— Грубовато,— сказал сенатор,— но по существу верно.
— И вы бросились ко мне,— констатировал Нортон.— Но что я, черт побери, могу тут поделать?
Сенатор наклонился поближе к собеседнику.
— Давай перейдем на деловой язык, Нортон. Нам с тобой уже доводилось работать вместе.
— Это точно,— согласился Нортон,— На том космическом фрахте мы оба неплохо погрели руки.
— Я хочу,— объявил сенатор,— прожить еще сотню лет и готов заплатить за это. И не сомневаюсь, что ты можешь это устроить.
— Каким образом?
— Не знаю. Действовать я предоставляю тебе. Какие рычаги ты пустишь в ход, мне все равно.
Нортон откинулся на спинку стула, сцепив пальцы обеих рук.
— Думаете, я подкуплю кого-то, чтоб он походатайствовал за вас? Или дам на лапу кому-нибудь в институте, чтобы вы продлили жизнь, минуя ходатайство?
— И та и другая мысль заслуживает внимания,— согласился сенатор.
— А если меня поймают на этом, что тогда? Отлучение от человечества? Благодарю, сенатор, я в такие игры не играю.
Сенатор невозмутимо взглянул в лицо человека, сидящего по другую сторону стола, и тихо произнес:
— Сто тысяч,— Вместо ответа Нортон расхохотался.— Хорошо, полмиллиона.
— А отлучение, сенатор? Чтобы принять такой риск, овчинка должна стоить выделки.
— Миллион,— заявил сенатор.— Но это мое последнее слово.
— Миллион сию минуту,— сказал Нортон,— Наличными. Никаких расписок. Никаких банковских отметок о переводе. Еще миллион, когда и если я сумею выполнить поручение.
Сенатор неторопливо поднялся в полный рост, поднялся с непроницаемым лицом, изо всех сил скрывая охватившее его возбуждение. Нет, не возбуждение, а неистовый восторг. Но голос у него даже не дрогнул.
— Я соберу миллион к концу недели.
— Тогда я и начну наводить справки.
Когда сенатор вышел на улицу, в его походке была упругость, какой он не помнил годами. Он шагал быстро, уверенно, помахивая тростью.
Эти исчезнувшие Карсон, Гэллоуэй и Гендерсон ушли со сцены точно так же, как придется уйти ему, едва он получит свои вожделенные сто лет. Они сварганили себе фальшивое объявление о смерти, а сами сгинули с глаз долой, надеясь дожить до дня, когда бессмертие начнут раздавать всем подряд по первому требованию.
Каким-то образом они добились нового продления, нелегального,— ведь ходатайство нигде не зарегистрировано. И кто– то обстряпал им это. Более чем вероятно — Нортон.
Только они напортачили. Старались замести следы, а на деле лишь привлекли внимание к своему исчезновению. В таких предприятиях нельзя допускать ни малейшей промашки. Впрочем, человек тертый и заранее все продумавший не промахнется.
Вытянув дряблые губы, сенатор принялся насвистывать какой-то мотивчик.
Нортон, конечно же, мошенник. Прикидываясь, что не знает, как взяться за поручение, что боится отлучения от человечества, он лишь взвинчивал цену.
Сенатор криво усмехнулся: сумма, запрошенная Нортоном, означала, что он останется почти без гроша. Но игра стоит свеч.
Чтобы наскрести столь внушительную сумму, потребуется немалая осторожность. Придется собирать ее по частям — немножко из одного банка, немножко из другого, чередуя изъятие вкладов с погашением ценных бумаг, а то и призаняв кое-что по мелочи, чтоб избежать лишних вопросов.
На углу он купил газету и подозвал такси. Откинувшись на сиденье, сложил газету пополам и начал, как всегда, с первой колонки. Снова конкурс здоровья. На сей раз в Австралии.
«Здоровье,— подумал сенатор.— Просто помешались они на здоровье. Культ здоровья. Центры здоровья. Клиники здоровья…»
Эту колонку он пропустил и принялся за вторую. Заголовок гласил:
ШЕСТЬ СЕНАТОРОВ ПОЧТИ НЕ ИМЕЮТ ШАНСОВ НА ПЕРЕИЗБРАНИЕ
Сенатор негодующе фыркнул. Один из шестерых, разумеется, он сам.
Ну а если по существу, ему-то что за печаль? К чему лезть из кожи и пытаться удержать за собой сенаторское кресло, в котором он не собирается больше сидеть? Он намерен заново помолодеть, намерен строить жизнь заново. Уехать куда-нибудь за тридевять земель и стать другим человеком.
Совершенно другим. Подумать об этом и то приятно. Сбросить с себя шелуху старых связей, опостылевшее за долгие века бремя ответственности.
Нортон взялся за дело. Нортон не подведет.
— По правде говоря,— сказал Нортон,— впервые в жизни сталкиваюсь с чем-то, чего не могу устроить. Попросите меня о чем угодно еще, сенатор, и я достану вам искомое из-под земли.
Сенатор почти лишился дара речи.
— Так, значит, у тебя ничего не вышло? Но как же, Нортон, ведь доктор Карсон, и Гэллоуэй, и Гендерсон… Кто-то же позаботился о них…
— Только не я,— покачал головой Нортон.— Я про них и не слыхивал.
— Тогда кто же? Они исчезли…
Голос изменил сенатору, он ссутулился в кресле и вдруг осознал правду — правду, которой раньше не хотел видеть.
«Слепец! — обругал он себя.— Безмозглый слепец!..»
Да, они исчезли — вот и все, что о них известно. Они объявили о собственной смерти, но не умерли, а исчезли. Он убедил себя, что они исчезли, так как сумели нелегально продлить себе жизнь. Но это же чистейший самообман! Такой вывод не подкреплялся фактами, да что там, для такого вывода не было ровным счетом никаких оснований.
«Будто нельзя придумать иных причин,— упрекнул себя сенатор,— иных обстоятельств, которые побудили бы человека заметать следы, объявив о собственной смерти!..»
Однако ведь все и вправду так хорошо сходилось…
Им продлевали жизнь, а затем не возобновили ходатайства. Точно так же, как продлевали жизнь и ему самому, а теперь перестали.
Они ушли со сцены. Как ушел бы со сцены и он сам, если бы ухитрился вновь отсрочить свой конец.
Все сходилось так хорошо — и все оказалось блефом.
— Я перепробовал все известные мне каналы,— сказал Нортон,— Подъезжал ко всем и каждому, кто мог бы дать ходатайство на ваше имя, а они поднимали меня на смех. Этот номер пытались провернуть задолго до нас с вами, и у него не осталось шансов на успех. Если организация, выдавшая первоначальное ходатайство, отвернулась от вас, ваше имя вычеркивается из списка автоматически и навсегда.
Пытался я и прощупать персонал института — тех, кто, по моим соображениям, мог бы клюнуть,— но они неподкупны. За честность им платят добавочными годами жизни, и среди них нет дураков, согласных променять годы на доллары.
— Похоже, вопрос исчерпан,— произнес сенатор устало,— Можно бы и предвидеть, что все обернется именно так,— Он тяжело поднялся с кресла и посмотрел на Нортона в упор,—
Послушай, а ты не обманываешь меня? Не пытаешься поднять цену еще выше?
Нортон ответил удивленным взглядом, словно не веря своим ушам.
— Поднять цену? Помилуйте, сенатор, если бы мне удалось провернуть это дельце, я бы обобрал вас до нитки. Хотите знать, сколько вы стоите? Могу сообщить с точностью до тысячи долларов.— Он обвел рукой ряды полок вдоль стены, уставленных папками,— Вы у меня там со всеми потрохами, сенатор. Вы и все остальные шишки. Полное досье на каждого из вас. Когда ко мне является очередной гусь с деликатным порученьицем вроде вашего, я справляюсь в досье и раздеваю его донага.
— Просить тебя вернуть хотя бы часть денег, вероятно, нет смысла?
