих.

Каюта ревизора помещалась на шкафуте, ближе к корме. Дверь настежь открыта. Ревизор, бывший мичман Глинский, в расстегнутом белом кителе, сидит за столом, щелкает костяшками на счетах. Ветер парусит оранжевую шелковую занавеску у открытого иллюминатора. Солнце пронизывает шелк, и вся каюта словно наполнена движением, будто весь воздух ходит волнами.

Паша остановился перед распахнутой дверью, приставил ногу, стараясь говорить по-мужски, басовито, доложил: - Военмор Егоров явился.

Бывший мичман повернулся в крутящемся кресле, оглядел начальственно матроса. Сразу видно, не проходил настоящего строевого обучения. Глинский поморщился. С такими вот "салагами", не хлебнувшими флотской муштры, чувствуешь себя особенно неловко. Они не различают оттенков в обращении. Что для них офицер, по-нынешнему "спец"? Живой пережиток проклятого прошлого.

- Товарищ военмор, лопрошу вас переодеться в выходное, - сказал Глинский, сам себя презирая в душе за то, что не приказывает, а просит. Засим получите у меня запечатанный пакет и разносную книгу. Пакет нужно срочно доставить в штаб и сдать под расписку.

По уставу полагалось ответить: "Есть! Разрешите выполнять?".

Но ревизор услышал иное.

- Пушку дадите? - быстро спросил юнга.

- Что? - обалдело переспросил бывший мичман.

- Ну, пушку! . . Наган в кобуре, ежели иначе не понимаете.

Военмор Глинский смотрел на военмора Егорова тоскливым взглядом.

- Откуда я тебе возьму наган, - наконец сказал он жалобно. - Нет у меня нагана.

Признаваться в этом было до крайности обидно. После революции личное оружие оставили только тем офицерам, кому полностью доверяли. Глинский, видимо, таким доверием не пользовался, ему не оставили даже маленький дамский браунинг, всегда лежавший в тумбочке у койки.

- А ежели пакет с сургучными печатями? - не сдавался Паша. Препровождать секретный пакет положено при оружии, на случай разных случайностей.

- На случай разных случайностей... - раздраженно повторил Глинский. На такой случай возьми карабин. С винтовкой даже внушительнее. И кроме того, пакет без сургучных печатей. В мои обязанности, как ревизора, входит заведование корабельным хозяйством и денежным довольствием, а не секретной перепиской.

Крыть было нечем. Паша вздохнул.

- Ну, ладно, - сказал он примирительно. - Дайте хоть пустую кобуру для фасона.

Глинский вытащил из шкафчика черную офицерскую кобуру - ее подвешивают к поясному ремню двумя короткими ремешками, как кортик, - и протянул Паше.

- Набей ее старой газетой, чтобы вид имела.

Весь Кронштадт невелик, за час его можно пересечь из конца в конец. Из военной гавани до штаба от силы десять минут ходу. Но Паша любил совмещать приятное с полезным.

С разносной книгой под мышкой, в которой покоился запечатанный все же сургучной печатью пакет, можно было идти куда угодно. Человек при исполнении обязанностей, придраться не к чему.

Юнга неторопливо пересек старинный Петровский парк, где бронзовый царь Петр стоит на постаменте в такой позе, будто хвастается новыми ботфортами; вышел на улицу, купил у торговки, рассевшейся на тротуарной тумбе, стакан семечек, пересыпал в карман, начал привычно кидать семечки одно за другим в рот, лихо сплевывая шелуху. Торговка слупила баснословную сумму - полторы тысячи за узкий граненый стаканчик. Будь это деньги настоящие, николаевки на гербовой бумаге, за такую цену можно было бы приобрести целый домишко, конечно, году в тринадцатом, не позже. Нынешние, новые дензнаки ценность имели весьма условную. Не успеют раздать денежное довольствие, глядишь, на месячное жалованье можно купить только кусок мыла, две коробки спичек или катушку ниток. Но цены на билеты в кинематограф держались на одном уровне когда целую неделю, когда две, а то и две с половиной.

Павел жадно кинулся к афишной тумбе, одним взглядом пробежал афишу. "Русская фильма "Молчи, грусть, молчи", - с участием Веры Холодной". Побоку! Это не для него. "Приключения Глупышкина. .." "Ковбой с Дальнего Запада"! Вот это и есть, что нужно. Если поторопиться со сдачей пакета, можно вполне поспеть на первый сеанс. Только бы протолкаться в эту, как ее... фойю, откуда пускают в зрительный зал. Сидеть в крайнем случае можно и на полу, если мест не хватит.

Паша еще раз взглянул на название кинотеатра, на дату выпуска афиши и разочарованно присвистнул. Афиша была месячной давности! И другие такие же старые. Значит, правду толковали, что все киношки закрыты после мятежа на форту "Красная Горка".

Павел со вздохом повернул в сторону штаба. Впереди ныряющей походкой шел какой-то старичок в флотском кителе и старого образца фуражке. Таких теперь уже не носили. Старичок зачем-то козырнул, когда Паша обогнал его.

"Ишь, классовый враг, как унижается перед представителем победившего пролетариата!" - злорадно подумал юнга и тут же обнаружил, что старичок козырнул вовсе не ему, а другому такому же старичку, сидевшему на скамеечке у ворот.

Здание, в котором помещался штаб, походило на огромный корабль, почему-то стоявший на берегу. Сходство с кораблем придавала зданию возвышавшаяся над крышей сигнальная вышка, похожая на боевую рубку линкора. Это сходство довершалось и настоящей, как на корабле, мачтой. Время от времени на вышку выходил сигнальщик. Повернувшись лицом к гавани, к кораблям, сигнальщик с непостижимой быстротой принимался махать флажками, разговаривать с каким-нибудь кораблем по семафорной азбуке. А потом корабль отвечал; там тоже сигнальщик с такой же виртуозной быстротой "писал" ответ. Эдак было порой быстрее и удобнее, нежели по телефону или посылать депешу с нарочным. Да и не все корабли были подключены к телефонной сети.

Юнга Егоров минуту помедлил перед главным подъездом. Внутри подъезд был отделан мрамором. По бокам широкой, устланной красной ковровой дорожкой лестницы стояли две небольшие бронзовые пушчонки со старинных кораблей. Подъезд по-старому именовался "адмиральский".

Часовой у подъезда начал нервничать, раз-другой поглядел в Пашину сторону. Наконец не выдержал: - Эй, ты, олух царя небесного... топай куда послали, не мозоль глаза!

21 1\ тягивая Федяшину высохшую, похожую на цыплячью лапку руку. - Без меня никуда, это уж фактически. Чуть что, все ко мне. Академик Крылов может, слыхали про такого - со мной во всех важных вопросах обязательно советуется. И профессор Бубнов. Вон напротив стоит дредноут его постройки. Он тоже без Якова Захаровича не может обойтись. Меня сам покойный адмирал Макаров, Степан Осипович, царство ему небесное, приглашал в Англию, в Нью-Кастль. "Приезжай, - говорит, - посмотри, как строят мой ледокол. Без тебя не будет у меня полной уверенности". Янис повернул к себе массивное кресло, жестом показал Федяшину на другое. Плотно усевшись, спокойно выждал, когда наступит пауза, деликатно вклинился.

- Едва уговорил я глубокоуважаемого Якова Захаровича приехать к нам сюда, помочь разрешить важный вопрос. Вот товарищ Лапшин посодействовал.

Старичок беспокойно задвигался в кресле.

- Ну так выкладывай, Август, чего тебе надо, не тяни... Если насчет ремонта, давай сходим, посмотрим.

- Это очень сложный вопрос... - Янис назидательно поднял кверху палец. - Это такой сложный вопрос... Ну, словом, надо выяснить по характеру пробоины, отчего она произошла: от взрыва мины или от попадания торпеды?

Старичок не ответил. Он вдруг как бы выпрыгнул из кресла и мелкими шажками забегал по кают-компании. Теперь Федяшин мог его рассмотреть как следует. Яков Захарович был, видимо, очень стар, но сохранил прямо юношескую живость движений. Одет он был так, как одевались в Петербурге до войны зажиточные мастеровые: пиджак в мелкую полоску, старомодный, но из такой добротной ткани, что хватит на всю жизнь и еще детям p внукам останется донашивать. Жилетка тоже добротная, но со следами машинного масла и въевшейся в ткань металлической пыли. Видимо, пиджак на работе снимался и вешался в шкаф, а жилетку не щадили. Брюки были заправлены в высокие сапоги. Шея торчала из белого воротничка, только воротничок и грудь сорочки были вечные, не пачкающиеся, сделаны из гуттаперчи, не из материи. Повязан воротничок бархатным шнурком. При каждом повороте концы шнурка разлетались, а белая прядка на голове вставала дымком.

