При виде этого ужасающего зрелища Криспин на время забыл о своих собственных горестях, не чувствуя даже ударов тупыми концами копий, с помощью которых пуритане подгоняли его вперед.

Наконец они пришли в незнакомый Криспину квартал города и остановились перед огромным домом. Его двери были распахнуты, и через порог в обе стороны струился бесконечный поток солдат и офицеров.

На короткое время охрана замешкалась в большом просторном зале, но затем победители грубо втолкнули Криспина в одну из смежных комнат. В ней лицом к вошедшим находился мужчина среднего роста, одетый в боевые доспехи. У него был непропорционально большой нос и красное лицо. Мужчина стоял с непокрытой головой, а его шишак лежал на столе в двух шагах от него. Он поднял глаза на вошедших, и на мгновение его взгляд задержался на высоком худощавом пленнике, который смело смотрел на него.

— Кого мы имеем честь лицезреть? — спросил он наконец.

— Человека, чья вина слишком тяжела, чтобы позволить ему умереть простой смертью солдата, мой лорд, — ответил Прайд.

— Ты лжешь, проклятый изменник! — воскликнул Криспин. — Расскажи мастеру Кромвелю, — он уже догадался, кто стоит перед ним, — как я в одиночку сдерживал натиск вашего отряда и был взят в плен только после того, как зарубил семерых из вас. Расскажи ему об этом, мастер распевать псалмы, и пусть он решит, лжешь ты или говоришь правду. Расскажи ему также, что ты, который…

Его прервал бесстрастный голос:

— Спокойно, господа. Укротите ваш гнев. Теперь, полковник, послушаем ваш рассказ.

Полковник Прайд начал длинно и путано излагать, как этот безбожный негодяй помешал его отряду захватить молодого Чарльза и способствовал его бегству. Он также обвинил Криспина в смерти своего сына и четырех других храбрых рыцарей церкви и попросил Кромвеля отдать негодяя в его руки с тем, чтобы он поступил с ним, как тот того заслуживает.

Лорд-Генерал не заставил себя ждать с ответом.

— Это уже второй пленник, которого приводят ко мне за последние десять минут с подобным обвинением, — произнес он. — Первым был молодой глупец, который отдал Чарльзу Стюарту своего коня у ворот Святого Мартина. Но сам он не успел скрыться, и его схватили.

— Так король сумел спастись? — воскликнул Криспин. — благословенное небо!

Кромвель посмотрел на него отсутствующим взором.

— У вас будет прекрасная возможность поблагодарить Господа лично, — пробормотал он мрачно. — Что же касается этого молодого Стюарта, то ему далеко не уйти. Великий Господь, даровавший нам победу в сегодняшнем сражении, не допустит, чтобы великий грешник Стюарт избежал заслуженного наказания, и отдаст его в наши руки. За ваше участие в бегстве короля вы, сэр, заплатите своей жизнью. На рассвете вас повесят вместе с молодым бунтовщиком, который отдал королю своего коня у ворот Святого Мартина.

— По крайней мере, я буду висеть в хорошей компании, кем бы он ни был! — сказал Криспин весело. — И за это, сэр, позвольте мне выразить вам свою сердечную благодарность.

— Вы проведете эту ночь вместе, — продолжал Кромвель, не обращая внимания на слова Криспина, — и я думаю, вы сможете использовать это время, как вам заблагорассудится. Все. Уведите его.

— Но, мой лорд! — воскликнул Прайд, делая шаг вперед.

— Что еще?

Криспин улавливал отдельные обрывки фраз, которые Прайд нашептывал Кромвелю, полковник о чем-то просил. Кромвель покачал своей большой головой.

— Это не очевидно. Я не могу дать своего согласия на это. Пусть его смерть будет для вас утешением. Я скорблю с вами о вашей утрате, но на то она и война. Пусть вас согревает мысль о том, что ваш сын пал за правое святое дело во имя Господа нашего. Помните, полковник Прайд, что Авраам ни секунды не колебался, принося своего сына в жертву Господу. Прощайте!

Лицо полковника перекосилось от бессильной ярости, и он на мгновение задержал свой взгляд на прямой и неподвижной фигуре Рыцаря Таверны, который продолжал стоять с независимым видом посередине комнаты. Затем, всем своим видом выражая недовольство, он нехотя удалился, и Криспина вывели из комнаты.

