– Мы с этим уже столкнулись. Но несмотря на отвращение, приходится принимать в рассмотрение и это. Но нам-то это удовольствия не доставляет, а Стефан насилием наслаждался и притом был прекрасно осведомлен, что мы думаем по этому поводу. Боялся, что мы уничтожим его фотографии, и прятал их. Но если мы их найдем, то непременно уничтожим.

– Значит, вы их искали?

– Повсюду, но не нашли ни одного тайника.

– Выходит, они где-то поблизости?

– Весьма вероятно. Однако если вы носитесь с идеей отыскать изображение, оставьте ее. Вы же сами говорили, что психопаты на выдумку хитры.

– Говорил. В таком случае сделка не состоится.

– Вы что, хотите оставить капсулу себе?!

Я кивнул и сунул цилиндр под мышку.

– Но зачем?! – воскликнул он. – Чего ради?

– Раз капсула представляет ценность для вас, то пригодится и нам, – ответил я, мысленно вопрошая себя, что это я затеял – стою тут на полусогнутых в пещерном руднике и спорю с человеком из будущего по поводу какого-то дурацкого цилиндра из нечеловеческого прошлого?!

– Вы не сумеете извлечь информацию, находящуюся в этом цилиндре, – сказал он.

– А вы-то сами сможете?

– У нас больше шансов. Полной уверенности, разумеется, нет, но шансов больше.

– Я полагаю, вы надеетесь обнаружить сокровища каких-то нечеловеческих знаний, какие-то новые культурные концепции, основанные на нечеловеческих ценностях, надеетесь столкнуться с массой новых идей, лавиной новых воззрений, часть из которых может органически войти в вашу культуру, а часть – нет?

– Вы попали в самую точку, Торнтон. Даже если вы сумеете извлечь из капсулы информацию – как вы ею воспользуетесь? Не забывайте, что она частично, а то и полностью противоречит вашему нынешнему мировоззрению. А если там говорится, что права человека и в теории, и на практике главенствуют над правом собственности? Да, конечно, теоретически права человека пользуются некоторым приоритетом и теперь, это даже закреплено законодательством, – но вот как насчет практики? А если вы узнаете, что национализм обречен, и получите рецепт его ликвидации? Что, если истинный патриотизм – всего лишь дикая чушь? Это я не к тому, что в капсуле должна содержаться информация по поводу прав человека. По моему мнению, там много такого, что нам и не приходило в голову. Вот подумайте: как сегодняшнее общество – именно ваше сегодняшнее общество – отнесется к столь явному отклонению от считающихся общепринятыми норм? А я вам скажу: эти знания проигнорируют, спрячут под сукно, будут высмеивать и презирать, пока не сведут к нулю. Если вы намерены отдать капсулу своим людям, с равным успехом можете разбить ее о камни.

– А как насчет вас? Откуда такая уверенность, что вы сами употребите ее содержимое во благо?

– У нас нет иного выхода. Если бы вы видели Землю моего времени, то поняли бы, что иного выхода у нас нет. Ну да, мы летаем к звездам и путешествуем во времени – но при всем при том по-прежнему висим на волоске. Да, мы найдем применение сокровищам капсулы, мы найдем применение чему угодно, лишь бы спасти человечество от гибели. Мы конечный итог тысячелетий безрассудства, именно вашего безрассудства. Как по-вашему, почему мы растрачиваем свои жизни, отправляясь в прошлое исследовать историю? Ради собственного удовольствия? Или в погоне за приключениями? А я скажу вам – нет, нет и нет! Мы просто надеемся уяснить себе, где и когда человечество пошло не той дорогой. Мы рыщем в надежде отыскать утраченные знания и найти им лучшее применение, чем нашли вы. Мы просто вымирающее племя, роющееся на свалках, оставшихся нам от предшественников.

– Вы хнычете, вы полны жалости к себе самим.

– Пожалуй, что так. Извините. Мы изменились. Мы ушли от вашего реализма куда дальше, чем вы ушли от варварства. Каменные лица и презрение к эмоциям безнадежно устарели, как и культ грубой силы, царивший за пару тысяч лет до вас. Человечество стало иным. Нас лишили всего, раздели донага. Мы давным-давно уяснили, что не можем позволить себе насилие, кровопролитную экономическую конкуренцию и национальную гордыню. Мы не такие, как вы. Я не говорю, что мы стали лучше, просто мы отличаемся от вас, и наше мировоззрение отличается от вашего. Если нам хочется плакать – мы плачем, если хочется петь – поем.

Я не проронил ни слова.

– А если вы оставите капсулу себе, – вновь заговорил он, – что вы с ней сделаете – не ваше общество, а вы лично? Кому вы ее отдадите, кому расскажете о ней? Кто согласится выслушать ваш рассказ? А сумеете вы стерпеть почти нескрываемое недоверие и смех? Вам придется дать какие-то объяснения – видимо, пересказать то, что я вам изложил. Сможете ли вы после этого взглянуть в лицо своим коллегам и студентам?

– Полагаю, что нет, – ответил я. – Нате, заберите эту чертову штуковину.

Он торопливо принял капсулу.

– Огромное вам спасибо. Вы заслужили нашу благодарность.

Внутри у меня все оборвалось, мысли путались. «Боже мой, – думал я, – держать в руках вещь, способную перевернуть мир, – и отдать ее просто так!»

– Если вы зайдете в дом, – предложил он, – я найду чего-нибудь выпить.

– Идите вы к черту! – отозвался я.

Он сделал было шаг к выходу, но снова обернулся:

– Не могу просто взять и уйти. Я прекрасно понимаю ваши чувства. Я наверняка не нравлюсь вам, и, честно сказать, мне тоже до вас дела нет. Но вы оказали нам огромную, пусть и невольную услугу, и я испытываю глубочайшую благодарность. Помимо всего этого, мы просто люди. Торнтон, прошу вас, позвольте мне роскошь быть порядочным по отношению к вам.

Я буркнул что-то невразумительное, однако встал, собрал инструменты и последовал за ним.

Когда мы пришли в Вигвам, Анжела полулежала в кресле, а на столике рядом стояла бутылка виски. Увидев нас, Анжела с трудом стала на ноги и помахала полупустым стаканом, расплескивая спиртное на ковер.

– Не обращайте на нее внимания, – попросил Чарльз. – Она просто расслабляется.

– Черт, а ты на моем месте не расслабился бы? – буркнула она. – Столько месяцев выслеживать и таскаться за Вийоном по всем парижским борделям пятнадцатого века…

– Вийон, – полувопросительно повторил я.

– Ну да, Франсуа Вийон. Вы о нем слыхали?

– Да, слыхал. Но зачем…

– Спроси у главного умника, – указала она на Чарльза. – Это он у нас все выдумывает. Он сказал, этот человек опередил свой век. Мол, найди этого Вийона, гения, опередившего время. Дескать, в его веке гениев было мало. Мол, почерпни у него мудрости, выведай, каков он на самом деле. И вот я его нахожу, а это всего лишь грязный поэтишко, ворюга, волокита и дебошир. Люди прошлого – толпа похотливых ублюдков, и ваши современники ничуть не лучше своих предшественников. Все вы – толпа похотливых ублюдков.

– Анжела, – оборвал ее Чарльз, – мистер Торнтон – наш гость.

Она резко обернулась:

– А ты – где был ты, когда я продиралась сквозь смердящий и развратный средневековый Париж?! Сидел в уютной монастырской библиотеке где-то на Балканах, этакий святоша, да еще и высокомерный вдобавок ко всему, рылся там в старых пергаментах в поисках едва уловимых намеков на следы чего-то этакого, хотя прекрасно знал, что этого никогда не было.

– Но, дорогая моя, – возразил он, – это существует. – И положил цилиндр на стол около бутылки.

Она уставилась на предмет и после паузы произнесла:

– Значит, ты ее нашел, мерзавец, и теперь можешь вернуться и царить над всеми, доживая остаток жизни в роли того самого гада, который наконец нашел капсулу. Одна польза от всего этого: команда избавится от тебя, и то ладно.

– Заткнись, – бросил Чарльз, – это не я ее нашел, а мистер Торнтон.

Она перевела взгляд на меня:

– И откуда же вы про нее узнали?

– Я рассказал, – пояснил Чарльз.

– О, просто великолепно! Значит, он знает и о нас?

– Он и так знал. Мне кажется, и мистер Пайпер тоже. Они нашли один из кубиков Стефана, а когда самолет сбил припаркованное седло Стефана, оно упало во двор мистера Торнтона. Дорогая, эти люди отнюдь не глупы.

– Вы очень любезны, – кивнул я ему.

– Да и шериф тоже, – добавила она. – Он тут приходил вынюхивать вместе с этими двумя.

– Вряд ли шериф осведомлен, – ответил я. – Он не знает ни о кубике, ни о седле. Он видел только вон то сооружение и решил, что это какая-нибудь игра.

– Но вы-то знаете, что не игра?

– Я не знаю, что это.

