Но он не ответил на вопрос, решив зайти с другой стороны.

– Вы знаете, кто мы такие?

– Представляю.

– И не станете об этом распространяться?

– Вряд ли. Начать хотя бы с того, что мне никто не поверит.

– Значит, запираться бессмысленно.

– Абсолютно. Видите ли, седло у меня, а Марафонское фото – у Невилла.

– Какое фото?

– Марафонское. Марафон – место битвы, состоявшейся почти две с половиной тысячи лет назад. Фото выпало из кармана Стефана, и Невилл нашел его, когда наткнулся на тело.

– Вот оно, значит, как…

– Да, именно так, и если вы считаете, что можете прийти и требовать мою находку…

– Да нет, никто ее у вас не требует, никто не отбирает. Мы выше этого. Видите ли, мы цивилизованные люди.

– Ага, еще как цивилизованные!

– Послушайте, – чуть ли не с мольбой воскликнул он, – мне нет смысла таиться. Был такой народ – вы говорите, четыреста миллионов лет назад – значит, тогда они и жили…

– Какой еще народ? Четыреста миллионов лет назад не было никаких народов.

– Да не здесь, не на Земле, а на другой планете.

– А вы откуда знаете?

– Мы нашли эту планету.

– Мы? Кто это «мы»?

– Я, Анжела, Стефан, другие такие же. Остатки человечества. Но Стефан был на нас не похож. Он был атавистическим типом.

– Вы несете какую-то чушь! Выходит, вы из будущего?

Это безумие. Безумие – задавать подобные вопросы таким тоном, словно речь идет о чем-то вполне заурядном.

– Да, – подтвердил он. – Мы из другого мира. Вы бы не узнали ни его, ни людей в нем.

– Я узнаю вас. Вы точно такой же, как и другие, и ничем не отличаетесь от остальных моих знакомых.

Он взглянул с видом величайшего снисхождения.

– Торнтон, подумайте: вот если бы вы отправились во времена варваров, неужто оделись бы в пиджак и брюки? И стали бы говорить на английском языке двадцатого столетия?

– Да нет, конечно. Я бы закутался в волчью шкуру и изучил бы… Ах, ну да, так и есть – варварский язык.

– Термин чисто условный. Если я вас оскорбил…

– Ни в малейшей степени, – ответил я, стараясь сохранять объективность. Если он действительно сильно отдален от нас во времени, то я могу казаться ему варваром. – Вы рассказывали о найденной планете.

– Она сгорела – ее солнце стало Новой. Вся вода испарилась, почва обратилась в золу и прах. Так вы говорите, полмиллиарда лет?

– Почти.

– Вполне возможно. Теперь звезда стала белым карликом, времени было вполне достаточно. На планете жили разумные существа. Мы нашли…

– Вы имеете в виду себя лично? Вы видели эту планету…

– Нет, не я, – покачал он головой. – Никто из моих современников ее не видел. Это было тысячу лет назад.

– За тысячу лет могло случиться многое…

– Да, разумеется. За тысячу лет многое забылось. Многое – но не это. Это мы помним хорошо, это не миф. Видите ли, за все время полетов в космос это единственный встреченный нами след разума. На этой планете были города – пусть не совсем города, но постройки были. Разумеется, не уцелело ничего, кроме камней, из которых они были выстроены. Камни по-прежнему уложены друг на друга, как в день постройки. Естественно, не обошлось без разрушений – вероятно, следствие землетрясений. Никакого выветривания – там больше нет ветров: вместе с водой исчезла и атмосфера.

– Ближе к делу, – грубо оборвал я, – все это, разумеется, чудесно и весьма увлекательно…

– Вы мне не верите?

– Пока не знаю. Продолжайте…

– Сами понимаете, люди исследовали руины весьма тщательно и с большим вниманием. До какого-то момента результаты не обнадеживали – руины почти ничего не могли поведать. А потом наконец отыскали резной камень…

– Как это?

– Ну, камень-послание. Плиту, на которой высечено обращение в будущее.

– Только не говорите, что нашли камень и тут же прочли послание.

– Там не было слов или символов, только рисунки. У вас есть подходящее слово – что-то вроде смешных рисунков.

– Комиксы, – подсказал я.