Старичок так же неожиданно остановился, стукнул кулачком по столу.

- Нет, ты, Август, как был только слесарем и машинистом, так им и 'остался. Нет в тебе настоящего понимания сути вещей. Ну, как можно отличить торпедный удар от взрыва мины? Механика и в том и в другом случае одна гидравлический удар! Мина или, допустим там, торпеда в воде взрывается, водяную массу расшвыривает в стороны, и вот эта масса воды крушит корабельный борт. Значит, прежде всего надо смотреть: где пробоина? На мину вернее наткнешься носом или днищем. Торпеда тюкнет в борт, да еще может поближе к миделю, к середке, значит. Вот одно отличие. - Он мгновенье подумал, словно прислушиваясь к своим мыслям. - Еще торпеда-самодвижущаяся, несется к кораблю, приобретая силу разгона, значит, она в момент взрыва все-таки немного воткнется. Вот по рваным краям смотришь. Но это трудно, очень трудно...

- Минуточку, - прервал Янис и, обращаясь к чекисту, спросил: Транспорт обеспечен, товарищ Лапшин?

- Ждет машина особого отдела. Только до самого места не доедем, придется пересаживаться на крепостную железную дорогу. Можно, конечно, катером.

- Ни-ни! - Янис замахал рукой. - Катер заметит весь Кронштадт. Поедем крепостной веткой, как ездят рабочие. - Он нагнулся к старичку. - Яков Захарович, нужно посмотреть крейсер "Олег".

-  "Олег"? - Старичок взмахнул руками, как крылышками. - Да чего его смотреть? Был красавец корабль, морской орел! Угробили, недотепы. "Олег" осматривали комиссии, чего мне глядеть после них.

- Нет, нужно, чтобы именно вы посмотрели. У членов комиссии большие знания, но нет вашего практического опыта, нет вашей замечательной наблюдательности. А главное - не всем членам комиссии мы верим.

- А-а, тогда другое, тогда ясно! - Старичок схватил с полированного столика свою круглую фетровую шляпу. - Тогда чего ж медлить, поехали! Электрический фонарь раздобудь, да сильный. Ручник прихвати, обстучать где надо.

Все четверо вышли из салона, поднялись на палубу. Увидя, что комиссар собирается на берег, часовой у трапа засвистел в дудку. Янис махнул ему рукой, чтоб прекратил. Палуба была пустынна, только сверху, из рубки, выглянули два военспеца: Аненков и Ведерников. Рыжие бровки на пухлом лице Аненкова удивленно поползли кверху, а Ведерников вдруг резко отвернулся и исчез в глубине рубки. Федяшину показалось, что Ведерников спрятался как раз в тот момент, когда на палубу вступил старичок.

Поврежденный и покинутый экипажем красавец крейсер выглядел жалким, обиженным. Стройные мачты и трубы покосились набок, паутина вант и антенн вся как-то сразу повисла; еще недавно сверкавшую белизной палубу, выскобленную, как обеденный стол, занесло песком, скрипевшим под ногами, какой-то дрянью, мусором.

Орудия уже были демонтированы и свезены на берег. Видимо, сняли и все точные приборы.

Когда лодка ткнулась в нижнюю площадку трапа и Федя-шин ухватился за грязный фал траповых поручней, Яков Захарович вдруг приподнялся, снял фетровую шляпу и истово перекрестился.

- Отплавался, голубчик! Царствие ему небесное.

- Эй, кто там! - окликнул сверху голос.

У трапа стоял матрос в грязной робе, расхлястанный, видно, спросонья.

- Ты, караульщик собачий, у тебя весь Кронштадт из-под носа упрут, рассердился Янис. - Полагается издали окликать. Ты ведь на военном корабле.

Матроса как ветром сдуло. Через минуту он появился с винтовкой, но пояс с патронташем пристегнуть не успел, закинул на плечо.

- Кто такие? Опять комиссия?

- Ладно, проваливай, без тебя посмотрим, - отмахнулся Фе-дяшин, поддерживая старичка под локотки. Караульщик поглядел на предъявленную Лапшиным бумагу, неумело козырнул и поплелся в тень.

Яков Захарович деловито осмотрелся по сторонам, захлопнул в сердцах стальную дверь в офицерский коридор, обошел кругом всю палубу, поминутно останавливаясь и перевешиваясь за поручень. Федяшин и Янис, следуя сзади, прислушивались к его невнятному бормотанию, стараясь хоть что-нибудь уяснить для себя. Но уяснить было трудно.

- Ах они архаровцы... ах ты, боже мой, ну и остолопы! . . Мешки, тюхти...

- Кого это вы так? - осторожно спросил Федяшин.

- Кого? - Старик бешено сверкнул глазами. - Умников! Надо ж так посадить корабль, чтоб ему все днище в смятку! Спасатели! Самих бы их спасать так, этаким-то образом... Нет, ты посмотри, что делается! Все перекорежили, все повело, все перекосило...

Он остановился перед Лапшиным, с силой ткнул его пальцем в грудь.

- Ты кто? Ты советская милиция, или как там, прокуратура? Так, что ли? Запиши в свои бумаги: когда "Олег" сажали на мель, чтобы, значит, его сохранить, тот, кто командовал, верно, свои мозги в каюте забыл либо с умыслом действовал.

Лапшин деловито закивал, начал что-то торопливо записывать в блокнот.

- Будьте уверены, нарядим следствие, так не оставим, - заверил он старика.

- Ну, а как насчет того, главного, насчет выяснения, мина или торпеда? - осторожно напомнил Янис. Старичок затопал ногами.

- Чего привязался? Чего тебе нужно? Выяснить, икал больной перед смертью или не икал? Ты понимаешь, корабль угробили так, что неизвестно, удастся ли его снова ввести в строй. Вот это главное.

Он вытащил из кармана большой клетчатый платок, вытер лоб и вдруг неожиданно совсем спокойно добавил: - Мина или торпеда - это совсем особый вопрос, это мы сейчас начнем выяснять. Дай пока что душу облегчить. Пробоина отсюда не видна. Значит, жахнуло где-то пониже ватерлинии.

Осмотр длился долго. Федяшин даже устал от лазания в стылом корабельном чреве. Удивительно, снаружи печет солнце, а внутри, оттого что кругом металл, температура ледника. Пока корабль жив, пока по его трубопроводам, как кровь по жилам, циркулирует пар, вода или нефть, нет этого ощущения могильного холода.

В машинной шахте было темно. Громыхали под ногами прутья решеток, разделявших этажи, и стальные трапы. Мертвые машины торчали из воды тушами утонувших зверей. Два фонаря - электрический и керосиновый - выхватывали у тьмы лишь два тусклых круга, да где-то далеко наверху, над разбитыми световыми люками, синело далекое небо, неторопливо проползали перистые облака. Яков Захарович, присев на последней ступеньке трапа, долго тыкал в маслянистую, черную воду железным прутом, наконец, с трудом выпрямившись, сказал: - Любопытно... будем уточнять. Ведите меня на площадку машины, вон той, левой.

Его пришлось не вести, а нести на руках. Янис, сняв ботинки, брюки, нащупал в воде точку опоры, стал на нее и, подхватив Якова Захаровича на руки, как ребенка, перенес на площадку из рифленого железа, окружавшего паровые цилиндры. Потом таким же образом туда были переправлены Лапшин и Федяшин.

- Ну силища! - только подивился комиссар "Гори - славы". - Я сам не слабенький, пудовыми гирями могу креститься, а ты меня как дитё.

Невозмутимый латыш даже не усмехнулся.

- В таких случаях полагается благодарить за то, что человек вместо тебя стынет в ледяной воде, а ты пустился в рассуждения. Ладно, открою еще одну страницу из моего богатого прошлого. Было такое время после работы в Рижской тюрьме, когда мне пришлось выступать в Лондонском мюзик-холле с силовой программой. Я тогда крепко обсох на мели, как говорится, "бичевал". Безработных моряков собралось столько, что хоть соли про запас. Вот и вывезло телосложение.

- Все ясно! - вдруг петушиным голосом крикнул Яков Захарович. Смещение машины и гребного вала! Август! Пошарь внизу, достань срезанный болт у фундамента.

Янис долго ругался, шаря руками в воде, наконец с трудом выдернул смятый и словно рассеченный грязный болт с навинченной на него гайкой. Старичок дотошно осмотрел трофей, вручил Лапшину.

- Вот! Храни вещественное доказательство! Это тебе будет нужно.

Потом снова долго лезли наверх и снова спускались в преисподнюю, в какой-то трюм. Яков Захарович шарил фонарем по вдавленной внутрь железной стене. Видно было, как под водой светлеет дыра.

- Вот она, пробоина! Сюда и угодила торпеда.