В холле к нему подошел офицер и, приказав следовать за ним, препроводил Криспина в караульную. Здесь с него сняли доспехи и в сопровождении офицера и двух караульных повели в другую часть дома. Они преодолели три пролета лестниц и вошли в узкую галерею, которая привела их к закрытой двери, охраняемой вооруженными солдатами. По приказу офицера стражник с трудом отодвинул тяжелые засовы и открыл дверь. Криспин шагнул через порог в небольшую полутемную камеру, слыша, как за спиной лязгнули засовы, отрезая его от внешнего мира. Его бесстрашное сердце на какое-то мгновение сжалось при мысли, что он отрезан от мира навсегда, и лишь однажды ему придется вновь перешагнуть через этот порог, и это будет преддверием к Порогу Вечности.

Что-то зашевелилось в одном из темных углов комнаты, и он вспомнил обещание Кромвеля, что последние часы жизни он проведет в компании другого пленника.

— Кто здесь? — раздался слабый голос, полный страданий.

— Мастер Стюарт! — радостно воскликнул Криспин, узнав своего молодого спутника. — Черт меня возьми, так это вы отдали королю своего коня у ворот Святого Мартина? Да вознаградит вас Бог! Дьявольщина! — добавил он. — Никак не думал, что мы встретимся с вами еще раз в этом аду.

— В нашей встрече мало радостного, — последовал грустный ответ. — Как вы попали сюда?

— С вашей помощью я проведу эту ночь настолько весело, насколько это возможно для человека, чей песок уже почти иссяк. Лорд-Генерал — да сожрут его черти в аду — наутро собирается сделать из меня маятник и дает мне ночь, чтобы к этому подготовиться.

Юноша подошел к свету и грустно посмотрел на сэра Криспина.

— В таком случае мы друзья по несчастью.

— По крайней мере, мы не меняемся, ибо ни в чем другом мы друзьями небыли. Встряхнитесь, сэр. Раз уж нам предстоит провести последнюю ночь в этом убогом мире, так давайте извлечем из нее максимум удовольствия.

— Удовольствия?

— Конечно, это будет нелегко, — рассмеялся Криспин. — Если бы мы угодили в руки христиан, они бы не отказали нам в игре в очко, чтобы скрасить наши последние часы. Но эти «корноухие»… — Он заглянул в кружку на столе. — Вода! Фу! Ничтожные распеватели псалмов!

— Милостивый Боже! Это все, о чем вы можете думать? Неужели вам не приходит в голову мысль о вашей кончине?

— Приходит, приходит. Я бы предпочел приготовить себя к утреннему танцу в более спокойной манере. Черт с ним!

Кеннет в ужасе отпрянул назад. Его застарелая неприязнь к Криспину вновь зашевелилась в груди при виде подобной беспечности перед лицом смерти. Мысль о том, что ему предстоит провести ночь в компании этого ужасного человека, на время заслонила страх перед виселицей, владевший им до прихода Криспина.

Заметив его смятение, Криспин беспечно рассмеялся и подошел к окну. Это было небольшое отверстие, пробитое в стене и перегороженное крест на крест двумя железными прутьями. Но выглянув в окно, Криспин понял, что главное препятствие на пути к бегству заключалось в другом. Дом выходил на реку и стоял на скалистом обрыве высотой метров в десять. У самого подножия стены вокруг дома вилась узкая тропинка, отгороженная от реки железным поручнем. Окно находилось на высоте примерно двенадцати метров от тропинки, и если бы кому-нибудь взбрела в голову идея исчезнуть из тюрьмы, выпрыгнув в окно, у него было мало шансов угодить прямо в реку. Криспин со вздохом отвернулся от окна. Он подошел к нему с надеждой в груди, а отошел с отчаянием в сердце.

— А, ладно, — сказал он вслух. — Нас повесят, и дело с концом.

Кеннет опять забился в угол и сидел в угрюмом молчании, завернувшись в свой плащ. На его юном лице было написано глубочайшее страдание. Глядя на него, Криспин почувствовал, как в его сердце зарождается жалость и симпатия к этому юноше, чувство, которое он испытывал впервые, увидев его во дворе замка Перт.

И сейчас, видя его страдания, он вдруг почувствовал угрызения совести по отношению к этому мальчику, с которым он вел себя как грязный висельник, а не как джентльмен, каковым он себя когда-то считал.

Под воздействием этих чувств он заговорил.

— Кеннет, — произнес он, и его голос прозвучал так неожиданно мягко и тепло, что юноша в удивлении поднял голову. — Ты, наверное, слышал, что люди, стоящие перед Порогом Вечности, обычно стараются искупить свою вину за те грехи, которые они совершали при жизни.

Кеннет вздрогнул при упоминании приближающегося конца. Криспин замолчал на мгновение, выжидая, какое впечатление произведут его слова, и затем продолжил:

— Нет, я не собираюсь каяться в своих грехах, Кеннет. Я прожил свою жизнь и умру таким же, каким и был. Неужели ты думаешь, что несколько часов молитвы могут воздать за годы прожитой бесцельно жизни? Это философия трусов, которым при жизни не хватало смелости жить по законам совести, а перед смертью не хватает мужества ответить за свои деяния. Нет, я не буду предавать самого себя. Все в руках Господа. В своей жизни я причинил зло многим людям. Их нет сейчас рядом, а если бы даже они и были, поздно что-либо менять. Но ты, по крайней мере, сейчас рядом со мной, и то маленькое прощение, которое я могу заслужить своими извинениями, будет мне утешением. Когда я впервые заметил тебя в Перте, я хотел, чтобы мы стали друзьями — желание, которое я не испытывал последние двадцать лет ни к одному человеку. Мне это не удалось. Иначе и быть не могло. Голубь не должен вить гнездо со стервятником.

— Сэр Криспин! — воскликнул глубоко тронутый Кеннет.

— Прошу вас, не корите себя больше. Я прощаю вам все зло, которое вы причинили мне, прощаю также легко, как буду сам прощен. Разве не так написано в Библии? — Он протянул Криспину свою руку.

— Я должен сказать еще несколько слов, Кеннет, — отвечал тот, не подавая в ответ своей руки. — Сейчас я испытываю к тебе то же чувство, что и тогда в Перте. Я не знаю, откуда оно взялось. Возможно, я вижу в тебе того честного и благородного юношу, каким сам был когда-то. Но оставим это. Солнце встает за лесом, и больше мы его никогда не увидим. Для меня это имеет мало значения. Я устал. Надежда мертва, а по сравнению с этим физическая смерть — ничто. Но последние часы, которые нам осталось провести вместе, я постараюсь использовать для того, чтобы изменить твое мнение обо мне. Я хочу, чтобы ты понял, что если я бывал жесток, то таким меня сделала жизнь. И когда завтра нас поведут на казнь, ты, по крайней мере, будешь считать меня человеком, в чьей компании не стыдно умереть.

Снова юноша поежился.

— Хочешь, я расскажу тебе свою историю, Кеннет? У меня странное желание освежить свою жизнь в памяти, и если я буду делать это вслух, воспоминания могут принять более видимые очертания. К тому же мой рассказ поможет нам скоротать остаток времени до рассвета, и когда я закончу, ты сможешь судить обо мне, Кеннет. Ты готов выслушать меня?

Эти новые нотки в голосе Геллиарда на время вывели юношу из оцепенелого состояния прострации, в которую его вверг страх перед завтрашним днем, и он с радостью откликнулся на предложение Криспина выслушать историю его жизни. И Рыцарь Таверны начал свой рассказ.

Рассказ рыцаря Таверны

Сэр Криспин отошел от окна, где находился все это время, и растянулся во весь рост на жесткой скамье. Единственный стул в этой небольшой комнате занимал Кеннет. Геллиард с облегчением вздохнул.

— Святой Георгий, я и не подозревал, что так устал, — пробормотал он.

Пекле этого он на некоторое время погрузился в молчание, собираясь с мыслями. Затем он начал говорить ровным бесцветным голосом:

— Очень давно — двадцать лет назад — я был юношей, для которого весь мир казался цветущим садом. Я был полон иллюзий. Это были мечты юности, они были сама юность, ибо когда наши мечты умирают — мы уже не юноши, сколько бы лет нам ни насчитывалось. Береги свои мечты, Кеннет, храни их как сокровище, ревниво оберегай так долго, как…

— Позволю себе заметить, сэр, — ответил молодой человек с горькой иронией, — что мои теперешние мечты и иллюзии останутся со мной навсегда. Вы забыли, сэр Криспин.

— Черт, я действительно забыл. На короткий миг я перенесся на двадцать лет назад, и завтрашний день показался мне таким далеким.

Он тихо рассмеялся, затем продолжил:

— Я был единственным сыном в семье благородного и честного джентльмена, наследником древнего рода и обширных владений, одним из самых больших в Англии.

Не верь тем, кто говорит, что по рассвету можно предугадать день. Рассвет моей жизни был прекрасен, ни один день не был прожит зря, ни одна ночь не была такой темной, как эта. Но довольно об этом.

На севере наши земли смыкались с землями другой семьи, с которой наш род находился в кровной вражде более ста лет. Они были пуританами, закостеневшими в своем тупом и упрямом эгоизме. Они избегали нас потому, что мы наслаждались жизнью, которую нам подарил Господь Бог, и это порождало в них ненависть. Когда мне исполнилось столько же лет, сколько тебе сейчас, Кеннет, в их помещичьем доме — у нас был замок, а у них дом — проживали два молодых бездельника, которые мало заботились о поддержании репутации своей фамилии. Они жили вместе с матерью, женщиной слишком слабой, чтобы удержать их от дурных поступков и соблазнов, и кроме того, ее образ жизни также был не вполне пуританским. Они отвергли строгие черные одежды, которые их предки носили веками, и облачились в одежды кавалеров. Они отпустили волосы, украсили перьями свои шлемы, а уши бриллиантами, они много пили и якшались с подозрительными личностями, открыто богохульствовали и презирали молитвы. Меня они избегали по старому обычаю, а когда мы все же встречались, наши приветствия были сдержанными, как у людей, готовых сразиться на мечах. Я презирал их за разгульный образ жизни, как мой отец 38 презирал их отца за слепой фанатизм, и они, догадываясь об этом, питали ко мне еще большую неприязнь, чем их предки к моим предкам. Другой причиной их ненависти являлось то, что вся округа считала нас — так было всегда — первыми людьми в графстве. Это наносило тяжелый удар по их самолюбию, и они не замедлили отомстить нам.

У них была кузина, прелестное чистое создание — полная противоположность своим распутным родственникам. Мы встретились в лугах — я и она. Была весна — кажется, это было вчера — и каждый из нас позабыл об обычаях рода, имя которого он носил. После этой случайной встречи мы стали встречаться все чаще и чаще. Она наполнила мою жизнь радостью и любовью. Мы были молоды, и жизнь была прекрасна. Мы любили. А разве могло быть иначе? Что для нас значили древние традиции, что для нас значила вековая вражда между нашими семьями? Для нас это не имело ровно никакого значения.

И я бросился в ноги к отцу. Вначале он проклял меня как неродного сына, в котором течет чужая кровь. Но позже, когда я возобновил свои просьбы с юношеским пылом влюбленной молодости, он уступил. Возможно, он вспомнил свои молодые годы. Он благословил меня на этот брак. Нет, более того. Впервые за историю четырех поколении вражды глава нашего рода переступил порог вражеского дома — он отправился туда от моего имени просить руки их кузины.

Настал их долгожданный час. К ним, униженным веками нашим превосходством, явился глава нашего рода. Они, которые всегда были вынуждены молчать, когда разговаривали мы, теперь могли, наконец, сказать нам «нет». И они сказали это. Что им ответил мой отец, мне так и не суждено было узнать, но когда он сам вернулся в замок, его лицо было белее снега. Он был калекой, потерявшим правую руку. Гневными словами он сообщил мне о том оскорблении, которое было нанесено ему, затем молча указал на клинок толедской стали, который он привез мне из Испании два года назад, и вышел из комнаты. Но я понял, что он имел в виду. Я обнажил клинок и сквозь слезы стыда и гнева прочел надпись на испанском языке, выгравированную на лезвии. Это были гордые слова гордого испанского народа: «Без нужды не вынимай, без славы не вставляй». Нужда была очевидна, а славу я поклялся добыть, и с этим в сердце я отправился платить за оскорбление.

Сэр Криспин замолчал и, тяжело вздохнув, сказал с горькой улыбкой:

— Я потерял этот меч много лет назад. Я и меч были близкими друзьями, хотя мой товарищ был простым клинком, на котором не было надписи, чтобы ранить человеческую совесть.

Он снова рассмеялся и погрузился в задумчивость, из которой его вывел голос Кеннета:

— Ваш рассказ, сэр.

— Он заинтересовал тебя, да? Ну, хорошо. Пылая гневом, я направился в их дом и в резких выражениях потребовал удовлетворения за нанесенное моему роду оскорбление. Это была глупая выходка. Они оградили свои трусливые жизни завесой насмешек и оскорблений. Они заявили, что не будут драться с мальчиком, и посоветовали мне отрастить бороду, и тогда, возможно, они прислушаются к моим словам.

И я удалился, сгорая от стыда и бессильной ярости. Мой отец заставил меня поклясться сохранить память об этом дне до тех пор, пока мои зрелые годы вынудят их скрестить со мной мечи, и я с радостью дал такую клятву. Он также заставил меня поклясться навсегда выбросить из головы мысль о браке с их кузиной, и я, хотя и не дал ответа в тот момент, в душе поклялся подчиниться отцу. Но я был молод — мне едва стукнуло двадцать. Через неделю разлуки с моей любимой я заболел от отчаяния. Наконец, однажды вечером я пришел к ней и в порыве страсти и отчаяния бросился к ее ногам, умоляя дать мне слово обета ожидания, и бедная девушка поклялась мне в этом. Ты сам был влюблен, Кеннет, и ты можешь понять то нетерпение, которое охватило меня. Разве я мог ждать? И я предложил ей следующее.

В пятнадцати милях от замка находилась небольшая ферма, которая досталась мне в наследство от сестры матери. Туда я и предложил ей бежать. Я обещал найти священника, который нас обвенчает, и некоторое время мы бы жили там в уединении, мире и любви. Через три дня мы бежали. Мы обручились в деревне, которая была вассалом нашего замка, и незаметно пробрались в наше маленькое гнездышко. Здесь, в полном одиночестве — у нас было только двое слуг, мужчина и женщина, которым я мог безгранично доверять — мы прожили три месяца, коротких, как все счастливые дни. Ее кузены ничего не знали об этой ферме, и хотя они рыскали в поисках по всей округе, они ничего не достигли. Мой отец знал, где мы находимся, но считая, что то, что сделано, того уже не возвратишь, не вмешивался в течение событий. На следующую весну у нас родился ребенок, и наш скромный домик стал настоящим раем.

Спустя почти месяц после рождения малыша нас постиг тяжелый удар. Мой отец послал мне записку, что он болен, и я отправился навестить его. Я отсутствовал два дня. На второй из них мой слуга отправился по делам в ближайший город, откуда должен был вернуться только на следующее утро. После я часто корил себя за то, что не предпринял надлежащих мер предосторожности.

Я вернулся раньше, чем предполагал, но я опоздал. У ворот я увидел двух взнузданных лошадей, и с тяжелым предчувствием в сердце бросился к открытой двери. Внутри дома на полу я увидел мою любимую всю в крови, с огромной рваной раной в груди. Мгновение я стоял недвижим, парализованный ужасом, затем движение за моей спиной привело меня в чувство, и моему взору предстали ее убийцы, один с обнаженным мечом в руке.

Мне кажется, что именно в эту минуту, Кеннет, все во мне перевернулось. До этого я был добрым, даже слабым. Больше я никогда таким не был. Мне кажется, именно в эту минуту я стал тем грубым и жестоким солдатом, которым ты меня знал. При виде ее кузенов кровь закипела в моих жилах, нервы стянулись в узел, и зубы тесно сомкнулись. Я схватил свое охотничье ружье, которое стояло в углу, взял его за ствол как дубинку и двинулся на них со слепой яростью зверя, защищающего свое потомство. Я взмахнул ружьем над головой и, клянусь небом, Кеннет, я бы послал их в ад прежде, чем они успели бы поднять руки или вымолвить слово, но в этот момент моя нога подскользнулась в луже крови, и я упал рядом со своей любимой. Охотничье ружье вылетело у меня из рук и ударилось о стену. Я плохо соображал, что происходит, но лежа рядом с ней, я вдруг почувствовал, что не хочу больше подниматься, что я и так прожил слишком долго. Я понимал, что при виде моего падения эти трусы не упустят случая разделаться со мной, пока я не встал. Я желал этого всей душой и даже не сделал ни малейшей попытки подняться или защитить себя, а наоборот, обнял мою любимую и прижался к ее холодной щеке своей щекой. Пока я лежал, они не заставили себя ждать. Меч пронзил меня насквозь, войдя в спину и выйдя из груди. Комнату заволокло дымкой, стены начали расплываться, в ушах у меня раздался рев океана и затем крик ребенка. Услышав его, я сделал попытку подняться и сел прислонившись к стене. Как будто издалека до меня донесся голос одного из убийц: «Быстрее перережь ему глотку!» И затем я, очевидно, потерял сознание.

Кеннета пробрала дрожь.

— Господи, какой ужас!

— Когда я очнулся, — продолжал Криспин, как будто не слыша восклицания Кеннета, — дом пылал, подожженный этими негодяями, чтобы скрыть следы своего преступления. Я не помню, что было дальше. Я пытался восстановить картину событий с того момента, как ко мне вернулось сознание, но тщетно. Каким чудом мне удалось вырваться из горящего дома, я не знаю, но под утро мой слуга обнаружил меня лежащим в саду при смерти в десяти шагах от пепелища.

Господь оставил мне жизнь, но только через год я приобрел прежнюю силу и ловкость, и тогда я был уже совсем другим, не похожим на того веселого живого юношу, радостно возвращающегося домой год назад. Мои волосы посеребрила седина, хотя мне был всего двадцать один год, а лицо было постаревшим и изможденным, как у человека вдвое старше меня. Своей жизнью я был обязан своему слуге, хотя и до сих пор не знаю, должен ли я быть благодарен ему за это.

Как только силы вернулись ко мне, я скрыто отправился к своему дому, надеясь, что все по-прежнему считают меня мертвым. Мой отец сильно постарел за этот год, но он был добр и нежен ко мне. От него я узнал, что наши враги отправились во Францию. Подозрения падали на них, и они решили, что будет лучше на некоторое время исчезнуть из Англии. Он узнал, что они в Париже, и я решил отправиться вслед за ними. Тщетно мой отец пытался отговорить меня, напрасно он убеждал рассказать эту историю королю в Уайтхолле и ждать справедливого решения. Это был хороший совет, и если бы я последовал ему, все вышло бы иначе, но я горел желанием отомстить собственными руками, и с этим намерением я отбыл во Францию. На вторую ночь посте моего приезда в Париж я случайно ввязался в уличную потасовку и по роковой ошибке убил человека — первого из многих других, которых я послал туда, куда завтра предстоит отправиться и мне самому. Этот случай должен был стоить мне жизни, но каким-то чудом я избежал смертного приговора и был сослан на галеры на Средиземноморье.

Двенадцать лет я провел за вестом и все время ждал. Если я останусь жив, я отправлюсь в Англию и отомщу тем, кто разрушил мою жизнь и счастье. Я выжил и вернулся. В стране бушевала гражданская война, и я отправился в стан короля, чтобы обнажить свой меч против его врагов. Между тем их долг рек. Я отправился домой и обнаружил, что нашим замком владеют наши враги. Моего отца уже не было в живых: он умер несколько месяцев спустя моего отъезда во Францию, и эти убийцы предъявили свои права на наши владения. Ссылаясь на мой брак с их кузиной и нашу обоюдную смерть, они объявили себя прямыми наследниками. Парламент удовлетворил их требования, и наши владения были закреплены за ними. Но когда я туда приехал, их не оказалось в замке: они уехали искать удачи на стороне Парламента, который сослужил им такую хорошую службу. И я решил отложить месть до окончания войны и разгрома Парламента. Парламент, однако, уцелел.

Рассказ был окончен. Сэр Криспин сидел, погруженный в свои думы, и в комнате воцарилась торжественная тишина.

Когда он, наконец, заговорил, его голос звучал почти просяще:

— Да, Кеннет, ты не любил меня за мои манеры, чрезмерное увлечение вином и все остальное. Но теперь, когда ты узнал, сколько горя и страданий досталось на мою долю, сможешь ли ты по-прежнему осуждать меня? Меня, чья жизнь была целиком загублена, меня, который жил только одним стремлением — отомстить тем, кто нанес мне тяжелые раны. Разве удивительно, что я превратился в самого жестокого и разнузданного офицера армии короля? Что еще мне оставалось?

— По чести говоря, на вашу долю достались тяжкие испытания, — ответил юноша с ноткой сочувствия в голосе. И все же слух Рыцаря Таверны уловил какую-то сдержанность в словах его молодого товарища. Он повернул голову и посмотрел на него, но в камере было слишком темно, и ему не удалось разглядеть лица говорившего.

— Мой рассказ окончен, Кеннет. Об остальном ты можешь догадаться сам. Король потерпел поражение, и я был вынужден бежать из Англии вместе с остальными приверженцами Стюарта, кому удалось ускользнуть от головорезов Кромвеля. Во Франции я поступил на службу к великому Конде и принял участие в нескольких сражениях. А затем прибыл консул из Бреда и предложил Чарльзу Второму корону Шотландии. Я снова связал свои надежды с его победой, как раньше связывал с его отцом, ибо только в его победе был залог совершения моих планов. Сегодняшний день разрушил мои последние надежды, завтра в этот час уже не будет иметь значения. И все же я бы дорого дал, чтобы иметь возможность наложить руки на горло тех двух негодяев прежде, чем палач наложит свои руки на мою глотку.

И снова в камере воцарилась зловещая тишина, нарушаемая только дыханием двух мужчин, сидящих в полутьме.

— Ты слышал мою историю, Кеннет, — произнес Криспин.

Да, я слышал, сэр Криспин, и видит Бог, как я сочувствую вам.

Юноша замолчал, и Геллиард почувствовал, что этого недостаточно. Он разбередил свою душу тяжелыми воспоминаниями, чтобы встретить более дружеское участие, он даже ожидал, что юноша извинится перед ним за дурное мнение о нем. Было странно, как он желал завоевать расположение мальчика. Он, который в течение двадцати лет не любил и не был любим, сейчас, в последние часы, пытался разбудить сочувствие в своем спутнике.

И вот, сидя в темноте, он ждал более теплых слов, но Кеннет молчал. Тогда Криспин решил вымолить их.

— Неужели ты не можешь понять, Кеннет, почему я пал так низко? Неужели ты не можешь понять, что заставило меня принять титул «Рыцарь Таверны» после того, как король посвятил меня в рыцари за бой под Файвшаером? Ты должен понять, Кеннет, — настаивал он почти умоляюще, — и, зная мою жизнь, ты не должен судить меня строго, как делал это раньше.

— Я не судья вам, сэр Криспин. Я сочувствую вам от всего сердца, — ответил юноша без теплоты в голосе.

И все же рыцарю было этого мало.

— Ты можешь судить обо мне, как любой другой человек может судить о своем товарище. Ты хочешь сказать, что не в твоей власти выносить приговор, но если бы это было так, каково было бы твое решение?

Юноша на мгновение задумался, прежде чем ответить. Пресвитерианское церковное воспитание сильно сказывалось на его образе мыслей, и хотя, как он уже сказал, он сочувствовал Геллиарду, все же ему, чей разум был напичкан догмами морали, а жизненный опыт равнялся нулю, казалось, что страдания не могут служить оправданием пороков. Жалость к товарищу заставила его на мгновение повременить с ответом. В какую-то секунду в его голове даже промелькнула мысль солгать, чтобы подбодрить своего товарища по заключению. Но затем, вспомнив, что завтра ему предстоит умереть, он решил, что не стоит брать на себя грех лжесвидетельства, даже если это ложь во спасение ближнего, и поэтому он медленно ответил:

— Если бы мне выпало судить вас, сэр, как вы о том просите, я бы был снисходителен к вашим грехам, поскольку вам пришлось много страдать. И все же, сэр Криспин, ваши дурные деяния и зло, которое вы сотворили в жизни, перевесили бы чашу весов против вас. Вы не должны были осквернять свою душу и подвергать ее риску проклятия только потому, что зло других искалечило вам жизнь, — добавил он внушительно.