– Вот именно, комиксы. В комиксах была поведана история. Народ этой планеты знал, что их звезда станет Новой. Они уже летали к звездам, но еще не были в состоянии переселить всех жителей планеты. Но что хуже, они не сумели найти пригодную для жизни планету. По-моему, они были очень похожи на нас, их жизнь основывалась на тех же соединениях – кислород и углерод. Но внешне выглядели не так, как мы, они были насекомыми – многоногие и многорукие. Вероятно, во многих отношениях они были приспособлены намного лучше нас. Они понимали, что с ними покончено, пусть и не со всеми до единого. Вероятно, они еще надеялись отыскать пригодную для жизни планету, чтобы выжили хоть немногие. Сохранилось хотя бы семя вида – если бы повезло. Но лишь семя, а не цивилизация. Культура погибла бы. Оказавшись на другой планете, где выживание становится проблемой, сохранить культуру невозможно. Культура была бы забыта, и немногие выжившие утратили бы достояние тысячелетий ее развития. А им казалось важным сохранить хотя бы основы своей культуры, чтобы она не исчезла бесследно для остальных обитателей галактики. Они стояли перед угрозой культурной смерти. Вы можете представить, насколько ужасна подобная перспектива?

– Как и любая смерть. Смерть есть смерть – будто кто-то выключил свет.

– Не совсем. Культурная смерть несколько отличается от остальных видов смерти. Мы боимся не самой гибели, а утраты личности. Страх, что тебя вычеркнут из памяти. Многие люди спокойно встречают смерть, потому что знают, что славно пожили. Они сделали или отстояли некое дело, чем и заслужили память потомков. Они, видите ли, не совсем утрачивают личность, когда уходят из жизни. И если это важно для отдельного индивидуума, то для народа важно тем более. Человеку не так уж трудно свыкнуться с мыслью о неизбежности собственной смерти, но с необходимостью смерти всего человечества, с фактом, что однажды людей не станет, примириться просто невозможно.

– Кажется, я понял, – кивнул я. Подобное ни разу не приходило мне в голову.

– Итак, раса жителей этой планеты вот-вот погибнет и предпринимает меры к сохранению своей культуры. Они вскрывают ее основы и постулаты и размещают их в капсулах…

Я вздрогнул от удивления и указал на увязший в камне цилиндр:

– Вы подразумеваете вот это?

– Надеюсь, – чересчур спокойно и чересчур уверенно сказал он.

– Да у вас просто не все дома. Сперва вы верите в эти сказки…

– Капсул было много. Указывалось даже число, но поскольку мы не смогли расшифровать их систему счисления…

– Должно быть, они рассылали их наугад, просто запуская в пространство.

– Они нацеливали их на звезды, – покачал он головой. – Принимая в расчет уровень развития их техники, большинство капсул должно было достигнуть цели. Они просто делали ставку на то, что хоть одна достигнет обитаемой планеты и станет достоянием каких-либо разумных существ, у которых хватит любознательности…

– Капсулы сгорели бы при входе в атмосферу.

– Не обязательно. Развитие их техники…

– Четыреста миллионов лет назад ваша драгоценная планета находилась в противоположном конце галактики.

– Конечно, мы не знаем точных сроков, но по нашим расчетам их звезда и наше Солнце были где-то недалеко друг от друга. Их галактические орбиты сходились.

Я собрался в комок, стараясь думать последовательно, но голова буквально разрывалась от мыслей. Поверить в рассказанное невозможно – но вот он, закованный в камень цилиндр…

– А вот насчет щелчков, – словно перехватив мои мысли, сказал Чарльз, – нам и в голову не приходило. Должно быть, они включаются, когда вблизи капсулы появляется биологический объект, удовлетворяющий определенным требованиям. Собственно говоря, мы и не ожидали вот так наткнуться на капсулу.

– А чего же вы ждали? Насколько я вас понял, вы разыскивали именно ее.

– Ну, не совсем разыскивали – просто надеялись обнаружить сведения, что кто-то в прошлом ее уже нашел. Скажем, нашел и уничтожил или потерял. Или, возможно, извлек хоть часть ее информации, а потом забыл, потому что она не вписывалась в рамки человеческого мышления. Да, разумеется, мы не теряли надежды однажды обнаружить ее в каком-то потайном месте – к примеру, в маленьком музее, в кладовке или на чердаке старинного дома, а то и в руинах древней часовни.

– Но для чего отправляться за этим сюда, в прошлое? Ведь и в ваше время…

– Вы не понимаете одного: в наше время почти ничего не сохранилось. От прошлого уцелело очень немногое. Прошлое не вечно – ни в материальном, ни в интеллектуальном смысле. Интеллектуальное прошлое подвергается деформации и искажениям, а материальное, воплощенное в предметах и архивах, подвергается постепенному уничтожению и распаду или просто теряется. И если под словом «сюда» вы подразумеваете данное место и время, то здесь мы почти ничего не делаем. Если воспользоваться вашей терминологией, то Вигвам – рекреационная зона, место отдыха и развлечений.

– Но чем же тогда объяснить, что вы потратили столько лет на ее поиски? Столько поисков без особой надежды на успех?

– Тут речь шла о более серьезных вещах. Находка капсулы инопланетян, это… у вас есть соответствующее выражение… Ах да: находка капсулы – это суперприз. Мы всегда были наготове, в своих исследованиях всегда чутко ловили любой намек, который указал бы, что она существует или существовала в прошлом. Но мы не все время…

– Вы упомянули об исследованиях. И какого же черта вы исследуете?

– Историю человечества, что же еще? Я полагал, вы и сами об этом догадались.

– Да где уж мне… Я-то думал, у вас шкафы ломятся от книг по истории и надо лишь прочитать их.

– Я же говорил, что от прошлого уцелело немногое. После ядерных войн огромная часть планеты откатывается назад, к варварству, а прошлое списывается в расход, и то немногое, что уцелело, отыскать становится очень трудно.

– Значит, ядерные войны были… А мы уж надеялись, что человечество до этого не дойдет. Не скажете ли…

– Нет. Не могу.

Мы присели на корточки и посмотрели на капсулу.

– Значит, вам она нужна?

Он кивнул.

– Если удастся ее извлечь в целости и сохранности, – уточнил я.

Капсула негромко, дружелюбно тикала.

– Держите, – распорядился я, протягивая ему фонарь и снимая с пояса геологический молоток. Чарльз принял фонарь и осветил капсулу, а я занялся осмотром скалы, потом сообщил: – Кажется, нам повезло. Прямо под капсулой проходит подошва пласта, начинается прослойка. Известняк – порода непредсказуемая. Порой ложится тонкими пластами, так что его можно расщеплять, как фанеру, а порой пласты настолько толстые, что только рубить.

Под ударами молотка нижняя прослойка легко крошилась; я перевернул молоток, чтобы воспользоваться заостренным его концом, и потюкал по шву.

– Дайте-ка кирку.

Размахнуться было негде, но мне удалось вогнать заостренный конец кирки глубоко в скалу. Шов разошелся, кусок камня отщепился и вывалился. Капсула открылась вдоль всего нижнего края, и освободить ее аккуратными ударами по скале проблемы не составляло. На вес этот восемнадцатидюймовый цилиндр оказался тяжелее, чем можно было предположить.

Чарльз положил фонарь на землю и нетерпеливо протянул руки.

– Ну-ну, не торопитесь, мы еще не договорились.

– Можете оставить себе седло.

– Оно и так у меня, и отдавать я его не собирался.

– Мы вам его починим, даже обменяем на новое. А заодно научим им пользоваться.

– Не годится, мне и здесь хорошо. Здешние нравы я знаю, а если отправляешься в другие времена, то, пожалуй, беды не оберешься. А вот если есть еще фотографии вроде Марафонской… Скажем, пару сотен снимков на избранные темы.

Чарльз в отчаянии схватился за голову.

– Да откуда?! Мы не делаем таких снимков!

– А Стефан делал.

– Ну как вам объяснить?! – воскликнул он. – Стефан – урод, вырожденец. Он упивался насилием и кровью, потому-то мы и держали его здесь. Он сидел тут взаперти, и к полевой работе его не допускали. А он при удобном случае потихоньку удирал и делал то, что вы называли фотографиями. У них есть название…

– Голограммы, – подсказал я.

– Да, наверное. Аппарат на основе лазера. Решение включить Стефана в команду было ошибкой. Нам приходилось его прикрывать. Мы не можем ни одобрить его действия, ни сообщить о них – тут замешана честь команды. Мы пытались поговорить с ним по душам, мы его умоляли, но все напрасно – он настоящий психопат. Просто чудо, как он ухитрился прикинуться нормальным и добиться включения в команду…

– Психопаты на выдумку хитры.

– Теперь вы поняли? – с мольбой в голосе спросил Чарльз.

– Смутно. Вы сторонитесь насилия, вид крови вас отпугивает. И тем не менее изучаете историю, а история – штука жестокая и редко обходится без крови.

Он содрогнулся: