смешное про себя вспомнил, а опустил, что в ту ночь в Стамбуле, когда тушили пожар у действующего котла, он остался за старпома и командовал всем, даже "косметическими работами". На корабле это знали: тренировка "тушения пожара у действующего котла" стала постоянной.

И о себе он рассказал самое, как считал, главное: где родился, где рос, где служил, сообщил, что в академию его послали с "Червоной Украины" и вот вернулся на свой корабль. А потом пошли будни, служба, боевая подготовка днем и ночью, исполнение задуманного. Он добился выхода из зимнего ремонта и начала плаваний в марте, ломая - запомним это - привычку, шедшую с Балтики, где льды не позволяют весной плавать.

К осени 1934 года крейсер претендовал на звание лучшего корабля Морских Сил. Предстояли зачетные стрельбы по щиту, буксируемому "Красным Кавказом". Артиллеристы готовили новинку - упреждающий удар, успех с первого залпа. Придет время - новинка станет пусть еще слабым, но ростком повышенной готовности. Стрельбу на больших скоростях и на предельной дистанции Кузнецов называл дебютом главного артиллериста Аркадия Владимировича Свердлова, в войну бессменного начальника штаба Азовской, а потом и Дунайской флотилий.

Свердлов явился на корабль одетый празднично, словно на парад. В море вышли под флагом комфлота - Кожанов на мостике. Погода, осенью это бывает на Черном море, внезапно испортилась. Ветер, волна, дождь. Кожанов хмурится, глядя в бинокль. Видимость плохая. Не отменит ли комфлот стрельбы?.. Свердлов в своем парадном наряде залез на высшую точку наблюдения, на фор-марс. Хлещет дождь, перед дальномером пелена. Но уже засечены верхушки мачт "Красного Кавказа", рассчитана дистанция до щита, только бы не задеть буксировщика, и такое бывало. Свердлов просит у командира разрешения открыть огонь.

Взгляд на комфлота, тот не отрывает глаз от бинокля, и Кузнецов бросает: "Добро!" Как он выразился потом: "Все мосты были сожжены". А дождевой шквал, как назло, усилился. Ревун - и тотчас дружный залп. Четыре желтых факела вылетели из пушек. Ветер рвет за корму дымный шлейф. Наблюдатели докладывают: три снаряда - перелет, один - недолет. Накрытие. Свердлов командует: "Поражение!" Комфлот не верит глазам своим. Он приказывает подойти к щиту. Щит в рваных ранах. Комфлот тут же составил радиограмму всему флоту. "Впервые я видел..." - запомнил Кузнецов начальные слова радиограммы, извещавшей флот, в какой обстановке, при какой погоде, на какой скорости и дистанции "Червона Украина" добилась успеха.

Остался один выход на ночной бой, и крейсер станет лучшим кораблем. Но, выходя, "Червона Украина" намотала на винты сети бонового заграждения и вернулась в базу.

Все видел С. Д. Солоухин: "Выходили в темную ночь. Свежий ветер. Входные ворота не обозначены. Можно "искать виновного". Но Николай Герасимович не искал, не свалил вины на рулевого, на вахтенного, на рейдовую службу. Он - командир, а по уставу за навигационную безопасность корабля полностью отвечает командир. Первенство отдали "Красному Кавказу", это понятно. Кузнецов вернулся с разбора учений, собрал личный состав, объявил об этом и сказал: экипаж все сделал, чтобы завоевать первое место и заслужил его. "В том, что произошло, виноват только я, ваш командир" - так и заявил. И личный состав оценил его прямоту".

Нелегко дается такое признание. Но не побоялся аке "командир переходного периода" признать свою неумелость и на глазах у всех отрабатывать маневр.

Не постеснялся и "матросский флагман" Кожанов открыто принять укор подчиненного, об этом случае в бригаде подводных лодок узнал весь флот. Приехав внезапно, Кожанов при начальнике штаба, при командире дивизиона новых лодок типа "М" упрекнул командира бригады, будто слишком медленно идет освоение "малюток". Комбрига подводники любили, но была у него слабость робел перед начальством, любую несправедливость выслушает молча, а потом страдает. Возможно, сказывалось, что он был из офицеров царского флота, человек честный и храбрый, а возразить красному комфлоту не посмел. Заметив, что комбриг краснеет от обиды, Кожанов сказал: "Вы, начальник штаба, и вы, командир дивизиона, тоже виноваты: плохо помогаете комбригу... Что же вы молчите, разве не так?" - "Нет, товарищ командующий, не так, - сказал командир дивизиона. - План боевой подготовки составлен точно по расчету временя на каждую задачу. Вы утвердили этот план, и он строго выполняется". Кожанов удивленно на него взглянул и сказал, обращаясь к комбригу: "В таком случае проверьте, возможно, я и допустил ошибку. А вас, товарищ Крестовский, благодарю за смелость и прямоту".

Заразителен не только дурной пример, в еще большей степени хороший. Помните, как сказала о своем отце-бунтаре Марта Николаевна из коммуны на Красной, 40: если человек один раз сделал доброе дело, его уже тянет на этот путь. Тем более человека цельной натуры, восприимчивого ко всему справедливому.

На Тихом океане молодой комфлот в жаркий день лета 1938 года шел на штабном "Альбатросе" к минному заградителю "Аргунь" на рейд бухты Золотой Рог. Его заметили издалека, поспешили вывалить парадный трап. Комфлот дал знак спустить штормтрап, как назло в тот день его зачем-то сняли с внешнего борта. Белый "Альбатрос" близок. Вася Митин, новичок, понукаемый боцманом, закрепил и раскатал с высокого борта запасной штормтрап. Старшина багром подтянул его к "Альбатросу", статный комфлот, весь в белом по форме "раз", ступил на первую балясину, и - какой ужас! - комфлот в воде, старшина едва успел подхватить его и вытащить на катер. Промокли ботинки и низ белых брюк. Одна сторона штормтрапа была плохо закреплена. Боцман зло оттолкнул новичка, сам закрепил трап, комфлот поднялся на борт внешне спокойный, поздоровался с личным составом, молча обошел корабль и по тому же штормтрапу спустился на "Альбатрос". В главной базе - переполох. Проверки, комиссии, ищут недостатки, хотя накануне публично хвалили минзаг за боевую выучку и дисциплину. Но шутка ли, едва комфлота не утопили. Вскоре комфлоту на стол положили приказ с перечнем наказаний и взысканий - всем, всем, включая боцмана и "злоумышленника" Васю Митина. Комфлот задумался. За что наказывать? За то, что он ноги промочил? А надо ли было комфлоту лезть по штормтрапу?

Комфлот все перечеркнул: "Взысканий не надо. А вот лучше обучать людей морскому делу необходимо". Вряд ли Кузнецов после того случая пользовался штормтрапом без острой необходимости. К слову, лет тридцать спустя "матрос-злоумышленник", уже капитан 1 ранга В. А. Митин напомнил об этом Николаю Герасимовичу. Он рассмеялся: "Ну за что же вас было судить? Какой моряк не плюхался в воду - в жизни это не самое страшное"...

Известно, не ошибается лишь тот, кто не работает. У каждого моряка и в молодости, и в зрелом возрасте случаются неприятности, малые и большие. Но не всякий, возвысясь, хочет о них вспоминать. А бывает, и не терпит, когда ему о них напоминают. Не в том достоинство, чтобы всегда и во всем выглядеть непогрешимым, а в том, чтобы из собственных ошибок извлекать пользу и для себя, и в поучение другим. Этому Кузнецов стремился следовать всю жизнь.

Но вернемся на его корабль, в тот последний год "доиспанского" периода, в пору удач и невезений, напряженной борьбы за боеспособность и боеготовность корабля. Опять будни, опять плановые и срочные выходы, то с комбригом, то с комфлотом, то с членами правительства - с Ворошиловым, Орджоникидзе, то встреча с таким почетным гостем, как Георгий Димитров; снова борьба за "первый залп" - это перешло и на другие корабли флота, борьба за первенство - экипаж сплавался, поверил в командира, сопереживал все огорчения и радости. "Червона Украина" подошла к победному финишу. Опять последнее испытание. В сентябре 1935 года прошли учения флота совместно с авиацией под началом Кожанова и в присутствии представителя Морских Сил страны Э. С. Панцержанского, известного флагмана. К концу учений крейсер в полной тьме и при сильном ветре возвращался в Севастополь. Панцержанский стоял на мостике молча, как и все эти дни, что-то записывал в книжечку и, видимо, ждал, как командир, войдя в базу, справится с последним маневром.

Много раз Кузнецов отлично выполнял этот маневр в полной темноте, не задевая бочки кормой, не повреждая винты и не освещая бочку прожектором. А тут все внутри напряглось, так и тянуло скомандовать: "Включить прожектор!" Ох как тяжко, когда от твоего последнего шага в какие-то считанные минуты зависит итог всего, чего в течение года добивался весь экипаж.

За десять минут крейсер, такая махина, не освещая бочек, отдал якорь. Панцержанский, искуснейший моряк, пожал руку Кузнецову и. воскликнул: "Браво, кэптен!.."

Разве это не равно признанию: отличный командир?! Кузнецов и потом, на всех ступенях службы, считал должность командира корабля главной в биографии моряка. Это понимал, чувствовал каждый из плавающих командиров.

Контр-адмирал Трифон Григорьевич Катышев, мой давний знакомый, рассказывал, как его, еще капитана 1 ранга, перед назначением на крейсер вызвал в 1953 году в Москву главнокомандующий ВМФ Адмирал флота Н. Г. Кузнецов, Сорок минут главком наставлял его, как следует начинать на крейсере службу, как лучше командиру корабля строить отношения с матросами, с офицерами - молодыми и постарше, наставлял, не навязывая своего мнения, а советуя на основе опыта и наблюдений, и ни минуты не потратив на обычные расспросы о том, что можно прочесть - и он, конечно, прочел - в личном деле, оно лежало на столе.

Уважение к должности командира испытал и лейтенант Щедрин на Тихом океане, уже старший лейтенант, когда пришел в конце 1938 года к комфлоту с необычной просьбой: снизить в должности. Четыре года Щедрин командовал и "малюткой" и "щукой" без аварий, командир бригады аттестовал его на командира дивизиона, очень тогда флот нуждался в комдивах. А Щедрин просил комфлота не утверждать повышения. Просил оставить командиром подводной лодки, только не "щуки", а "эски", быстроходной, хорошо вооруженной, способной пройти 10 тысяч миль без заправки топливом. "Очень хочется покомандовать таким кораблем?" - "Очень, товарищ командующий. Уж больно корабль хорош". Кузнецов удовлетворил его просьбу. Корабль, на который назначили Щедрина, стал его главным кораблем, знаменитая в войну "С-56", гвардейская и краснознаменная кругосветница: в октябре 1942 года в числе других подводных кораблей ее отправили на воюющий Северный флот через два океана - Тихий и Атлантический - в третий. Ледовитый, а после Победы "С-56" вернулась Северным морским путем на Тихий океан, ее подняли на Корабельную набережную Владивостока, превратив в мемориальный музей. Много лет спустя Герой Советского Союза вице-адмирал Г. И. Щедрин, сам прошедший путь до командира соединения, а потом и до командующего, говорил: "Я еще не был утвержден комдивом. Сложнее было моему Другу Льву Михайловичу Сушкину, он больше года командовал дивизионом и тоже упросил комфлота понизить в должности ради такой же "эски". Наверно, Николай Герасимович, как и многие из нас, разделял мнение, что самая ответственная, трудная, но зато и самая романтичная на флоте должность, а потому и лучшая для морского офицера должность командира корабля".

Три года командовал Кузнецов "Червоной Украиной". Получая орден из рук Калинина, запомнил обращенные к награжденным слова: "Пришло время флоту принять большее участие в обороне страны". Флот рос, многие уезжали с Черного моря на Тихий океан, на Север, на Балтику. В штабе говорили, что и Кузнецова могут коснуться осенние перемещения. Но он не думал, что все может произойти так вдруг и так необыкновенно. Он не понял смысла загадочной радиограммы Кожанова, врученной ему на евпаторийском рейде в самый напряженный месяц морской страды - в августе 1936 года: "Вам разрешается сегодня выезд в Москву". Ни а каком выезде Кузнецов не помышлял, не просил никакого разрешения. Что за срочность, что произошло? Если случилось что-то с матерью, почему не в Котлас, не в Медведки?.. Он немедленно снялся с якоря, пришел в Севастополь, тут же узнал, что ему заказан билет на вечерний поезд, явился к командующему. Но и комфлот ничего ему не объяснил. Кузнецову даже показалось, что комфлот что-то скрывает, в Москве все прояснится и его вернут на корабль. Не стремясь ни к должностям, ни к перемене профессии, он и предположить не мог, что это поворот в его судьбе, расставание с кораблем.

Его корабль - восемь лет жизни. Он не забыл, как, уезжая в академию, сошел с "Червоной Украины" в Одессе, впервые увидел свой корабль со стороны и был готов на год отложить учение. Не забыл и досады, когда старпомом направили на другой, новейший, но не его крейсер. Не знал за все годы домов отдыха, отпусков, а когда случился в академии отпуск, выпросился в плавание на торгово-пассажирском судне в Кильскую бухту, в Гамбург, в Гулль, в Лондон. Привязанность к главному в жизни кораблю у моряка так сильна, что и после Испании - а Кузнецову предстояла поездка в Испанию - он, попав впервые в санаторий, еще надеялся сбежать на день-другой и повидать свою "Червонку". Днем личного траура стал для него день гибели "Червоной Украины" в Севастополе от бомб. Высшие должности, причастность к решающим событиям в государстве, все, чему Кузнецов отдал десятилетия жизни, все было ему дорого до последнего дыхания. Но корабль был и остался его первой любовью навсегда.

4. Урок Испании

Теперь, когда сгинул Франко, когда истлели кости фалангистов из "Голубой дивизии", памятной всем, кто пережил Великую Отечественную войну; когда вернулись на родину выросшие в Советском Союзе испанские дети, вернулась пламенная Долорес Ибаррури - Пасионария, на берегу Волги осталась могила сына, героя-пулеметчика Рубена, погибшего под Сталинградом, когда в мировой литературе как реквием зазвучал роман "По ком звонит колокол" Эрнеста Хемингузя, тоже волонтера испанской национально-революционной войны, и теперь урок Испании, ее мужество, ее трагедию не выжечь из памяти человечества.

"Но пасаран!" - гремело над Испанией, когда вся страна от мала до велика закипела, ополчилась против фашистского мятежа. "Они не пройдут!" по этому зову на Пиренейский полуостров устремились поодиночке через горные тропы, через все преграды антифашисты разных континентов из 54 стран мира. Республика побеждала. Республика была способна подавить в зародыше мятеж генералов, если бы не коварство и лицемерие тех, кто превратил Пакт о невмешательстве в ширму для интервенции фашистских держав и в Орудие удушения Народного фронта. "...Ирун пал из-за отсутствия патронов, в то время как в нескольких километрах от Ируна, за испанской границей, стоял эшелон, вагоны которого были наполнены миллионами патронов для ружей наших дружинников, - так еще в первые месяцы борьбы с гневом говорила Пасионария, обращаясь к народу Испании. - Необходимо, чтобы наш народ знал, кто и почему задержал на французской территории самолеты, отправленные нашим правительством в помощь Бискайе, когда Бискайя страстно просила помочь ей, чтобы не пасть в неравной борьбе". Республику предали, принесли в жертву с той же легкостью, с какой отдали Гитлеру и Муссолини Эфиопию, Чехословакию, Балканы, Польшу, подталкивая войну на Восток.

Каждый, кто пережил испанскую трагедию, усвоил урок на всю жизнь: революция не может оставаться безоружной перед хорошо организованным жестоким врагом, она должна научиться уметь воевать, быть в постоянной готовности к самозащите. Этот урок за год работы в Испании прошел и Кузнецов.

Его назначили военно-морским атташе. Ошеломляющий поворот. Был ли он к этому подготовлен, что он знал о подобной работе? Кожанов охотно подшучивал над своей раскосостью, но никогда не уточнял, что за должность морской атташе при посольстве в чужой стране. Побывал по дозволению Москвы на "Красном Кавказе" японский военно-морской атташе, настойчиво выпытывал у старпома: почему в главном калибре нового крейсера оставлено всего четыре орудия, какими новинками корабль начинен и что вообще означают такие перемены? Зрела новая серия легких крейсеров типа "Киров", быстроходных, скорострельных, дальнобойных, оснащенных приборами центральной наводки. "Красный Кавказ" был предшественником, своего рода прототипом будущего, об этом рассуждать с "морским агентом" чужой страны, конечно, не следует.

За рубежом Кузнецов уже побывал: Гетеборг, Берген, Тронхейм, Гамбург, Киль, Гулль, Стамбул, Афины, Неаполь, Мессина, Яффа, Порт-Саид - немало для моряка тридцатых годов; но всегда он шел за рубеж на корабле, на своей палубе, на кусочке территории своей страны, сходя ненадолго на чужой берег с товарищами по экипажу. Была при встречах с чужим миром безмерная наивность. Все казалось ясным - кто твой друг и кто враг. В Греции на открытый рейд возле Афин вслед за "Красным Кавказом" пожаловал британский крейсер владычице морей не терпелось поскорее установить, зачем сюда пришли и чем занимаются советские моряки. Британский командир тотчас явился с "дружеским визитом", хотя его правительство не искало дружбы с нами, все ощупал, все обнюхал, "отведал по традиции русской водки, закусив ее икрой", и отбыл, умиротворенный звуками гимна "Правь, Британия!", исполненного корабельным оркестром, наверно, впервые. В Стамбул ходил не раз, но один из последних походов на "Червоной Украине" турецкая пресса отметила то ли похвалой, то ли шпилькой: "Русские, очевидно, хорошо знают наши проливы, если сумели ночью самостоятельно пройти через Босфор!" А как не знать, если другого выхода из Черного моря нет. Да, турки предостерегали командира об опасности ночного плавания в босфорском лабиринте. Но приказано Кузнецову вернуться в базу в назначенный срок. И он вышел из Стамбула ночью на свой риск, благополучно выбрался в Черное море, показал к утру свой флаг у Констанцы и был вовремя в Севастополе. Кто из черноморцев, если он плавал не только в каботаже вдоль своего берега, не пережил нервотрепки на этом суетливом перекрестке? Старая лоханка под греческим флагом - то ли крупно застрахованная, то ли по чьему-то недоброму наущению - мельтешила однажды перед крейсером в проливе, стесняла в узости его ход, назойливо подставляя ему то правый, то левый борт. Другой командир мог бы и проучить, прижать наглеца. Кузнецов сдержался, вывернулся, обошел и только тогда погрозил хулигану кулаком. Интуиция командира, понимающего, какой стране принадлежит его корабль, подсказала: нет резона возиться с мелкотой и ввязываться в инцидент.

Конечно, такие встречи с иноземцами, заходы в иностранные порты многому научили. Но этого мало для работы за рубежом, да еще в республике, нажатой в клещи флотами стран, называющих себя нейтральными, в их числе значились и фашистская Германия, и фашистская Италия.

Кузнецов предпочел бы попасть к месту назначения морем. Половина пути знакома - моряк, даже раз пройдя, запоминает в деталях все особенности пути. Позже, когда Кузнецов стал главным советником республиканского флота, он старался зримо представить себе, как испанские и советские суда (их условно называли "игреки") идут из Черного моря с оружием, самолетами, танками и волонтерами на борту, преодолевая опасности, мысленно рассчитывал, где фашистский разведчик способен засечь наш "Курск" или испанский "Магальянес", когда и какие необходимы маскировка, смена названий, обманный маневр, уход к африканскому побережью, в какой момент надо прикрыть "игреки" от бомб юнкерсов авиацией, а ее в распоряжении флота очень мало, где дальномерщики линкоров "Дойчланд" или "Шеер" могут опознать "игреки", в какой точке выгоднее обеспечить им встречу и охранение, чтобы уберечь от торпед нацистских субмарин, от огня итальянских эсминцев, подаренных Муссолини мятежникам. Кузнецов и сам выходил навстречу мужественным торговым морякам, сожалея, что прежде он так и не смог угнать весь путь от Черного коря до Картахены.

Ему назначили другой путь. В Москве дали сутки на сборы и приказали добираться до Мадрида самолетом и только в штатском, лететь в Париж через Кенигсберг, Берлин, Кельн, через страну, которая руководила мятежом, заседая в Лондоне в "Комитете по невмешательству" и цинично сохраняя с республикой дипломатические отношения. Его предупредили: надо быть бдительным на промежуточных аэродромах; для того и сшили ему штатский костюм и наделили шляпой, странной в те годы для нашего человека, да еще военного.

Урок начинался. Германию Кузнецов, казалось, повидал, запомнил; когда четыре года назад плавал на пароходе "Кооперация" пассажиром, тогда он чувствовал себя и в Киле, и в Гамбурге желанным гостем - друг докеров, друг каждому рабочему человеку. А теперь - все вверх дном. Иной мир, иная реальность: стальные каски, оловянные лица, стальные глаза, автоматы, нацеленные будто на тебя, словно ты узник в самолете, и сквозь иллюминатор хмурый рабочий-заправщик на плоскости с замысловатым перстнем на безымянном пальце узловатой, с вздутыми венами, действительно натруженной руки. Глазам своим не поверил, когда разглядел, что это перстень-свастика на руке пролетария, от которого он ждал хоть тайного знака солидарности. Наивности еще хватало, но она рушилась.

Кузнецова даже позабавило, когда в Париже незнакомый сотрудник советского посольства, встретив его на аэродроме и назвав по имени, сострил: "Разве трудно узнать человека, никогда не носившего шляпу и штатский костюм?" Костюм и шляпу он в Париже сменил, вид его теперь вполне соответствовал общепринятому на Западе стандарту. Смутился в Мадриде, когда почувствовал, что его элегантность выглядит вызывающе: все ходят в синих или серых комбинезонах, Так происходило не с ним одним - не та заграница. Переводчица из Ленинграда Л. Л. Покровская, в Испании она какое-то время помогала Кузнецову - дону Николасу, сеньора Люсия, как ее называли, едва приехав из Парижа, выслушала в отеле взволнованную речь молоденькой горничной: "Вы не боитесь носить шляпку? У нас ведь революция, шляпы носят только богачи - рикачонас. Смотрите, сеньора, как бы у вас не было неприятностей на улице!.."

Испания не признавала западный стандарт. У революции своя униформа. Как не вспомнить тут "человека в кожаном" из Котласа, первую встречу с моряком революции на Северной Двине. Хотелось скорее окунуться в гущу этой бурлящей испанской революции, скорее на флот, еще на родине Кузнецов знал: флот остался верен республике.

"Постарайтесь быстрее познакомиться с флотом. Испания, как видите, окружена морями, и поэтому флот может сыграть важную роль, не правда ли?" так, мягко, но определенно при первой же встрече в посольстве сказал комбриг В. Е. Горев, военный атташе, и Кузнецов без колебаний признал в нем старшего, понял, что от него, как от моряка, ждут оценки положения на флоте - чем быстрее, тем лучше. Нечего ему делать в Мадриде, немедленно - в Картахену, туда, где сосредоточен флот. Немедленно? Быстрее еще не означает немедленно. "Нам, - предупредил комбриг Горев, - придется выполнять свои обязанности атташе в сложной обстановке". Именно атташе: каждый шаг ограничен дипломатическими правилами. Он приехал не в чужую страну, а на фронт борьбы против фашизма, не выпытывать, как тот японский атташе, а помогать друзьям. Все верно, только тут иная страна. Тут нуждаются в нашей помощи, ждут ее, но еще сильны политические распри, противоречия, предрассудки, следует разобраться ЕО всей запутанной обстановке, соблюдать выдержку, считаться с самолюбиями, с привычками, обычаями, словом, и времени нельзя терять, и терпения.

Поездка на флот совпала с формированием коалиционного правительства; морской министр, социалист Индалесио Прието, еще не утвержден, он пока не мог приказывать, но не возражал против посещения эскадры военно-морским атташе совместно с Педро Прадо, членом Центрального комитета флота, фактической власти на эскадре, что-то схожее с нашим Центробалтом времен семнадцатого года; Педро Прадо, бывалый моряк и революционер, поводырь дона Николаса в этой поездке, смотрел с иронией на его парижский костюм и утешал: в поезде стерпят, а в главной базе он обеспечит компанеро русо настоящим флотским моно и наилучшим беретом. Прадо познакомил Кузнецова в Картахене с командиром главной базы, сводил на эсминец, принимающий боезапас перед выходом на обстрел мятежников в Сеуте, и заспешил в Малагу. Кузнецов остался один и "без языка". С Прадо он говорил по-французски, в кабинетах министерства, в "капитании" - резиденции командира базы - его тоже понимали. Но ему надо быть понятым на кораблях и самому понимать. Сколько-то испанских фраз и флотских терминов, им заученных, - этого ничтожно мало, чтобы в два-три дня выполнить задачу, поставленную комбригом. Но надо. Вот тут-то и началась нелегкая для Кузнецова школа его "испанского периода".

Первые впечатления странные, противоречат всему его воспитанию, всем его представлениям о военно-морской службе. По набережной часами разгуливает германский консул. На внешнем рейде маячат итальянские и германские корабли. Фашистские корабли. Это и есть "контроль за невмешательством"? Какой же это контроль, это слежение за флотом Республики, открытый, наглый шпионаж в ее водах, в ее главной базе! Кузнецов уже знал: фашисты засекают каждый выход, идут следом за кораблями к берегам, занятым мятежниками, и там мешают боевым действиям флота Республики. Как в таких условиях флоту воевать? В базе толпы возбужденных людей, всплески темперамента, споры социалистов с анархистами, распри, переходящие в драки. Митингуют на улицах, митингуют на кораблях. Все за Республику, все, кажется, готовы воевать. Да не "кажется", а, судя по внешнему виду эсминцев после похода в Гибралтар, уже воюют. И не хотят люди передышки, не требуют отдыха. Кузнецов видел, с каким рвением, едва возвратясь, матросы взялись за погрузку боезапаса. Но что это: на плече снаряд, в зубах - зажженная сигарета. Дымят прямо у боевых погребов. Усилием воли он сдержал себя - вмешаться он не имеет права, одернуть обязан старшина или командир. Никто не одергивает, словно не видят в этом проступка. Неужели люди, крещенные огнем, не понимают, что без дисциплины корабль и в мирное время небоеспособен, тем более на войне.

"Приспособляемость к практической жизни удивительно высока" - так, кажется, отмечено в его давней аттестации. Приспособляемость к здешней жизни куда сложнее. Кузнецов пока действовал как бы во тьме. Узнать флот можно только в море.

Никак не предполагал, что ему такое предложит сам дон Инда, о котором Михаил Кольцов писал: "...у него твердая, навсегда установившаяся репутация делового, очень хитрого и даже продувного политика" и "самые внимательные в Испании глаза". Не ожидал Кузнецов услышать от морского министра: "Флот идет на Север, в Бискайю. Не хотите ли пойти с флотом?" Министр не моряк, но он прекрасно знал, что атташе бывают лишь на военных учениях. Вряд ли случалось военно-морскому атташе в чужой стране участвовать в боевом походе: "Опасность, риск. Откажется?.. Конечно, Кузнецов обрадовался. Ответил сдержанно: "Си, сеньор". Он и не знал, какое выдержал в эту минуту испытание: две недели спустя министр, решив вернуть с Севера флот, сам попросит нашего посла назначить главным военно-морским советником дона Николаса и поручить ему важное для Республики дело - прием "игреков" в портах Средиземного моря. А сейчас, оценив это "Да, сеньор", дон Инда, блеснув "самыми внимательными в Испании глазами", посулил: "А шампанское мы с вами разопьем, когда встретимся". И не удержался от колкого напутствия: "Если встретимся"...

Впервые в жизни Кузнецов пошел в боевой поход. Он уже не юноша, чтобы упиваться красотой кильватерного строя армады в море. Они шли по местам давным-давно отгремевшей славы испанской армады - мыс Европа, Гибралтар, Сеута, Альхесирас, Трафальгар, Кадис, Виго - словно листаешь страницы фолиантов морской истории. Но теперь это арена жестокой борьбы. Гибралтар может стать ловушкой, вся надежда - полная тьма между Сеутой и Альхесирасом. Скрытность исключена: у Малаги, выстраиваясь в кильватер, десять кораблей так дружно задымили небо, что вся округа должна знать направление их хода. Германский крейсер следил до самого мыса Европа, исправно извещая своих друзей о каждом повороте и перестроении. В полной тишине замерли на палубах люди, когда в самом узком месте пролива зашарили прожекторы и луч, может, случайно, а все же скользнул по надстройкам одного из кораблей. Ожидаемых залпов не последовало, не заметили или опоздали открыть огонь тяжелые береговые батареи, а может, противник умышленно не мешал уходу флота из Средиземного моря, чтобы использовать стратегический просчет тех, кто затеял этот поход, и перебазировать свои крейсеры к Гибралтару, ближе к Средиземному морю. Всего этого Кузнецов не мог знать, все он узнает потом, когда прилетит с Севера для доклада в Мадрид и ему сообщат, что правительство исправляет ошибку, флот немедленно вернется в Картахену; Средиземное море - главный театр боевых действий, но условия борьбы на театре в результате ошибки станут сложнее. Он запомнит эту ошибку политиков надолго как наглядный пример, до каких бед может довести незнание дела теми, кто берется руководить войной.

А пока он в походе, на мостике флагманского крейсера "Либертад" рядом с командующим флотом, идет с флотом к новому месту базирования, наблюдает радующую перемену в поведении людей. Ожидающих боя. Словно проснулся в матросах инстинкт когда-то прославленной морской нации. Море заставило каждого вспомнить, что он не только приверженец той или иной политической группировки, но, главное, еще и военный моряк Республики, составная часть экипажа. С корабля не сойдешь на берег к семье, к девушке, в ресторан в священный час обеда. Никто не отстоит за тебя положенную вахту, не выполнит то, что обязан сделать ты. Да, обязан, от каждого зависит судьба всех. Постоянная угроза с воздуха, возможность встречи с кораблями врага - все это втянуло матросов в ритм службы, даже митинги прекратились. Кажется, только вчера бурно оспаривали там, при подготовке к походу, робкую подсказку сведущих людей: не лучше ли оставить линкор в Картахене. Да, он гордость флота, от него в августе крепко досталось мятежникам, он потопил канонерскую лодку, но он стар, у него мощная артиллерия, но тихий ход, в бою он может сковать быстроходные крейсеры и эсминцы. Нет, шумели все те же говорливые анархисты, добились, чтобы и линкор шел в кильватер за флагманом посреди армады. А сегодня, сейчас, пока тихо на корабле, пока полная дисциплина. Пока. Но, как будет в бою? Смогут ли грамотно командовать, управлять боем люди, выдвинутые на место офицеров-изменников, хорошие практики, но без теоретической подготовки, не проверив свои способности в деле? О тренировках, учебных тревогах, командирской учебе и слышать не хотят: "Разобьем мятежников, тогда пойдем учиться в Кадис!" Командующий, в прошлом капитан на вспомогательных судах, еще не успел провести ни одного учения в море. Он приглядывался к сдержанному компанеро русо, чувствуя, очевидно, единомыслие в морских делах, и не прочь был услышать совет, узнать мнение, но дон Николас не высказывал своих опасений, не вмешивался. Однажды командующий, словно вызывая дона Николаса на разговор, обратил его внимание на унтер-офицера фернандо Мира, выдвинутого на должность главного артиллериста крейсера "Либертад". Кузнецов только спросил: "Он умеет управлять огнем крейсера?" - "Ему не приходилось этого делать", - ответил командующий. И Кузнецов понял: у командующего нет права командовать странное положение. Каждый вечер на мостике "Либертада" собирался весь Центральный комитет флота и начиналось обсуждение: что может произойти в самое опасное время похода - ночью и перед рассветом, какие, по мнению каждого, надо принять меры. "Все имели право говорить, - вспоминал потом Кузнецов, - и никто не имел права остановить говорящего". А командующий флотом, кому, как не ему, предстоит командовать боем, "только вставлял иногда замечания, не настаивая на их одобрении".

Была все же существенная разница между этим "испанским Центробалтом" и нашим Центробалтом 1917 года. Наш Центробалт стал главным штабом моряков в условиях революции до гражданской войны. Он выдвинул таких талантливых матросов, как Павел Дыбенко, в нем главенствовали большевики, он контролировал, а не командовал, не указывал командирам, как командовать в бою, он решил воевать против флота кайзера в Моонзундском сражении, чтобы не допустить врага в Петроград, и на его стороне осталось немало офицеров, флот перед Октябрем был организованной и боеспособной силой, Ленин считал его самой надежной опорой революции, и не зря Николай Ильич Подвойский, рассказывая о подготовке Октябрьского восстания, писал: "Мы начали с боевой готовности флота..." А тут судовые комитеты решают когда и по кому открыть огонь, тут на мостике флагманского крейсера царит какое-то вселенское вече. Не пора ли заменить это вече комиссарами, раз Республика не успела подготовить знающих и надежных офицеров, чтобы им безоговорочно доверять?

Эту мысль он мог пока высказать только тому же Педро Прадо, единственному коммунисту в Центральном комитете флота, другу на долгие годы, когда оба сошли с крейсера на берег в шахтерской Астурии, увидели в окопах под Овьедо и боевых комиссаров, и рабочих, голодных, разутых, раздетых, но мужественно сражающихся, только лишенных помощи и руководства с других фронтов.

Трудное он проходил испытание в походе. Эскадрой ему не приходилось командовать, но он видел, как ею командуют другие, помнил и сейчас вспоминал все разборы учений, все накопленное всколыхнулось в нем в дни вынужденного молчания на мостике. Может ли моряк, какую бы он должность ни занимал, остаться сторонним наблюдателем в боевом походе? А если грянет бой?

Главным военно-морским советником Кузнецов стал, когда флот вернулся в Средиземное море и надо было защищать морские коммуникации прежде всего между Испанией и СССР. Это не только организация конвоев, защита, встреча, быстрая разгрузка техники - с причала как можно скорее в бой, это еще и наведение порядка в базе и на кораблях, активные поиски противника, ослабление его сил, настоящая морская война, в которой побеждает тот, на чьей стороне моральное и боевое превосходство. И конечно же обучение людей по ходу дела. Будничная, малозаметная работа, но без нее, как он писал, "было бы немыслимо создать новую республиканскую армию и вести длительную войну на всех фронтах"... Кузнецов уже не сторонний наблюдатель, но и не командующий. Он и его помощники, офицеры нашего флота, прибывающие из Советского Союза, обязаны вмешиваться, но не командуя, а советуя.

"Мы не виделись с Кузнецовым года полтора, - рассказывал мне вице-адмирал С. Д. Солоухин, прежде флагманский минер бригады крейсеров, присланный в Испанию в числе первых советников под начало к своему бывшему сослуживцу. - Меня перевели из Севастополя сначала на Балтику, а оттуда послали в Ливорно. где итальянская фирма строила для нас лидер "Ташкент", Когда вернулся, пошел из Одессы на "Чичерине" в Испанию. Груз серьезный танки, ястребки в ящиках, те "курносые", которым жители Мадрида, измученные бомбежками, вскоре кричали: "Муй бьен, русо!" Тяжкий путь. И мы, и танкисты, и летчики - все дежурили на палубе, следили за морем, до нас прошли "Комсомол", "Курск", "Трансбалт", фашисты озверели. К Картахене подошли ночью - бомбежка, первая в жизни. Потом к этому привыкли. Переждали налет, ошвартовались у мола, пошла разгрузка. Такого я еще не видел: ящики со снарядами швыряют, будто в них апельсины. Выгрузили бочки с бензином перекур у бочек. Беспечный народ!.. Ранним утром вижу - Кузнецов! Никогда не видел его в штатском. Не знал, что встречу здесь, в Москве нам лишнего не говорили, а вдруг попадем к фашистам, зачем лишнее знать. Никогда прежде не обнимались, не в характере нашем. А тут - я рад, он еще больше, тискает, расспрашивает о Севастополе. Завел в свою капитанию, шикарные апартаменты. Тут и мой однокашник Дрозд, он самолетом - через Париж. Тут и Рамишвили, тоже хорошо знали друг друга, потом с ним на Балтике десанты высаживал. Кузнецов предложил отметить встречу, а ведь на корабле не позволял выпивать ни себе, ни другим. Помню, он приехал уже в сороковые годы с инспекцией на флот, я командовал линкором "Октябрьская революция", шутка ли Адмирал флота, главком, обед приготовили, спрашиваю: "Николай Герасимович, разрешите вина подать?" Нет, смеется, с вами рюмку выпьешь, начнете по животу стучать. Должности он занимал большие, бывал суров, случалось и ошибался, выгораживал кого не надо. Но еще по крейсеру помню: что думает, то и говорит, не считался, кто какой занимает пост. Если что, по его убеждению, не так, открыто возражал... Ну вот, посидели, отметили встречу, вдруг он подтянулся, появилась у него такая манера - сигнал, что сейчас пойдет серьезный разговор. Сжато - про общую политическую обстановку в стране и на флоте, про условия работы советников, не командовать, говорит, надо, а помогать. Баламутят анархисты. Каждый приказ объявляют насилием. А люди тут доверчивые, открытые, натерпелись от надменных чинодралов, для них "Да здравствует свобода!" - все, а как эту свободу отстоять, не понимают. Словом, все объяснил и к делу. Прямо узнаю и не узнаю Кузнецова, как вырос. Каждому уже подобрал дело по его характеру. Рамишвили - в главную базу. Там, говорит, такой сидит флегматичный испанец, что ему надо добавить грузинского темперамента. И ведь не ошибся - Рамишвили человек образованный, энергичный, быстро язык освоил, да так, что его чуть ли не за андалузца принимали, он все шуточки, поговорки - все умел пустить в ход, только бы наладить контакт с нужными людьми, подстегнуть, приналечь; а в главной базе, где хозяйство путаное и народ пестрый, такой советник был в самый раз. И с Дроздом не ошибся - командующий флотилией миноносцев был очень вспыльчивый, даже взбалмошный, человек, случалось, надо решение принимать в бою, а он на высоких нотах спорит с командиром эсминца. Валентин Петрович спокойно, с усмешкой подскажет решение, да так, будто и не им оно предложено, моряк он был отважный, его сразу испанцы зауважали... Ну а мне - по специальности сразу две должности: советником главного минера в штаб флота и советником на полуфлотилию эсминцев".

Как только Кузнецов услышал, что Солоухин почти год поработал на заводе "Орландо", вооружал "Ташкент", хорошо знаком с итальянскими торпедами, он решил: вот человек, который может помочь флоту в большой беде. Эсминцы выходят в море без торпед, а в главном арсенале лежат торпеды, но без формуляров. Кто-то их уничтожил. Торпеда без формуляра - мертвый груз. У каждой - индивидуальная характеристика, проверенная и внесенная в формуляр еще на заводе. Не зная этих данных, нельзя гарантировать заданное направление, глубину, скорость движения, даже снайпер торпедного огня не сможет послать торпеду в цель. Каждую торпеду надо испытать заново. Нужен полигон длиною не меньше 12 - 15 километров. Как его создашь, когда кругом война? Нужен плес без ветра, без накатной волны и с малыми глубинами, чтобы, если торпеда затонет, ее найти и поднять. Все оборудовать, поставить вышки для наблюдателей и в начале дистанции аппарат для стрельбы, создать мастерскую, подобрать подходящих людей, водолазные боты, катера, все проделать скрытно, насколько это возможно в Испании, словом, такая работа была по плечу именно Солоухину, которого Кузнецов знал как сильного специалиста и хорошего моряка-организатора. Солоухин уже работал на наших испытательных полигонах. Его опыт пригодился республиканскому флоту - за два месяца создали полигон, испытали полтораста торпед, составили полтораста формуляров, эсминцы получили торпедное оружие. Оно пригодилось потом в решающем бою против фашистского тяжелого крейсера "Балеарес".

"Балеарес" вошел в строй в начале 1937 года. Эскадра не раз искала с ним встречи, он ускользал, охотясь за нашими "игреками". Участвуя в таком поиске, Кузнецов видел, как ждет этой встречи Фернандо Мира: "Одни зенитки стреляют, а главный калибр за полгода не выпустил ни одного снаряда!" Фернандо дождался своего первого боя, подтвердил свое умение управлять огнем.

Об этом писал вице-адмирал В. Л. Богденко, в Испании советник флагманского артиллериста эскадры. "Капитан дэ корвета" Богденко, Хулио Оливарес, стоя рядом с Фернандо, наблюдал в бинокль за падением снарядов крейсера "Либертад" и громко, как бы для себя, подсказывал по-испански: влево, вправо, перелет, недолет, накрытие! "Почти одновременное падение восьми снарядов около "Балеареса" устрашающе подействовало на личный состав мятежного крейсера. "Муй бьен", - восторженно кричали с мостика "Либертада". "Очень хорошо!" Но мы с Мира, прильнув к биноклям, ничего не слышали. Прошло несколько минут стрельбы на поражение, и вот мы оба видим попадания непосредственно в крейсер - один или два ярко-огненных разрыва в надстройках. Сомнений нет - крейсер мятежников поражен..."

"Балеарес" фашисты восстановили. Но спустя полгода эсминцы республиканцев потопили его в ночном бою торпедами, тремя из тех, что вернул в строй С. Д. Солоухин.

И снова до предела напряженный ритм жизни главного морского советника и атташе. Боевые походы на разных кораблях эскадры, на каждый выход полагалось испрашивать у своего начальства разрешение, полеты то в Мадрид, то в Барселону, фантастические гонки по дорогам, равнинным и горным, "с дикими заносами на поворотах, - как писал в "Испанском дневнике" Михаил Кольцов, с лихим шварканьем задними колесами над обрывами и пропастями", испанские шоферы иначе не могут ездить. После одной из таких гонок Кузнецов долго прихрамывал. Опять Валенсия, Аликанте, Картахена, опять встречи с множеством различных людей разного возраста, разных взглядов, разного общественного положения и ночные встречи "игреков", разгрузки, бомбежки, удручающие вопросы министра по телефону вопреки всякой секретности: "Дон Николас, когда прибудут важные грузы?.. Как быстро вы их разгрузите?" Никто не знает, в каком накале проводит этот человек сутки за сутками, когда он спит, когда ест, всегда собран, ровен, никто и не почувствует, какие бури бушуют за его выдержкой и насмешливостью, совсем как, бывало, на Черном море, на его корабле. Только масштаб несравним, масштаб, иной, и сам он стал за эти месяцы иным.

"Сам альмиранте сказал!" - для испанских друзей этого достаточно, чтобы решить любой спор. Герой Советского Союза Сергей Прокопьевич Лисин, балтийский подводник, запомнил, с каким уважением произносили в Испании это "ваш альмиранте!". Лейтенант Лисин, дон Серхио Леон, прекрасно знал, что Кузнецов еще в звании капитана 1 ранга. Н. А. Питерский, известный штабист нашего флота, рассказывал своему другу детства адмиралу Ю. А. Пантелееву, как выручало одно лишь упоминание имени дона Николаса, если кто-то из командиров испанского флота упрямо отвергал его рекомендации: "Не надо, не надо говорить с альмиранте, я подумаю, все будет сделано".

Примчался однажды в Картахену И. Г. Старинов, наш волонтер, наставник команды испанских подрывников - асов уникальных взрывных операций в тылу врага. Только с помощью дона Николаса есть шанс получить у флота несколько глубинных бомб. Бомбы нужны для защиты "игреков" от фашистских субмарин? Но из бомб можно выплавить тонны взрывчатки, надо взрывать эшелоны с танками, мосты. А вдруг бой быков и все асы бросятся на корриду?.. И мины будут, и коррида - испанца оскорбляет проповедь об осторожности, их бесстрашие не знает границ. Этих асов оскорбило, когда их наставник сделал предохранители к электродетонаторам: надо же успеть отбежать от мины и тогда выключить предохранитель. Как, разве может испанец-подрывник бояться? Это оскорбление! Пришлось переделать взрыватель так, чтобы его невозможно было вставить без предохранителя... Дон Николас все выслушал, спросил, не могут ли асы Старикова ударить и по юнкерсам на аэродромах: очень мешают нам юнкерсы доставлять в Картахену вооружение, включая эти глубинные бомбы. Конечно, конечно, будет удар и по юнкерсам, была бы взрывчатка.

Приехал генерал Дуглас - Я. В. Смушкевич, главный советник испанских летчиков и сам прекрасный летчик: нельзя ли ускорить доставку самолетов? Как будто от Кузнецова зависит, как скоро придут самолеты. Конечно, он обещал ускорить, он уже знал, что большой транспорт, груженный бомбардировщиками, следует в Картахену, и принял меры для его охраны. Но генералу Дугласу счел нужным сказать, что это трудно, моряки рискуют. Все соответствовало истине морякам тоже необходимо какое-то число самолетов для прикрытия кораблей и базы...

"Самого альмиранте" знал и противник, впрочем, такая популярность не устраивала Кузнецова. Генерал Кейпо де Льяно давно грозил смести с лица земли Картахену за то, что вопреки жестоким ночным бомбежкам, наперекор тройственной германо-итало-франкистской морской блокаде эта тесная, малоудобная база республиканского флота регулярно принимала "игреки" с грузами из Советского Союза; и "курносые", собранные на соседнем аэродроме, сразу летели в бой за Мадрид или Гвадалахару, а танки с запущенными еще на борту судна моторами прямо с причала мчались на фронты. Особенно возросла ярость против Картахены и ее многострадальных жителей после инцидента с ночной бомбежкой линкора "Дойчланд" в базе мятежников у острова Ивйса. В ночь на 31 мая Кузнецов ждал подхода к берегам Алжира транспорта "Магальянес" с особо важными грузами из Севастополя. Надо вывести к африканскому берегу корабли охранения, это самое сложное - за выходом следят и с берега, и с моря. Разработали обманную операцию: эскадра пойдет к Ивйса, чтобы там обстрелять с моря порт при одновременной ночной бомбежке с воздуха, назначенные в охранение к "Магальянесу" корабли незаметно уйдут от эскадры для выполнения главной задачи. В сумерках эскадра показалась у острова, всполошила франкистов. Но в порту стоял германский линкор "Дойчланд". Обстрел пришлось отменить. Эскадра, когда стемнело, легла на обратный курс, корабли охранения отделились, пошли к мысу Бон и взяли в конвой ожидаемый "игрек". Но командующий не смог предупредить летчиков, что намеченный налет на остров Ивйса отменен. Когда настало "время Ч", так принято называть обусловленный планом момент совместных действий, в ночном небе над островом загудели бомбардировщики, германский линкор открыл по ним огонь из зениток, и летчики, не опознав национальную принадлежность корабля, действующего из базы мятежников, сбросили на него бомбы, и весьма удачно. На весь мир фашисты и их покровители подняли радиовой: республиканские самолеты разбомбили "Дойчланд". С "Дойчланда" в британский город-крепость Гибралтар открытым текстом понеслись заказы на "срочные ремонтные работы в доке" и на "80 гробов для отправки на родину останков жертв красных". В этот радиохор включился и генерал, о котором в ноябре 1936 года из осажденного Мадрида писал Михаил Кольцов: "В эфире несутся солдафонские остроты и грозные матюги генерала Кейпо де Льяно, пьяницы-наркомана, садиста и похабника". Достойный сподвижник Франке осыпал проклятиями альмиранте Кузнецова как главного вдохновителя операции, главного виновника провала тройственной блокады республиканского побережья Испании. В то же время при гробовом молчании рыцарей невмешательства "нейтральные германские корабли" расправлялись с приморским городом Альмерия, где, как и в печально известной Гернике, не было ни солдат, ни орудий, ни кораблей, ни самолетов - одни лишь беззащитные жители Андалузии. Перед этим ночью республиканская эскадра, встретив в море затемненные корабли, изготовилась к бою. Самый большой из кораблей поспешно включил прожектор, освещая свой "нейтральный флаг третьего рейха", - это шел на обстрел Альмерии линкор "Шеер". Да-да, "Шеер", он приходил в Балтику вместе с "Тирпицем" осенью 1941 года в надежде принять капитуляцию Краснознаменного Балтийского флота; он проник через высокие широты Арктики в Карское море; ему не сдался и вступил с ним в бой ледокольный пароход "Сибиряков"; его прогнали из порта Диксон морские артиллеристы и сторожевой корабль "Дежнев", сорвав известную вражескую операцию под громким кодовым названием "Вундерланд" - "Страна чудес".

Все это, наверно, всплывало в памяти адмирала Кузнецова в сороковые годы не раз. Но в ту осень 1937 года ему пришлось невольно вспомнить о своей популярности у Кейпо де Льяно и его берлинских покровителей: когда его вызвали из Испании в Москву "для информации", как было сказано в телеграмме, он три дня проторчал в Париже, ожидая, пока агент конторы Кука раздобудет ему билет на родину - прямой, без пересадки в Берлине...

Он уезжал, уверенный, как и при внезапном расставании с кораблем, что вернется, обязательно вернется. Он знал: время от времени отзывают летчиков, танкистов, такая им выпала работа, такие бои, что трудно выдержать без отдыха. Но советники - можно ли терять их опыт? - тратили месяцы, чтобы войти в здешнюю практическую жизнь, достичь обоюдного доверия, понимания, научиться так убедительно советовать, чтобы твой совет был выполнен, как и положено на фронте, чтобы тебя узнали в деле, поняли, что ты уважаешь народ, которому взялся помочь в его справедливой борьбе, никому не навязываешь свой распорядок жизни, хочешь передать опыт своей страны, нелегкий ее опыт, а главное, что ты сам не трусливого десятка и готов не только подсказывать, но и разделить с этим народом весь риск войны.

В Москве он дал исчерпывающую информацию, ради которой его вызывали, высказал оценки, которые в нем созрели, получил в Кремле ордена Ленина и Красного Знамени, которыми за этот год его наградили. Ворошилов спросил: "Вы хотите туда вернуться?" Кузнецов растерялся, недоумевая: иного он для себя и не мыслил. Ворошилов не дал ответить: "Нам теперь здесь нужны люди". Кузнецов лишь позже понял смысл сказанного - намек на предстоящие перемены в руководстве флотами. Ему предложили отдохнуть месяц в Сочи. Не привык отдыхать, но поехал. В санатории имени Фабрициуса, попав в среду друзей по Испании, так расслабился, что не сразу заметил мрачное настроение многих отдыхающих, крупных военных. "За время нашей работы в Испании, - писал десятилетия спустя Николай Герасимович, - произошли большие перемены, тревожившие людей. Мы, "испанцы", еще не особенно задумывались над происходящим. Разумеется, нас поражало, что тот или иной товарищ оказывался "врагом народа", но в обоснованности арестов тогда еще не сомневались. Мы долго отсутствовали, а теперь, вернувшись, ходили в "героях".

Прошла всего неделя отдыха - звонок, вызов в Москву, опять "немедленно". "Вы назначены на ТОФ". Его мысли были настолько заняты Испанией, что он, моряк, спросил Смушкевича, с которым вместе отдыхал: "Ты не знаешь, Дуглас, что такое ТОФ?" - "Дорогой Николас, это будет твой любимый флот. Там самураи - наиболее вероятный сейчас противник!"

В Испании оба узнали главного врага - германский фашизм, насмотрелись на тех, кому мятежники ближе, чем республика, на тех, кто лишил республику законного права на самозащиту. У Страны Советов, с момента революции окруженной изначально враждебными ей. режимами, много "наиболее вероятных противников", ее защитникам всегда приходилось - скажем так - держать в памяти силуэты всех чужих самолетов и кораблей. Кузнецова назначили в край, где самураи давно вели против нас изнурительную необъявленную войну. Крейсер "Ниссон" торчал на рейде бухты Золотой Рог, даже когда интервентов вытолкнули из Владивостока. Еще в 1925 году японцы занимали весь Сахалин. Чтобы выбросить их с его северной части, два небольших военных корабля, переданные вскоре в погранохрану, "Красный вымпел" и "Боровский", высаживали на Сахалин десант. "Красный вымпел", этот корабль революции на Дальнем Востоке, ходил вдоль побережья Охотского моря, где еще властвовали урядники, остатки банд Колчака и японские купцы, хотя прошло после Октября более семи лет, и устанавливал там Советскую власть. И в тридцатые годы на нашем материке цепко держались японские концессии: выкупая их на ежегодных торгах, приходилось платить золотом. Тропа самураев к нашим границам никогда не зарастала. Кузнецов вернулся с фронта и ехал на фронт, осмысливая уроки прожитого года.

Потом, когда он вправе был открыто сказать об этих уроках, он писал: "Во время этой войны мы, советские моряки, приобрели немалый опыт, ясно представили себе роль авиации в любых операциях флота, необходимость воздушного прикрытия его сил в базах, убедились, как важно, чтобы авиация, призванная действовать с флотом, организационно входила в его состав, была с ним под единым командованием и повседневно обучалась действовать на .море. Наконец, мы воочию увидели, насколько быстротечны события в современной войне, особенно в ее начале, как внезапным ударом можно повлиять на весь ход войны. Это заставило серьезно думать о постоянной боевой готовности нашего советского флота".

5. "Как справлюсь?"

"Как справлюсь?" - это сопутствовало Кузнецову на каждой ступени его "послеиспанского периода". Старание справиться, уверенность в своих силах и в крепости духа, как и убежденность в своей правоте, не равнозначны самоуверенности. Николай Герасимович однажды записал: "Добросовестность или компетентность - что же главное? Добросовестность. А компетентность? Компетентных много, но иногда такой человек не хочет решать. Добросовестный почти всегда компетентен (а если чего и не знал, должен узнать и узнает)".

С. Д. Солоухин, как помним, глубоко уважающий Николая Герасимовича человек, но трезво критичный к нему, отмечал одну и ту же особенность его характера, которую наблюдал на разных этапах его и своей службы. Как флагманский специалист бригады крейсеров, он поверял Кузнецова, старпома "Красного Кавказа" и командира "Червоной Украины" в тридцатые годы, а потом, в начале пятидесятых, когда Кузнецов вторично командовал Тихоокеанским флотом, а Солоухин служил в Москве, поверял как инспектирующий флот от министерства. Поверял своего бывшего наркома и главкома времен войны без всяких скидок или придирок. Инспектор всегда найдет уйму недостатков и поводы для замечаний. В разные годы и в разных обстоятельствах одно и то же: Кузнецов требовал обоснования каждого пункта, спорил и, когда убеждался в правильности, все подписывал и принимал к исполнению. И от других, и от себя требовал доказательной критики. И не мстил, оказываясь в положении начальника, никогда. Даже странна, вроде бы, такая оговорка, когда ведешь речь о порядочном человеке. Порядочному человеку чужда месть и за причиненные неприятности, и за содеянное добро. Есть, существует в природе и месть за добро, может быть неосознанная, но она появляется у людей, которые тяготятся даже памятью о причиненном им добре, они считают, будто добро обязывает их к изъявлению благодарности, хотя люди справедливые и честные такой платы не желают.

Порядочность проявляется и в честной самооценке, когда берешься за жизненно важное для страны дело. Кузнецов, как известно, не стремился к должностям, хотя и подтвердил свое "пристрастие и умение командовать". Командовать кораблем, а не флотом? Да. Но он человек военный. Если есть в столь острое время необходимость в опыте людей, знающих, как в действительности рвутся бомбы и снаряды, если он способен собрать воедино все, чему его учили годами, что видел, осмыслил, накопил в памяти, если он может напрячь всю свою волю, он обязан справиться.

Было от чего взволноваться, когда Кузнецов увидел дикий, малонаселенный край, несравнимый с Балтикой, Черноморьем или Пиренейским полуостровом. Океан неожиданностей, огорчений и забот. На материке у протяженных границ сосредоточена сильная Особая Краснознаменная Дальневосточная армия, испытанная боями ОКДВА, как ее называл у нас и стар и млад. Она противостояла оккупационной Квантунской армии Японии, систематически наращиваемой и угрожающей Приморью. А с моря? Чем защищать побережье с моря от японского флота, контролирующего все выходы в океан и даже сообщение между Японским и Охотским морями, подходы к Камчатке?

Вот справка 1941 года: флот Японии - 10 авианосцев, 10 линкоров, 35 крейсеров. III эсминцев, 64 подводные лодки, множество малых кораблей и судов, в морской авиации - 1500 самолетов; наш ТОФ - 2 лидера, 12 эсминцев, 6 сторожевых кораблей, 30 тральщиков, 46 катерных тральщиков, 92 сторожевых катера, 150 торпедных катеров, 91 подводная лодка и до 500 самолетов.

В 1938 году соотношение было хуже. Лидеры и эсминцы только строились. В конце 1936 года из Балтики через Арктику за ледорезом "Литке" и ледоколом "Красин" в составе экспедиции особого назначения О. Ю. Шмидта прошли в Тихий океан два старых "новика". Они едва не погибли уже за кромкой последних льдов на чистой воде в сильном шторме, спасение было только в форсированном ходе, а топливо кончалось; и вот механики надумали небывалое - к еще действующим форсункам вдували через вентиляторы муку из НЗ, пар поднялся до красной черты, и этого необыкновенного топлива хватило, чтобы дойти в залив Лаврентия до места встречи с танкером. В защитной обшивке из дерева и железа, неуклюжие, ободранные, эсминцы появились наконец в бухте Золотой Рог. Их встретили гудками с моря, оркестрами с берега.

Кузнецов повидал новейшие корабли и у нас, и в Испании, понимал, что эти "новики", в первую мировую войну гордость России, безнадежно устарели. Но на Тихом они были единственными настоящими надводными кораблями. Он сам пережил в двадцатые годы восстановление флота на Черном море. Там хоть достраивали крейсеры. Здесь - ни одного крейсера. Здесь шесть лет назад все начали буквально на пустом месте. Единственный военный корабль, не считая слабенькой морской пограничной охраны, все тот же "Красный вымпел", превратили в штабное судно - это бывшая двухмоторная парусно-винтовая яхта "Адмирал Завойко", на ее бархатном знамени было вышито золотом: "Поднимайте паруса на великое плавание по океану Мировой Революции!" Старые пароходы, промысловые суда, портовые буксиры с названиями, которые встретишь разве что на Тихом океане, - "Ара", "Гагара", "Баклан", "Пластун", "Патрокл", "Геркулес", "Диомид", "Босфор", "Славянка" - переоборудовали, вооружили, нарекли минными заградителями и тральщиками, составили из них бригаду надводных кораблей. Она так и осталась родоначальным ядром флота. Экипажи для нее прислали с Балтики и Черного моря. С Запада эшелонами везли торпедные катера, береговые батареи, тяжелые бомбардировщики, разрезанные на секции "щуки" и "малютки" со снятыми рубками, рулями, винтами. Все спешно, все с доступной скрытностью спрятано среди платформ и вагонов с сеном, комбайнами и прочими грузами первых пятилеток; команды, тоже с Черного моря и Балтики, на остановках и в штатском не показывались. И все же в Благовещенске к транспортерам с "малютками" пришел японский консул, требуя, чтобы ему разрешили нанести морякам визит вежливости. Так по железной дороге формировали ТОФ. Иного выхода не было. Флот нуждался в своем судостроении, ждал кораблей, построенных на Тихом океане.

А пока Кузнецову предстояло командовать тем, что есть, и готовить берег, базы, людей для того, что будет.

"Вы поймите: мне не пришлось командовать эскадрой или быть начальником штаба эскадры, фактически я прямо с крейсера стал командующим флотом. Терпеть не могу начальников, которые поучают, как делать то, чего сами не умеют делать. Но я беру на себя смелость поучения как человек наблюдательный, видевший, как работали другие".

Звучит, словно сказано в 1938 году? Нет, это говорилось семнадцать лет спустя Борису Федоровичу Петрову, в тридцать восьмом еще лейтенанту; за семнадцать лет Петров прошел через войну, плавал старпомом, командиром крейсера, командовал отрядом кораблей в заграничном походе, был начальником штаба эскадры, ступень за ступенью блестяще служил на морях и пришел в конце 1955 года к Адмиралу Флота Советского Союза назначенный командовать эскадрой на Тихий океан. Главком пригласил его для напутственной беседы. Он объяснял, как на разных этапах командовать эскадрой; каковы нормы отношений с различными начальниками на флоте; какие существуют проблемы взаимодействия с родами флота и войск: "...надо поддерживать с ними уже сейчас ясные отношения"; как важно определять степень риска, чтобы риск не перерос в необоснованную авантюру, "Не рискуя, ничего хорошего не сделаешь" - это его, Николая Герасимовича, слова. Не лозунгами - конкретно он говорил: необходимо знать командиров крейсеров, бригад, дивизий, чтобы всегда четко представлять, кто что может и кто не может выполнить, кому что можно поручить, кому нельзя. Петров, ныне вице-адмирал, один из первых наших флагманов на Средиземном море, сказал мне: "Сорок минут длился этот поистине отеческий разговор, очень много мне дал, особенно тон и откровенность".

Так наставлял он потом других. А кто его наставлял? У кого он спрашивал, как командовать флотом? У своей памяти. У накопленных и продуманных наблюдений.

Ему повезло, он учился у людей революции, особого закала и неоднородного поколения. Еще плавая вахтенным начальником на "Червоной Украине", он вступил в конфликт с молоденьким штурманом. Смотрел на него с восторгом. Остроумен, весел, добр, образован, яхтсмен, лыжник, и ко всем этим достоинствам недавний петроградский гимназист заслужил орден Красного Знамени за ледовую разведку мятежного форта под Кронштадтом. И вот на тебе: штурманок заносчив, у него диплом, у "вахначей", как он выражался, особенно у выдвиженцев из унтер-офицеров старого флота, службу знающих, провал в навигации и лоции. Так подучи их. Нет, он их просто не замечал. Те молча сносили, когда штурман, уставу вопреки, сам отдавал команду рулевым о перемене курса корабля. Кузнецов, когда такое случилось и с ним, не стерпел, дождался, когда рулевой выполнит команду, отозвал штурманка на крыло мостика и тихо, но внятно, не заботясь о деликатности, сказал: "Послушай, ты... На вахте стою я и отвечаю за движение корабля по уставу. Команды рулевому об изменении курса должен подавать я. Тебе ясно?.." - "Ладно, учтем", - ответил штурманок и то ли пожаловался, то ли просто доложил Несвицкому. Командир разобрался, что к чему. Буркнул: "Кузнецов прав, учтите". Учли оба, стали лучшими друзьями... Панцержанский, стоя ночью на мостике рядом, не лез с советами, не подсказывал маневр, дал возможность молодому командиру самостоятельно достичь удачи; тем дороже звучало его поощрение: "Браво, кэптен!" А флагман Орлов, знающий моряк, с заслугами, вмешивался во все, словно не понимал, что подавляет самостоятельность командиров... Требовательный, вспыльчивый, но удивительно чувствительный к людям Кожанов вот кто учил уважению к подчиненным. Кожанов не терпел вранья и хвастовства. Но как убедительно и не унижая человека сумел он однажды доказать легкомыслие расчетов "командира десантной высадки", считавшего себя победителем. Графически, мелком на классной доске в штабе Кожанов изобразил весь ход десанта и показал, что десантник не преуспел, а побежден, если противника считать сильным, а не дурачком, играющим в поддавки.

Учишься не только у старших - это помнил Кузнецов. С чего все началось в его службе на крейсерах, его первые успехи? На "Красном Кавказе" - с поддержки инициативы Прохватилова: "борьба за живучесть корабля для продолжения боя"; вовлек в это всех офицеров крейсера, вот и возникло то "чудо", о котором вспоминал флаг-штурман А. Н. Петров, назовем его Петровым-первым, как в старину, чтобы не путать с Б. Ф. Петровым, которого Кузнецов наставлял, как командовать эскадрой. На "Червоной Украине" - с "дебюта артиллериста Свердлова": поддержал, не отменил в ненастье "первый залп" - тоже звено боевой готовности. Как человек наблюдательный, он приучил себя пытливо во все вглядываться, так он развивал свой дар организатора.

И сюда, на Дальний Восток, Кузнецов приехал все же не прямо с крейсера. Быть в чужой стране в бою советником не умеющего командовать командующего тоже искусство, наука морская и психологическая. Учишься и на том, чего не должно быть, в ином свете видишь все, к чему дома привык, не упиваешься, сравнивая, а прозреваешь, как не надо работать и чего следует добиваться. "Стреляют люди, а не пушки" - это пришло там, на "Либертаде", когда он увидел горячего испанца, жаждущего бить врага, но не наученного управлять огнем современного корабля. Войне учат до войны. Загодя надо готовить людей к тому, что их ждет. Растить и беречь каждого - это тогда стало для него главным.

На Саперной сопке Владивостока, над Амурским заливом, стоят теперь корпуса ТОВВМУ - Тихоокеанского высшего военно-морского училища имени С. О. Макарова. Не так много в этих зданиях этажей. Но если смотреть снизу, с моря, этажи, восходя по склону сопки к вершине главного корпуса, сливаются в общий контур многопалубного судна, увенчанного ходовым мостиком. Этот навязчивый образ, возможно, навеян сознанием: океанское училище у ворот в океан. Отсюда не первое десятилетие курсанты уходят в учебные плавания за экватор и южные тропики, пересекая океаны, огибая материки.

В 1978 году я прочел здесь строки исторической хроники: 8 ноября 1937 года учреждено третье военно-морское училище (первое и второе - имени Фрунзе и Дзержинского - в Ленинграде); январь 1938 года - прибыл из Ленинграда на станцию Вторая Речка эшелон первокурсников училища имени Фрунзе продолжать учебу на Дальнем Востоке; на первый курс зачислены также по желанию лучшие старшины и краснофлотцы ТОФ, имеющие среднее образование; начата своими силами перестройка под учебные, административные и жилые помещения старых казарм, заброшенных с царских времен; курсанты стали одновременно землекопами, каменщиками, плотниками, малярами; в конце января с курсантами встретился командующий флотом Н. Г. Кузнецов.

Мне рассказал об этой встрече О. М. Мачинский, контр-адмирал, мой давний знакомый, когда однажды в семидесятые годы он приехал в Архангельск на традиционный сбор участников северных конвоев. Охраняя в последнюю полярную ночь войны в Баренцевом море караван транспортов, эсминец "Деятельный", на котором Мачинский служил старпомом, погиб от торпеды; и семерых с "Деятельного", в их числе и старпома, нашли на траверзе мыса Святой Нос окоченелыми, вытащили, вернули к жизни. В хронике училища он отмечен как золотой медалист № 1 первого выпуска. Окончив школу в Ашхабаде, решил стать моряком, в горкоме комсомола были путевки в училище имени Фрунзе в Ленинград. "Почему вдруг?" - "Заманила книжечка "Путь к капитанскому мостику", была, помнится, такая серия, рекламная, много солнца и воды". Путь неожиданно оказался извилистым. Четыре месяца проучились в Ленинграде, сдружились, внезапно приказ: первый курс будет учиться не над Невой, а над Амурским заливом. Не весь курс, с отбором. Часть оставили в Ленинграде, к ним при переходе на второй курс присоединили студентов из ленинградских вузов, была до войны такая практика расширения училищ для будущего большого флота. Ну а новоиспеченные тихоокеанцы, ошарашенные, взволнованные, поехали в края, о которых имели смутное представление по школьным учебникам географии. В пути все нравилось. Щелкали, вопреки запрету, "фэдами", запирались на ночь в нужниках вагонов, печатали потрясающие пейзажи, отправляли карточки знакомым девчонкам и родным почти с каждой станции, помечая на конвертах: "Ст. Ерофей Павлович", "Ст. Тыгда", "Благовещенск", "Океанская", "Широта Сухуми", "Субтропики" - знай наших! И вдруг - слякоть, грязь, известка, битый кирпич, не до "фэда" и не до писем. Попробуй: и учиться, и работать, и сохранить флотский блеск... А тут - аврал: едет новый командующий, встретить как положено. Расчистили среди казарм условный плац, построились. Комфлот парад отставил, всех собрал в кучу, спрашивает, как сочетается работа с учением, в чем трудности, вроде бы "опрос претензий". Претензий, как известно, в таких случаях не бывает. Замялись, топчутся, поглядывают на постылую сопку - как ни прибирай, отовсюду лезет наружу хлам. Комфлот понял, вспомнил: когда восстанавливали "Аврору", готовя к учебному плаванию, в печенках была эта грязь, ходили рыжие от ржавчины. Сказал: "Брюнеты ходили рыжими"... Мальчишки ожили, охотно приняли вольный тон: "Так и пошли за границу рыжими?" - "Красными!" - комфлот рассмеялся. "Так то ж "Аврора", дальний поход!" - "Правильно. Все с "Авроры" и началось. Не про нас ли поется: "Мы не сынки у мамененьки в помещичьем дому, выросли мы в пламени, в пороховом дыму"?.." Задело за живое. И пошло: не капризы все это, не белоручки собрались тут. Но день за днем бегаешь из корпуса в корпус, из класса в столовую, из столовой на работу, оттуда в спальню, все через грязь, не успеваешь ее соскребать, а порядок флотский нужен. Нельзя ли построить переходы из здания в здание, они и потом пригодятся. Своими, конечно, руками, только бы разрешили...

Комфлот терпеливо выслушал, сказал: "В принципе вы во всем правы. Когда-нибудь мы с вами превратим эти казармы в дворец. И прямо от него спустим мраморную лестницу к Амурскому заливу. Чтобы будущие курсанты шли по ней на гранитную набережную - гулять с девушками. Как вы считаете, это правильно?" "Правильно, правильно, товарищ командующий!" - обрадовались мальчишки; только местные, флотские, парни с кораблей помалкивали. Комфлот подождал, пока все уймутся, глаза свои северные сузил и сказал в полной тишине: "Но я должен с вами посоветоваться, Как с будущими командирами. Сейчас для нашего театра возможных военных действий, - он выделил последние два слова и, конечно, отметил, как все встрепенулись, - авиация, как и подводные лодки, - главнейшая сила. Только вчера к нам прибыла авиационная бригада. Она размещена в поле, в палатках. Сегодня слякоть, завтра грянет мороз - вы еще не знаете здешнего климата и условий жизни. Узнаете. Надо дать летчикам хоть минимум укрытий. Где-то поставить котел для кухни. Укрыть самолеты. Разрешите, товарищи курсанты, сначала выполнить этот минимум для авиации, а уж потом заняться мраморной лестницей к Амурскому заливу. Согласны?" - "Правильно, товарищ командующий!"...

Жестковато? Но лучше сразу сказать все как есть, чем приукрашивать, обольщать, сглаживать сложности жизни. Поддержали теперь все, даже парни с кораблей. Глаз комфлота давно их приметил - крепкие, постарше остальных, призваны, наверно, из разных городов, на корабли подбирают заводских, кто пограмотнее, они послужили, испытали на себе, что есть Дальний Восток и какова тут цена рабочих рук. Могли после срочной службы уехать, никто их не задерживал. Остались. Сознательно пошли в училище, а оно свяжет их прежде всего с Тихим океаном. Знают: здесь они нужны. Надо.

Слаб флот для огромного пространства, работу выполняет огромную. Кораблики, которые на Черном море в свежую погоду не выпустят за боновые ворота гавани, на Тихом океане проходят за год по 18 тысяч миль - надо. Изо дня в день все эти "Ара", "Гагара", "Баклан", "Пластун" и прочие тральцы таскают из бухты в бухту баржи с грузами, всегда срочными: то цемент, то боезапас, то муку в воинскую часть; там ждут, там неделю ограничивают выпечку хлеба, а по суше дорог нет ни к батареям, ни к площадкам будущих аэродромов, ни к ближним, ни к дальним постам, только морем. Матросы сами разгружают баржу, устают, но рискованно стоять у берега, где нет мостков и для шлюпки, задует ветерок, выбросит на скалы, ребра не соберешь - ни свои, ни корабля, надо спешить. Тральщик "Пластун" торопится к Камчатке. В Охотском море десятибалльный шторм, мороз тридцать градусов, морская вода замерзает на ветру. Привязываясь, матросы скалывают лед, только бы сохранить остойчивость, надо дойти. Выскочили к цели с поломанными реями, обледенелые. Никто не скажет - подвиг, это быт флота, необходимость. Лучшая награда уважение.

Такова здесь жизнь, служба. Тихоокеанцу не требовалось объяснять, что война тут может случиться в непредвиденный день и час. На Черном море сочли достижением, что крейсер закончил в марте зимний ремонт и вышел в плавание. На Тихом океане напряженная обстановка не позволяла ставить весь флот на зиму в ремонт, здесь и надводные и подводные корабли плавали всегда. Выход подводной лодки за ледоколом из залива Петра Великого стал обычным делом, часть лодок переходила на дежурство в незамерзающие бухты, и не случайно подледное плавание тихоокеанцы начали раньше других как опыт выхода подо льдом в Японское море. Конечно, все много и долго плавающие корабли надводного "родоначального ядра", по существу, обслуживающим флот. Он и жизнь на побережье поддерживает, помогает развертыванию авиации, береговой обороны, таскает комендорские щиты на стрельбах и даже при учебном бомбометании авиации "по морской цели" служит мишенью торпедистам подводных лодок да еще сам вылавливает торпеды (не было тогда специальных торпедоловов) - отличная школа для мореходов. Тихий океан дал будущему флоту сильных командиров, флагманов в Отечественной войне и в послевоенных океанских плаваниях. Но ясно же, тральщикам и минным заградителям не заменить эскадру. В случае нападения японцев на Приморье такие надводные силы флота не могут быть приняты в расчет. Авиация, подводные лодки, береговая оборона - вот на что может рассчитывать ОКДВА, отражая удар с моря. Так прямо, без оговорок, сказал молодому комфлоту маршал Блюхер.

И для моего поколения маршал Блюхер был живым воплощением полководца гражданской войны. Каждый мальчишка знал: первый орден Красного Знамени получил Блюхер; Блюхер - это и штурм Перекопа, и огненный поход против Колчака, поход матросов Кронштадтского полка, "штурмовые ночи Спасска", Волочаевка - все, о чем слагали песни; победа в конфликте на КВЖД в 1929 году - тоже Блюхер. Все, что заполняло и нашу юность перед борьбой с фашизмом в Испании, было связано с именем этого маршала. Для Кузнецова он с первого знакомства стал безусловным авторитетом: Блюхер - и оперативный начальник, и главнокомандующий на Дальнем Востоке, хотя флот только что выделили в самостоятельный наркомат, от чего, впрочем, как писал он потом, флоту стало только хуже.

Еще с осени, с первого знакомства, Блюхер к нему приглядывался, выяснял полушутя, охотно ли Кузнецов после плавания на юге пошел служить на Восток, да еще Дальний, проверял при случае, способен ли он по звуку определить калибр стреляющей в горах армейской батареи, и, как ученика, утешал ("даже армейцы ошибаются"), но все же надо разбираться в этом применительно к местности, вроде бы экзаменовал будущего комфлота; а теперь, пригласив его в Хабаровск на беседу, выслушивал, выяснял его взгляды на возможные военные действия, на роль в них флота, его оценку сил противника: не склонен ли по молодости приуменьшать эти силы, понимает ли, в чем наш флот слаб и каковы реальные возможности моряков при отражении десанта? Словом, Блюхер испытывал человека, так быстро идущего вверх. Это смущало, но не обижало, скорее подстегивало; сужу по всему, что написал о своих встречах с Блюхером Николай Герасимович, а он запомнил каждую встречу до мельчайших подробностей, только сожалел, что их оказалось слишком мало. Сужу не просто по уважительному тону его воспоминаний, а по решающему выводу о принципиально главных для флота взглядах Блюхера. Кузнецов писал: "Опыт Великой Отечественной войны показал, насколько был прав талантливый полководец. В войне нет ничего более необходимого и более сложного, чем взаимодействие родов оружия и видов Вооруженных Сил. Чтобы правильно распределять между ними задачи, согласовывать планы совместных действий, надо еще в мирную пору много поработать. Во время учений некоторые оперативные ошибки еще можно исправить. Иное дело в боевых условиях: здесь каждый промах в организации взаимодействия грозит тяжелыми последствиями".

Это писал человек, пережив вместе с флотом и его героику, и страдания: мужество непобежденного Гангута; мучительную борьбу Моонзундских островов и осажденного с трех сторон Таллина, трагедию таллинского перехода, лишенного прикрытия с воздуха; блокаду вторично в течение полувека зажатого в Кронштадте и Ленинграде флота Балтики; героическую оборону так и не взятой, а оставленной противнику Одессы, организованно эвакуированной; долгую и кровавую борьбу за Севастополь, за Новороссийск, за Кавказ, за Волгу как рубеж и коммуникацию Сталинграда и как артерию, снабжающую все фронты горючим; за Север и его полуострова, где силы флота сумели сохранить в прежних границах правый фланг фронта, защитить Мурманск и Кольский залив и поддерживать огромной протяженности пути заполярных конвоев, внешних и внутренних. Это писал нарком и главком флота времен войны, во все годы на том стоявший: флот должен действовать по единому оперативно-стратегическому замыслу с армией. Все крупные военачальники, армейские и флотские, у которых учился Кузнецов, настаивали на том же единстве при сохранении флотом, как писал еще в 1928 году Р. А. Муклевич, его специфики и самостоятельности. За годы службы Кузнецов запомнил и такие уникальные случаи, когда один предложил переодеть моряков в общеармейскую форму, другой так истолковал оперативное подчинение, что скомандовал ввести на флоте общеармейский распорядок дня (Кузнецову же пришлось отбиваться от этой команды), третий посягнул на привилегии матросов и старшин корабельной службы, не поняв разницы жизни и работы на море и на суше, пока его самого не пригласили в знойный день похода осмотреть крейсер и спуститься вниз, в "его преисподнюю", в пекло "БЧ-У".

Блюхера не надо было так просвещать, он прекрасно знал флот - и наш, и японский, бывал на кораблях, на береговых батареях, понимал моряков и после совместных учений укорял: слишком близко подпускаете противника к берегу, не используете предел дальности огня. Он разделял опасения молодого комфлота: Владивосток уязвим с флангов, из районов Посьета и Сучанской долины, где легче высадить десант. "Фланги, фланги!" - твердил маршал, определяя главную и посильную для флота задачу - оборона побережья, готовность к защите Владивостока. И все же он сказал Кузнецову, что нельзя и впредь пассивно ждать противника, настало время для более активных действий, "у флота теперь для этого достаточно сил и средств". Кузнецов понял, о каких силах и средствах речь: авиация и подводные лодки. Это они способны на пределе своих возможностей обнаружить приближение противника и предотвратить внезапность нападения. Но нужны передовые аэродромы и пункты базирования ближе к океану.

В то лето, как никогда прежде, флот широко развернул свои подводные силы на ближних и дальних подходах к Приморью. Начались бои у озера Хасан прямая угроза Владивостоку. Подводные лодки, малые и средние, заняли позиции в бухтах у выхода из залива Петра Великого и южнее, в районах знойных, где температура в отсеках, лишенных тогда охлаждения, подскакивала до шестидесяти градусов, как помнит один из тихоокеанцев, "пили кипяток, не остужая". Значительно севернее, туда, где не было ни баз, ни оборудования на нашем побережье, но зато ближе к выходу в океан, командующий отправил новые подводные заградители типа "Л", вооруженные минами, торпедами, артиллерией; мощные энергетические установки подводного и надводного хода позволяли этим кораблям долго быть в автономном плавании. С ними отправилась и плавбаза "Саратов" - кормилица, родной дом, место отдыха, общения экипажей и постоянная мишень при тренировках подводников в торпедной стрельбе. Командующий сам проверял готовность этих кораблей и проводил их в трудное плавание.

Чтобы представить себе условия подобного плавания, расскажу об осеннем походе подводной лодки "Л-7", присоединенной к дивизиону заградителей в океанском районе в октябре 1938 года. Японское море и Татарский пролив проходили в шторм с лоцманами на борту. Командующий дал командиру "Л-7" Д. Г. Чернову задание: высадив на Северном Сахалине лоцманов, выйти в Охотское море и там в течение десяти суток каждые два часа передавать в эфир метеоусловия. Самым трудным было высадить лоцманов. Двое суток штормовали в Сахалинском заливе, зашли наконец в ближайший порт, стали на якорь, спустили шлюпку с гребцом и лоцманами, едва она двинулась - местные жители на берегу разбежались, они еще не видели ни одной подводной лодки и решили, что высаживаются японцы. Гребец вернулся с запиской-предупреждением лоцманского пункта: фарватер узок, опасен, разворачиваться нельзя, надо ждать вечера, когда прилив сам развернет корабль, тогда и выходить. Но выход по фарватеру - строго по трем створам, а створные знаки не освещаются. Пришлось послать шлюпку, чтобы повесить на створы фонари "летучая мышь". Так снова вышли в бурное море и успели к сроку в район, где должны были помогать полетам авиации. Выполнив приказание комфлота, "Л-7" направилась к конечной цели похода через Первый Курильский пролив. Но здесь ее поджидал японский эсминец. На палубе киносъемочные аппараты, пушки наведены на советский корабль, эсминец затеял опасные маневры, стараясь выжать "Л-7" на мель. "Л-7", сколько могла, уклонялась вправо, чтобы не столкнуться с эсминцем, и продвигалась вперед. В критическую минуту Чернов приказал поднять сигнал по международному своду: "Ворочаю влево", дал два гудка, но продолжал движение прежним курсом. За ту минуту, пока японцы размышляли о смысле сигнала и намерениях русских, "Л-7" проскочила в нескольких метрах от кормы эсминца и вскоре присоединилась к дивизиону у плавбазы "Саратов".

Бои у Хасана длились две недели. И тогда звучало предостережение: не поддаваться на провокации. Но одновременно и не давать спуску агрессору, не разрешать ему безнаказанно летать над нашими водами, базами, городами, остановить, дать почувствовать, что, прощупывая нашу готовность к бою, он получит отпор. Флоту выпало малыми силами поддерживать армию. Помимо дежурств подводных лодок действовали и надводные корабли, сопровождая в залив Посьет флотилию шхун, барж, мобилизованных рыболовецких судов с войсками и боеприпасами. Тральщик "Ара" сам перевез пятьсот красноармейцев предел его возможностей. "Гагару" превратили в плавучий госпиталь с операционной для срочной помощи раненым, "пластун" выручал нашу роту на острове в устье реки, впадающей в Японское море, остров штурмовали японцы. Кто знает, не удержи рота остров, японцы, возможно, вышли бы на дорогу к главной базе.

В разгар боев на Хасане флот получил предупреждение: возможен налет авиации на Владивосток. В достоверности этого Кузнецов не был уверен. Но "лучше сыграть три ложные тревоги, чем прозевать одну действительную", в чем он убедился, когда на Картахену бомбы падали до сигнала тревоги.

Что подразумевал Кузнецов, говоря: "Флоту необходима постоянная готовность"? Прежде всего умение воевать, достигаемое повседневной боевой подготовкой, учениями, тренировками. Но как при внезапном нападении быть в готовности немедленно отразить удар? В Корабельном уставе 1939 года записано: "Готовность № 1 (боевая тревога). Весь личный состав на своих местах по боевому расписанию. Средства корабля полностью изготовлены к немедленному действию". Это - в походе, на стоянке, на рейде. Но как держать весь флот, такой разнородный и сложный организм, в постоянной высшей готовности к бою? Флот - это не только плавающие корабли. Это и авиация, и береговая оборона, и служба связи и наблюдения, и множество других формирований, включая такое огромное, как тыл, в те годы Главвоенпорт, в нем ремонтные базы, доки, всевозможные цехи, даже мастерские для изготовления весел, устроенные поближе к буковым лесам, все склады - от продовольственных и вещевых до боепитания и горючего, все службы, необходимые для того, чтобы оружие было готово к бою. К слову, с начала 1938 года комфлот, на удивление работникам тыла, ввел непривычные, но обязательные тренировки: "Тыловое обеспечение боевых операций". Он знал, помнил: все начинается с берега, срочный выход в плавание невозможен, если какая-либо из служб на берегу не в состоянии быстро дать кораблю все необходимое для боя лишь потому, что кто-то из ее работников не окажется на месте. Элементарно, но знакомая всем общежитейская беда должна быть в условиях военной службы напрочь исключена. Между тем люди флота, как и все люди, не только работают, но и отдыхают, хотя и живут в более строгом режиме и ритме. Строже служба на корабле, но и там существуют дни, а точнее, часы увольнения личного состава. Непросто до окончания срока увольнительной вернуть на корабль людей при внезапной необходимости. Еще труднее заменить отсутствующего на боевом посту.

Но войны, как известно, в наш век заранее не объявляют. На ТОФе, на пограничном флоте далекого района, прежде других задумались над тем, что позже распространилось на все флоты, - над системой ступенчатой готовности. Штаб флота, начальником штаба стал В. Л. Богденко, он вернулся из Испании, и особенно начальник оперативного отдела М. С. Клевенский, в прошлом командир подводной лодки, а в будущем командир либавской базы, занялись этой сложной работой в таком темпе и напряжении, что Кузнецов, вспоминая, выделял неистощимую энергию операторов. Они не стеснялись среди ночи разбудить любого начальника, если возникала нужда в четком ответе или совете. Операторы штаба и соединений разобрали до деталей всю организационную систему, ее взаимосвязь и взаимозависимость, чтобы расписать, как по условному сигналу перейти от обычной готовности, постоянной, к высшей. В то лето в эту работу вовлекли всех командиров. Г. И. Щедрин рассказывал мне, что и на "Щ-110", и на других подводных лодках дни уходили на подсчет, расчет по часам, по минутам, кто и что должен по тревоге делать на боевом посту, в боевой части, на корабле, в подразделении, в соединении, в береговых службах. Командующий советовал подводникам подумать, как "поднять потолок атакующей авиации". Это означало: не допускать атаки с малых высот, если противник застигнет корабль в надводном положении. В виде опыта на "Щ-110" установили лучший из зенитных крупнокалиберных пулеметов того времени, специально изготовленный из нержавеющей стали. На вечере памяти Николая Герасимовича адмирал А. Т. Чабаненко рассказывал, как в тот год тревожила комфлота незащищенность подводных лодок на стоянке от нападения с воздуха. Дивизион, которым командовал Чабаненко, выйдя в отдаленную от Владивостока бухту, отрабатывал новый маневр - срочное погружение прямо на стоянке. Внезапно на торпедном катере в бухту пришел Кузнецов: "Что будете делать при воздушном налете?" - "Погружаюсь!" - ответил Чабаненко. "Считайте, что налет происходит!" Комдив скомандовал, и по движению головного корабля все остальные легли на грунт. "В годы Великой Отечественной войны, - сказал Чабаненко, - этот маневр получил признание и распространение".

Тревога во Владивостоке оказалась поучительной репетицией, проверкой всего, над чем работали до хасанских боев. Затемнили город, рассредоточили по бухтам корабли, подтянули к Владивостоку истребительную авиацию, артиллерию ПВО, провели срочное погружение подводных лодок, сделали все, что было расписано на бумаге, и обнаружили много прорех. Слишком медленно для действительной войны, не слажено, не уплотнено так, как того требует серьезная опасность. Готовность не только вовремя переданный сигнал. Над ней еще предстояло работать - на тренировках в штабах, в частях, на кораблях. Война может быть еще не объявлена, но сигнал наивысшей степени действует, если достигнуто полное единомыслие на всех уровнях и взаимодействие, если каждый на берегу и на корабле знает, где его место, каковы его обязанности, что он должен прежде всего выполнить, конечно, и тысяча тренировок не создаст у человека абсолютное ощущение подлинного боя. Но подготовленность к бою, знание без прикрас реальности ожидаемого удара и противодействия ему поможет избежать первоначального шока, овладеть и управлять собой. Вера в то, что человек, даже испытав естественный страх, сможет его подавить и не подведет окружающих, придает силу. Главное, что он не один, знает, что на него надеются. Общность - вот что такое корабельный экипаж, она держится на глубоком сознании долга, товарищества и подчиненности, а подчиненность - на вере в то, что старший и сам смел, разумен, опытен, знает, как лучше поступать, способен в трудную минуту сам быстро решать и взять на себя ответственность, озабочен не личной судьбой, а успехом дела. Не эффекта же ради в уставе флота всегда присутствовала и есть первооснова дисциплины: командир уходит с тонущего корабля последним. Такому командиру подчиняются беспрекословно. Когда такой общностью и ответственностью проникнут весь флот, он способен быстро перейти в наивысшую готовность.

Осенью на причале в Золотом Роге Кузнецов встречал гидрографические суда "Полярный" и "Партизан". Построенные в Ленинграде, они прошли почти вокруг света через Атлантику и Тихий океан. О боях на Хасане команды узнали только в Панамском канале, когда в параллельном шлюзе на встречном пароходе японцы воинственно закричали "банзай!", увидев советский военно-морской флаг. Отрядом командовал давний товарищ, почти сверстник Кузнецова Лев Анатольевич Владимирский. Когда-то за крейсером, на котором находился комфлот Кожанов, шли по Черному морю в ненастье сторожевики. Было страшно смотреть с крейсера, как они кувыркаются на волне. Почти все командиры запросили у комфлота разрешения вернуться в базу.

До конца выдержал только сторожевик "Шторм". Кожанов, не браня остальных, выделил в поучение и пример флоту искусность командира "Шторма" Владимирского. "Фанатик моря" - с ним прошли через тайфуны и циклоны разных широт восемнадцать слушателей высших штурманских классов, среди них и лейтенант Петров-второй. Кузнецов беседовал с лейтенантами об Испании и Хасане. Больше всего рассказывал о Тихом океане - и как тут интересно, увлекательно служить, и как трудно. Какой простор для моряка, сколько кругом чудес. Ему было жаль отпускать лейтенантов на Запад. Словно заманивая, он даже сообщил, что тральщик "Пластун", всего-навсего рыболовецкий траулер в прошлом, наплавал тут за год не меньше, чем они, пройдя вокруг света. Но что поделаешь, лейтенантам полагалось завершить кругосветку по железной дороге и вернуться в Ленинград.

Вступали в строй новые эсминцы, подводные корабли. Дорог каждый знающий офицер. Приходилось осваивать корабли, рискуя, плавая в любую погоду. А были на флоте люди, не только не понимающие, что нельзя стать моряком, не плавая в любую погоду, не желающие в это вникать. О таких людях писал известный подводник-северянин Иван Александрович Колышкин: они додумались до запрета даже погружений, предлагая подводникам учиться этому, не погружаясь, а имитируя погружение. Любой риск они объявляли вне закона, ошибку, допущенную по неопытности, превращали в чрезвычайное происшествие, внушая молодым морякам еще до боя страх, но не перед опасностью, а перед ответственностью. Кузнецов понимал, насколько опасен такой страх для психологии будущего командира, который должен уметь решать, рисковать, брать на себя полную ответственность, вдохновляя тем самым подчиненных. Рассуждая о влиянии нравственного элемента на успех боя, адмирал Макаров на примерах истории доказывал, как губительно "клеймить печатью позора часть своих капитанов, еще не успевших ни в чем провиниться", как подозрительность уничтожает "взаимное доверие и уважение капитанов между собой" и подрывает "вконец ту связь, какая могла существовать между судами".

Случилась в ту осень у подводников "черная пятидневка". Неопытные лейтенанты при перешвартовках свернули на трех "щуках" форштевни. "Кривоносые", - нарекли их тут же флотские острословы. Носы у "щук" действительно стали кривыми, что, кстати, было их конструктивной слабостью. Но подводникам стало вскоре не до шуток. Переполох, звонки, наверняка куда-то полетели телеграммы, можно ждать запросов: какие приняты меры? Какие могут быть приняты меры? Прежде всего надо разобраться: давно ли командуют, чему учили, в чем были ошибки? Лейтенанты выгораживали себя, как могли, один даже пытался свалить свой грех на подчиненного. Комфлот переговорил с командиром бригады, никто не знал о чем, но разбор в переполненном зале клуба комбриг делал спокойно, доказательно и строго. На разборе присутствовал и комфлот. Он слушал, глядя в зал, понял, что беда не только в необученности, но, главное, в страхе перед возможным жестоким наказанием. Он уже слышал подсказки: "Вредительство!", "Снять!", "Судить!" Не выдержал и спросил одного подсказчика: "А кораблем будете вы командовать?" Нет, не судить, а есть что обсудить. Взяв слово, комфлот сказал, какой нанесен ущерб делу по легкомыслию, невнимательности и неумению самих командиров и плохо ими обученных подчиненных. Но упор сделал на правдивость, на щепетильную честность каждого командира перед собой, перед старшими начальниками и особо перед подчиненными. Он рассказал, как, будучи еще неопытным командиром крейсера, погнул винт о бридель, становясь на бочку вблизи Северной стороны Севастополя. Молодой, не лишенный морского самолюбия, он собрал экипаж и признал: "В аварии виновен только я. Но нам надо вместе подумать, как быстрее ввести крейсер в строй". И за ночь люди сделали, казалось, невозможное: когда на берегу, как обычно, появились к утру севастопольцы, крейсер в полном порядке стоял на якорях. Ради этого многие за ночь ни на минуту не сомкнули глаз. "Думаете, мой авторитет после этого упал? обращаясь к залу, спросил комфлот. - Нет. Он укрепился". Такой поворот разбора стал для молодых командиров, будущих героев войны и флагманов океанского флота, на всю жизнь примером, как, ценя и уважая людей, требовать от них порядочности.

"Это будет твой любимый флот, Николас", - прав был генерал Дуглас. По душе пришелся Кузнецову, уже контр-адмиралу, - в первый раз! - и ТОФ, и Тихий океан. Как комфлот, он стал членом Главного военного совета ВМФ. В Москву ездил редко, досадуя, что это отнимает почти месяц. Дел здесь на годы. Привез жену, готовую к скитаниям, разлукам, радостям и невзгодам - так оно и было в жизни. И опять: в середине апреля 1939 года в Москве, в кабинете наркомата ВМФ СССР, вскрыв красный конверт из Кремля с Указом "назначить Народным Комиссаром", спросил себя: с чего начинать? Что главное? И задумался: "Как справлюсь?"

6. Высшая ступень

В субботу 21 июня 1941 года Николай Герасимович Кузнецов держал экзамен на государственную и военную зрелость.