– Это карта, – объяснил Чарльз. – Показывает, где и когда мы находимся.

– И все остальные, посмотрев на нее или другую такую же, знают, где остальные. Вот это мы, – указала Анжела.

Мне это казалось совершенно бессмысленным. Непонятно, зачем им такая карта и как она работает.

Анжела подошла ко мне и взяла за руку.

– Смотри вниз, в ее центр. Давай подойдем ближе и посмотрим в центр.

– Анжела, – окликнул Чарльз, – ты же знаешь, что это запрещено.

– Боже милосердный, ему ведь причитается! Он нашел этот вонючий цилиндр и отдал тебе.

– Послушайте, – вмешался я, – не знаю, что происходит, но увольте меня от этого. – И попытался выдернуть руку, но Анжела не отпускала, впиваясь ногтями в мою кожу.

– Ты пьяна, ты снова пьяна и не соображаешь, что мелешь. – По тону Чарльза чувствовалось, что он ее боится.

– Да, пьяна, но уж не настолько. Достаточно пьяна, чтобы стать чуточку гуманней. Достаточно пьяна, чтобы стать чуточку великодушней. – И приказала мне: – Вниз. Смотри вниз, в центр.

И тогда я, господи помилуй, посмотрел в центр этого дикого сооружения. Должно быть, я надеялся этим ей угодить и тем положить конец неловкой ситуации. Но это лишь предположение, теперь я уж не помню, чего это ради посмотрел туда. Позже я даже гадал, не ведьма ли она, потом спросил себя, что такое ведьма, совсем запутался в поисках определения и остался ни с чем – но это было позже, а не в тот момент.

Словом, я поглядел туда, но не увидел ничего, кроме клубящегося тумана, только туман был не белый, а черный. Мне он чем-то не понравился, было в его кружении что-то пугающее, я хотел было отступить назад, но не успел сделать и шага, как черный туман будто взорвался и поглотил меня.

Реальный мир остался где-то позади, я словно лишился тела, превратившись в чистое сознание, повисшее в черноте вне времени и пространства, среди всеобъемлющей пустоты, где не было места ни для чего, кроме моего с Анжелой сознания.

Ибо она была по-прежнему рядом со мной, даже среди этой черной пустоты, и я по-прежнему ощущал ее ладонь в моей, но, даже чувствуя прикосновение, понимал, что это не рука, ведь ни у меня, ни у нее рук не было. И стоило мне мысленно произнести это, как я сразу же понял, что ощущаю не ладонь, а присутствие Анжелы, эссенцию ее бытия, понемногу проникавшего в мое, словно мы перестали быть отдельными личностями, каким-то неведомым образом слившись в единое целое, сделавшись настолько близкими, что утратили собственную индивидуальность.

Я ощутил, как рвется из груди крик, но не было ни груди, ни рта, так что крикнуть я не мог, несмотря на зреющую во мне панику. Куда девали мое тело, получу ли я его обратно? И тут же Анжела подвинулась ближе, словно хотела меня утешить, и действительно мысль, что она рядом, успокаивала. Вряд ли она заговорила со мной или вообще что-либо делала, но я каким-то образом понял, что нас здесь двое и места хватит только для нас двоих. Ни страху, ни даже удивлению здесь не место.

А затем черная пустота отступила, но тела не вернулись. Мы по-прежнему были бестелесными существами, зависшими над кошмарным пейзажем: внизу раскинулась голая равнина, темными, блеклыми волнами уходившая в сторону зубчатых гор. Это продлилось не более мгновения, и разглядеть пейзаж было невозможно, будто изображение на миг включили и тут же выключили. Я успел лишь бросить взгляд.

И снова мы зависли в пустоте, и Анжела обняла меня – окружила со всех сторон. Ощущение было очень необычным, ведь ни у нее, ни у меня не было рук и тел для объятий. Ее прикосновение было не просто утешительным, как в прошлый раз, а я всей душой, всем разумом и памятью тела стремился из этой черной пустоты к другой живой душе. Я невольно потянулся к ней, проникая в нее, сливаясь и растворяясь в ней. Наши души, наши разумы, наши тела стали одним целым. В тот момент мы познали друг друга куда ближе, чем это кажется возможным, мы объединились. В этом ощущении было что-то сродни интимной близости, только намного более сильное – именно такого соединения ищут, но не достигают в интимном контакте. Это полнейшее соединение длилось и длилось, достигнув вершины. Экстаз все не кончался и, наверное, мог бы длиться вечно, если бы не копошившийся в уголке моего отчасти сохранившего позицию наблюдателя сознания грязный вопросишко, а как бы это было с кем-нибудь другим, а не с этой сучкой Анжелой.