— Ни малейшего. Вы пошли на риск, сенатор, и проиграли. Вы ничем не докажете, что вообще платили мне. Да к тому же у вас и теперь с избытком хватит денег на те несколько лет, что вам еще остались.
Сенатор сделал шаг к двери, потом приостановился.
— Слушай, Нортон, но я не могу умереть! Только не сейчас. Еще одно продление, и…
Выражение лица Нортона оборвало его на полуслове. Такое же выражение он замечал мельком и на других лицах, при других обстоятельствах — но то было мельком. Теперь же он вдруг очутился один на один с ней — с ненавистью тех, чья жизнь коротка, к тому, чья жизнь неизмеримо дольше.
— Почему же это не можете? — с издевкой проговорил Нортон.— Очень даже можете. И скоро умрете Или вы собирались жить вечно? За какие, разрешите спросить, заслуги?
Чтобы не упасть, сенатор протянул руку и уцепился за край стола.
— Но ты просто не понимаешь…
— Вы уже прожили вдесятеро дольше меня,— произнес Нортон холодно, взвешивая слова,— и я ненавижу вас до судорог. Выметайся отсюда, болван, трусливая старая баба, пока я не вышвырнул тебя своими руками!..
Значит, Нортон ненавидел его. Ненавидел, как все нормальные люди в глубине сердца ненавидят счастливчиков, живущих сверх положенного срока.
Обычно эта ненависть подавлена, спрятана в тайниках души. Но подчас она вырывается наружу, как вырвалась у Нортона.
Человечество возмущено — возмущение скрадывается лишь благодаря умело, исподволь подогреваемой надежде, что те, кому дается долгая жизнь, в один прекрасный день сотворят чудо и каждый, если не падет жертвой насилия, будет жить столько, сколько пожелает.
«Теперь-то я понимаю их,— подумал сенатор,— ведь я сам теперь один из них. Я один из тех, чья жизнь не будет продолжена, и лет у меня впереди даже меньше, чем у большинства».
Он стоял у окна в сгущающихся сумерках и следил за тем, как вспыхивают огни, как над неправдоподобно синими водами всемирно известного озера умирает день. Красота захватила его, и он не мог оторваться от окна — а ведь совсем не замечал ее вот уже многие годы. Красота покоя, тихое счастье остаться наедине с городскими огнями и с последними отблесками дня над засыпающим озером.
Страх? Да, сенатор не отрицал, что ощущает страх.
Горечь? Да, естественно, и горечь.
И все же, несмотря на страх и горечь, окно заворожило его картиной, которую обрамляло.
«Земля, вода и небо,— подумал он,— И я чувствую себя единым с ними. Это смерть дала мне такое чувство. Смерть возвращает нас к исходным стихиям, к земле и деревьям, к облакам на небе и солнцу, гибнущему на западе в потоках собственной крови.
Такова цена, которую мы платим,— подумал он,— Цена, назначенная человечеству за вечную жизнь. Мы утратим способность воспринимать красоту. Утратим истинный смысл самого для нас, казалось бы, дорогого — ведь то, чему нет предела, что будет всегда, неизбежно потеряет для нас всякую ценность…
Философствуешь? — спросил он себя,— Да, конечно, философствую. А что остается? Хочу прожить еще сто лет, хочу, как никогда ничего не хотел. Хочу получить шанс на бессмертие. А поскольку не получу, то и вымениваю вечную жизнь на закат, отраженный в озере. И хорошо, что я еще способен на это. Счастье мое, что способен».
У сенатора вырвался хриплый горловой стон.
Позади него внезапно ожил телефон, и он обернулся. Телефон заверещал повторно. Внизу, в гостиной, раздались шаги, и сенатор поспешно крикнул:
— Я подойду, Отто.
Он снял трубку.
— Вызов из Нью-Йорка,— сообщила телефонистка.— Попросите, пожалуйста, сенатора Леонарда.
— Леонард слушает.
В трубке возник другой голос:
— Сенатор, говорит Джиббс.
— Да, да,— отозвался сенатор,— Палач.
Поделиться книгой: