— В пятьдесят девятом году, — вспомнил Акимов, — триста тридцать девять студентов из Московского университета поехали на каникулы в Казахстан. Строили дома и кошары…

— Я ничего не умею, — сознался Гриша.

— Научишься, — Акимов удивленно взглянул на него и понял, что пареньку хочется спать, а не слушать историю студенческих отрядов.

Он отвел Гришу в свободный, забронированный штабом номер и вернулся к себе.

Акимов был уже вполне сформировавшийся двадцатичетырехлетний мужчина. О себе он знал, что может быть и самоотверженным, и добрым, но иногда делается жестким, упрямым, непримиримым. В прошлое лето он работал командиром большого зонального отряда, был награжден медалью, а нынче назначен в областной отряд, назначен, как ему намекнули, в противовес опытному и своевольному Краснову.

Акимов учился в Москве, жил в общежитии, жил бедновато. Родители уже не могли его поддерживать, потому что они умерли. Раз в месяц приходила посылка от бабушки сало, яйца, варенье. Он получал стипендию и подрабатывал на стройке. Словом, можно было жить. Правда, расчетливо и умеренно. Но именно это у него не получалось.

Приютив паренька, Акимов вспомнил свое первое строительное лето, стремление к заработку и одновременно — неловкость от этого стремления.

2

В полдень северо-западный ветер разорвал низкие облака, и над городом засветило солнце. На привокзальной площади стоял грузовик с обтянутыми красной тканью бортами. На фонарных столбах вдоль тротуара были укреплены громкоговорители, нацеленные на площадь. Местные жители оглядывались на красный грузовик, в кузове которого торчал штырь с микрофоном, и в их глазах появлялось любопытство. Тут же стояли кинооператор с телевидения и два репортера из областных газет. У всех троих было усталое выражение лиц. Штабисты сидели поодаль в скверике, утомленные и возбужденные ожиданием. Они то и дело посматривали на круглые часы над вокзальным подъездом.

И вот с перрона повалила толпа. Она двигалась клином сквозь узкую калитку в железном заборе; с каждой минутой на площади становилось все больше людей в студенческой форме. Они строились по шестеро в ряд. Перед строем выдвинулся высокий парень. Над головами поползло передаваемое из рук в руки знамя. Парень развернул и поднял его. Аккордеон заиграл старинный военный марш «Прощание славянки», и строй, качнувшись, двинулся вперед.

Акимов почему-то заволновался. Он глядел с грузовика, как беловолосый командир прибывшего отряда Ширяев командует «Смирно!», как отряд выравнивается и замирает, и ощутил себя первокурсником. Он сказал громким, огрубленным динамиком голосом, что это необыкновенное лето началось…

За его спиной Стороженко вдруг отстранился, кого-то отодвинул, и рядом с микрофоном встал Краснов. Он был в форменной куртке с засученными рукавами.

— Роберт! — закричал кто-то снизу. — Давай, Роберт!

Краснов легко отталкивал плечом Акимова.

— Д-давай, Роберт, — вымолвил Стороженко.

Краснов посмотрел на отряд, нахмурив широкие брови, потом коротко повел рукой, негромко сказав:

— Вы меня знаете. Я ехал с вами. Не стану расписывать, какие вы хорошие да способные. Вы и не хорошие, и не такие уж примерные. Вы трудяги, и закончим на этом… Акимов сообщил, что лето нынче трудное? А когда оно было легкое?

Краснов замолчал, на его широком лице выражение силы, которое выказывало его уверенность в том, что его будут слушать и услышат, как бы тихо он ни говорил. Потрескивали динамики.

Акимов подумал о том, что через несколько минут Краснов протянет ему руку и скажет о товарищеском сотрудничестве. Он вспомнил свое первое столкновение с Робертом. Тогда Краснов работал командиром линейного отряда. Он взял с собой студентов, имевших строительные специальности, и за световой день каждый в его отряде укладывал по три кубометра кирпичной кладки. Это ровно в три раза превосходило норму. В других отрядах не делали и половины, но Акимову, который вел производственную программу всего района, было видно, что отряд Краснова мало походит на студенческий. Люди были неопрятны, небриты, в лагере слышались одни и те же разговоры о деньгах. Акимов вызвал Краснова на заседание районного штаба и предложил расформировать отряд. Его не поддержали. «Я строю лучше всех, — засмеялся тогда Краснов. — Чего еще надо?» И Акимов не смог доказать того, что чувствовал.

Краснов продолжал говорить в микрофон:

— Студенческие строительные держатся на сильных характерах. Мы не жеманные барышни, не бодрячки. Недаром все местные тресты просили прислать наши отряды. И мы — здесь!

Он повернулся к мужчинам в темных костюмах и белых рубахах с галстуками. Те приветливо улыбнулись ему.

— Попробуйте не обеспечить фронт работ! — с шутливой строгостью пригрозил Краснов. — Ответите перед ними!

Строй одобрительно загудел.

Представители трестов снова приветливо улыбнулись Они-то понимали, что на митинге серьезные дела не делаются, но если этому рослому парню с загорелым лицом хочется покрасоваться, пусть порисуется.

Акимов увидел незнакомую девушку в куртке. Она была курносая, круглолицая, голубоглазая. Он догадался, что это новый комиссар областного отряда Таня Бурынькина, и кивнул ей.

Акимов спрыгнул с грузовика и подошел к Грише, дожидавшемуся его. Бурынькина укоризненно покачала головой.

Гриша стоял возле радиатора и доверчиво смотрел на Акимова. От двигателя приятно пахло теплым маслом. За тротуаром начинался сквер с чугунными садовыми скамейками и влажными еще кустами.

— Пошли, — позвал Акимов. — Поедешь с этим отрядом.

— Честное слово? — спросил Гриша.

— Честное пионерское.

На площади снова заиграли «Прощание славянки». Строй изломался, потянулся к автобусам.

Из окна автобуса Гриша махал Акимову.

После этого дня эшелоны стали прибывать один за другим. На пятые сутки все отряды уже были на местах дислокации. Всюду начались работы, и, как это часто бывает, сразу же посыпалось непредвиденное. Один отряд оказался без дела, его надо было перебросить в новое место, что в тайге осуществить далеко не просто; где-то не хватало строительного материала; где-то двое подхватили дизентерию, и медицинская служба всполошилась, боясь эпидемий и других напастей.

Но каждое лето открывалось одинаково. Областной штаб для того и существовал, чтобы устранять неполадки, нажимать на невидимые рычаги и руководить. Хотя в его составе две важнейшие службы возглавляли новички: Петер Витолиньш — инженерную, Татьяна Бурынькина — комиссарскую, он управлялся быстро. Краснов давал подчиненным полную свободу и лишь на вечерних планерках расспрашивал о сделанном. Когда ему предлагали то или иное решение, он часто говорил: «Я вам доверяю, делайте, как считаете нужным».

Краснов был уже не тем, и это Акимова удивляло.

Однажды командир отчитал начальника службы снабжения Валентина Козаченко по странному и ничтожному поводу.

Козаченко был среднего роста широкогрудый парень, лет двадцати шести, с наглыми и хитрыми глазами. Он то появлялся в штабе, то исчезал, его влекли снабженческие тайны, неясная романтика намеков, полуправд, взаимной выгоды и джентльменского соглашения. Он заканчивал радиотехнический институт и уже получил приглашение работать в будущем году заместителем директора какого-то завода.

Он был рожден для своего тонкого дела. Акимов это понял, когда Козаченко за две минуты добился поставки в южные районы области эшелона с лесом. В штаб пришел лысоватый человек в помятом пиджаке, назвался работником «Лестреста» и попросил помочь достать два вагона сухой штукатурки. Штукатурки у Козаченко не было, а имелись лишь фонды на конец квартала, но он, не мигая, поедал наглыми красивыми глазами пришельца, говорил басистым голосом о десяти вагонах, которые не сегодня-завтра отправят в адрес штаба. Лысоватый человек позавидовал такому богатству. Козаченко вытащил чистый штабной бланк и протянул его коллеге.

— Сейчас составим письмо. Вы ее получите. Нам нужен лес.

— Сколько? — оживился снабженец.

— Семь тысяч кубов, — ласково ответил Козаченко.

— О, семь тысяч!

Козаченко потянул бланк на себя, но снабженец прихлопнул бумагу.

— Пять! — предложил он.

— Семь, — улыбнулся Козаченко.

— Пять.

— Мы теряем время. Впрочем, мы можем взять лес и в другом месте.

— Ладно! Бери. Семь тысяч — мелочи.

— Конечно, мелочи! — невозмутимо подтвердил Козаченко. — Я знаю не хуже вас.

Но Краснов отчитал Козаченко по ничтожному поводу.

— Роберт, — сказал Козаченко. — В Мушкино надо забросить цепи для бензопил.

— И все? — спросил Краснов.

— Вроде бы все.

— Ты меня удивляешь! Еще спроси, как составить письмо поставщикам… Ты обещал проверить объекты по всем позициям? Или я должен держать все в голове? Зачем тогда мы держим службу снабжения?

Козаченко спокойно поинтересовался:

— Отвечать?

— Требуй со своих! Васильев совсем закис. Гони его в Мушкино.

Акимов понял, что командир не в духе, и решил помочь Козаченко.

— Остынь, Роберт, — сказал он. — В службе снабжения вакансия Может, возьмем еще человека?

Краснов недовольно взглянул на него, спросил:

— Ты освоился? Ну и решай этот вопрос. Только не лезьте ко мне с каждой мелочью.

Секретарша Тамара подошла к его столу и положила кипу писем. Краснов склонился над ними. Льняная сорочка охватывала его плечи, подбородок круто выдавался вперед, широкий короткий нос придавал лицу грубоватое выражение.

Прошла уже почти неделя, а Краснов с Акимовым толком и не поговорили.

— Татьяна, тебе, — Краснов наклонился к соседнему столу и отдал Бурынькиной конверт. — Из Комитета ветеранов войны.

— Ага, — ответила она. — Наверное, о награждении? — Бурынькина вскрыла пакет и прочитала письмо. — Роберт, не согласна! — воскликнула она.

Он повернулся к Акимову, слегка пожал плечами, как бы говоря: «Сам видишь — новичок, девчонка».

Бурынькина заметила его взгляд и принялась объяснять Акимову, ища поддержки:

— Понимаешь, Юра, мы в апреле несколько воскресников провели, к лету готовились, отремонтировали квартиры инвалидам войны. Нам пришло десять грамот из Москвы, чтобы наградить ребят. А я решила повременить. Правильно сделала?

— Не понял, — сознался Акимов. — Наградила бы ребят, если заслужили.

— Как вы не поймете! Наше шефство над ветеранами еще не кончилось, лучше уж осенью вручить. Поняли? — Она обвела всех сияющими глазами, но, увидев снисходительные лица мужчин, воскликнула с досадой: — Эх, вы столоначальники!

— Ну как тебе наш комиссар? — спросил Краснов у Акимова.

— Боевой комиссар! — одобрил тот. — Нет, Таня, честное слово! — добавил он, сдерживая улыбку.

Бурынькина отмахнулась:

— Вы все подшучиваете!

— Все-таки надо было брать эти грамоты сразу, — сказал Краснов. — Мало ли что будет осенью… Может, бланки кончатся.

Зазвонил телефон.

— Штаб слушает, — вымолвил Краснов негромко. — Стороженко? Евгений! Скажи ему, что он на бюро обкома будет объясняться. Тебе ясно? Кто перехватил?! Ты не паникуй… Возьми договоры. Договоры в Мушкине? Узнай все толком. Ну, давай, справимся.

Краснов стукнул трубкой и с легкой досадой произнес, что весть очень неприятная.

— Нет худа без добра, — заметил Козаченко. — Теперь кто-то поедет в Мушкино. Заодно и цепи забросит.

Бурынькина всплеснула руками:

— Дьявол ты, Козаченко! Совсем стыд потерял на своем снабжении. Ты еще подстрой нам неприятности, чтобы они тебе на руку выходили…

— Танюша! — с ласковой укоризной сказал Козаченко — Моя служба тонкая и деликатная. Ты еще не осознала ее политического значения.

— Как? — удивилась она.

— А так… Молодые энтузиасты с песнями строят в короткие месяцы летних каникул. Они не хотят жить в долг у общества, они отдают ему жар своих сердец.

Козаченко серьезно глядел своими наглыми твердыми глазами и говорил басистым приятным голосом, зная по опыту, что его всегда выслушивают до конца.

— Без цемента, кирпича, леса, сухой штукатурки, гвоздей, бетономешалок, лопат, топоров, палаток, сапог и службы снабжения угаснут песни энтузиастов, — продолжал он. — Воспитательная сторона третьего трудового семестра потеряет смысл. Вот как, Танюша, обстоят дела с моей службой.

— Демагог! — укорила Бурынькина. — У людей беда, а ты языком мелешь. Вот поехал бы в Мушкино и проявил там свои деловые способности.

— Не суетитесь, — заявил Краснов. — В Мушкино поедет Акимов.

* * *

Он собрался лететь первым утренним рейсом и хотел лечь пораньше, чтобы выспаться. Через открытое окно долетала из ресторана тяжелая быстрая музыка. Она дразнила Акимова, заставляла думать о праздной жизни, женщинах. Он уложил в саквояж полотенце, смену белья, фонарик. Потом побрился, вытер лицо одеколоном, спрятал бритву. Спать не хотелось, но он лег, испытывая какое-то смятение от ночной музыки.

Когда в дверь постучали, Акимов обрадовался.

Вошел Краснов.

— Спишь? — спросил он, вглядываясь в темноту.

Роберт стоял в освещенном проеме.

Акимов включил настольную лампу.

Краснов закрыл дверь, повернул ключ. В левой руке он держал кулек из газеты.

— Значит, летишь. — Он развернул кулек, вытащил из него бутылку конька. — Выпьем на дорожку.

Акимов вспомнил о «сухом» законе, но ничего не сказал. Роберт и без того знал, что он не станет пить.

— Ты всегда был идеалистом, — заметил Краснов. — Не представляю, как будешь жить после института? Ведь явно не впишешься в нормальную жизнь! — Он откупорил бутылку и разлил коньяк в стаканы. — Слушай, Юра. Только что позвонили из Юганска. В Мушкине погиб парень. Ширяев говорит, что ты его навязал им.