Скепсис сделал свое дело: волшебство развеялось. Пустота ушла прочь. Мы снова стояли в Вигваме, рядом со странным аппаратом, все еще держась за руки. Выпустив мою ладонь, она обернула ко мне свое побледневшее от ярости лицо и сказала ледяным тоном:

– Запомни это. Больше ни с одной женщиной такое не повторится.

Стоявший на прежнем месте Чарльз подхватил почти пустую бутылку и издал понимающий, оскорбительный смешок:

– Я обещал вам выпивку. Пожалуй, сейчас самое время.

– Да, пожалуй.

Я направился к нему, а он взял стакан Анжелы и стал его наполнять.

– Стаканов у нас не хватает. Но в сложившихся обстоятельствах вы вряд ли будете возражать.

И тут я ему врезал прямо по физиономии. Он этого не ожидал, и когда увидел кулак, то уклониться не успел. Удар пришелся прямо по зубам, и он рухнул как подрубленный, выронив бутылку и стакан. Те покатились по ковру, разливая виски.

После удара мне сразу полегчало: я хотел ему вмазать с самого начала, когда впервые встретился с ним утром. Поразительно, как недавно на самом деле это было.

Чарльз не пытался встать – то ли не сумел, то ли отключился. С равным успехом он мог отдать концы.

Развернувшись на месте, я пошел к двери, открыл ее и оглянулся. Анжела стояла там, где я ее оставил, и, встретив мой взгляд, даже не шелохнулась. Я попытался сообразить, что можно сказать на прощание, но в голову не пришло ничего путного. Ладно, сойдет и так.

Моя машина стояла на дорожке, солнце клонилось к горизонту. Я глубоко вздохнул – вероятно, бессознательно стремясь смыть липкий запах тумана пустоты, хотя, признаться честно, никакого запаха там не было.

Сев в машину и взявшись за руль, я вдруг заметил, что костяшки правой руки кровоточат, промокнул кровь о рубашку и разглядел явственные следы зубов.

Вернувшись в хижину, я поставил машину, поднялся на крыльцо и уселся в кресло – просто так, без всякого дела. Пролетела, направляясь на юг, «Стремительная Гусыня». В кустах за домом суетились малиновки. Воробей чириканьем провожал зарю.

Когда совсем стемнело и показались светлячки, я вошел в дом и приготовил ужин, но после еды вернулся на крыльцо. Голова понемногу начинала работать, хотя мысли еще путались.

У меня перед глазами, как живое, стояло видение, неотвязное воспоминание, след мимолетного взгляда, брошенного на тот темный, тусклый пейзаж. Как ни кратка была моя встреча с ним, видение не отступало, прочно отпечатавшись в памяти, – я отыскивал в нем все новые и новые подробности, детали, о которых даже не подозревал, более того, готов был присягнуть, что ничего подобного не видел. Из-за своей черноты равнина казалась гладкой, но теперь я понял, что это не совсем так: там виднелись какие-то темные всхолмления, да кое-где возносились зазубренные острия – остовы разрушенных зданий. А еще я знал – или понимал, – отчего равнина выглядит такой черной. Это угольная чернота материковой скалы, сплавившейся и застывшей чудовищным памятником тому моменту, когда земля и лежащие под ней скалы смешались, мгновенно растекаясь жидкой лавой в пламени всепожирающего пожара.

Это будущее. Никаких сомнений, Анжела показала мне будущее – то будущее, из которого эти стервятники разлетелись по всем столетиям, рыщут по неведомым временам, чтобы отыскать не только то, что ведали их далекие предки, но и то, что было случайно обнаружено или открыто, но не познано. Хотя, если вдуматься, чем эдаким отличился, к примеру, Вийон? Ну да, он поэт, превосходный средневековый поэт, опередивший свое время, но в то же самое время вор и босяк.

Что мы проглядели в Вийоне, что проглядели мы во многих других событиях и людях? В чем заключалось то особое значение, которое прошло мимо наших умов, но которое распознали и теперь выискивают в черных пустынях будущего наши отдаленные потомки? Они вернулись к нам и роются на свалках нашей истории, высматривая то, что мы по недомыслию отшвырнули прочь.

Ах, если б мы только могли поговорить с ними, если бы они согласились поговорить с нами, – но, увы, это невозможно. А виной всему их высокомерие и наша неспособность стерпеть их плохо скрываемое пренебрежение. Как если бы современный радиоастроном отправился пообщаться с древневавилонским астрологом. И тут и там между участниками беседы зияет пропасть – они отличаются друг от друга не столько объемом познаний, сколько самим мировоззрением.

Безотказный козодой, каждый вечер исправно отмечающий начало сумерек, завел свое заунывное оханье. И вот, слушая эти мирные звуки, я отдался во власть исходящего от леса покоя. «Забуду обо всем, – твердил я себе, – сотру все из памяти напрочь. В конце концов, мне надо дописать книгу, и нечего терзаться по поводу того, что произойдет бог весть сколько тысячелетий спустя».

И знал, что заблуждаюсь, – такое не забывается. Слишком уж многое осталось недосказанным, чтобы просто закрыть глаза на случившееся. А еще, должно быть, слишком многое поставлено на карту. Хотя указать, что именно, я бы не сумел – найдены ответы не на все вопросы, даны не все разъяснения, недосказан рассказ. А отыскать ответы можно только в одном-единственном месте.

Итак, я спустился с крыльца и сел в машину. Вигвам был погружен во тьму, на мой стук никто не ответил; я нажал на ручку, и дверь распахнулась. Войдя в дом, я молча стоял во тьме – по-моему, в полной уверенности, что там никого нет. Через некоторое время глаза привыкли к темноте, и я осторожно двинулся вперед, стараясь не цепляться за стулья. Под ногой что-то хрустнуло, я застыл в полушаге и разглядел изувеченные остатки карты времен. Нашарив в кармане коробок, я чиркнул спичкой, и при ее слабом огоньке стало видно, что куб разбит – должно быть, кто-то изрядно потрудился над ним с кувалдой или булыжником.

Спичка догорела и обожгла мне пальцы. Не видя смысла задерживаться, я развернулся и вышел, хлопнув дверью. Теперь у жителей холмов появится еще одна загадка, о которой можно вволю посудачить. Взять хотя бы карту времен – когда ее найдут, разговоров хватит минимум на год. Однако настоящей тайной останется вопрос о том, что же случилось с посетителями Вигвама, исчезнувшими как-то летом, бросив в гараже новенький «Кадиллак». Сумма неуплаченных налогов будет понемногу расти, пока кто-нибудь не уплатит их, и тогда Вигвам приобретет нового владельца и новое название – но на легенде это никак не скажется. Год за годом ее станут пересказывать на «Торговом Посту», с каждым пересказом история будет обрастать все более красочными подробностями, и со временем Вигвам приобретет славу проклятого места.

В лесу перемигивались светлячки, а добропорядочный козодой все так же вздыхал по ту сторону лощины. Ничего не попишешь – я сделал, что мог. Утешая себя этой мыслью, я вернулся в хижину, не в силах отделаться от ощущения полнейшего краха, а еще осознания, что лишился единственного шанса добиться хоть чего-нибудь. Вот и все, пиши пропало. Так что лучше уж засесть за рукопись в надежде, что работа поможет забыть о случившемся – а если не забыть, то по крайней мере забыться, пока воспоминания не утратят первоначальную свежесть.

И я старался. Целых три дня. Собрал волю в кулак и даже кое-что написал. Потом перечитал, разорвал и написал все заново. Второй вариант оказался ничуть не лучше предыдущего.

Сидя за кухонным столом, я пытался сосредоточиться на работе, но седло в шкафу будто поддразнивало меня. Тогда я вытащил его из шкафа, поволок вниз и спихнул в глубокий овраг, но и это ничуть не помогло – оно зазывало меня и оттуда. Пришлось слезть в овраг, выволочь его обратно и снова швырнуть в шкаф.

Продукты кончились, вынудив меня поехать в «Торговый Пост». Хемфри сидел снаружи. Наклонив стул так, что тот опирался на задние ножки и прислоненную к стене здания спинку, Хемфри создал себе подобие кресла. Я купил все необходимое, взял подписанное Невиллом письмо и пару часов просидел рядом с Хемфри, слушал его болтовню о руднике. Говорил только Хемфри, я же не вставил ни словца из страха невольно проговориться и хоть косвенно дать ему понять о своей осведомленности.

Письмо было коротким. Невилл явно писал в спешке. «Уезжаю в Грецию, надо снова повидать Марафон».

Вернувшись домой, я собрал все свои наброски и черновики, сунул их в портфель и отправился удить рыбу. Если я способен увлечься рыбалкой, значит, еще не все потеряно – проведу конец лета за этим занятием и как-нибудь оклемаюсь. Но рыбалка долго не продлилась.