Рудный Владимир

Готовность № 1 (О Кузнецове Н Г)

Рудный Владимир Александрович

Готовность № 1 (О Кузнецове Н.Г.)

Так помечены страницы. Номер предшествует странице.

Аннотация издательства: Автор книги Владимир Александрович Рудный хорошо знал Н.Г.Кузнецова. Книга написана пером писателя исследователя, передающего читателям все свои глубокие симпатии к человеку, о котором он рассказывает.

Содержание

1.Комфлот и лейтенант

2. Красная, 40...

3. Его корабль

4. Урок Испании

5. "Как справлюсь?"

6. Высшая ступень

1. Комфлот и лейтенант

Мартовской ночью 1938 года подводная лодка "Щ-110" вернулась в одну из бухт Владивостока после нескольких суток боевой подготовки в назначенном ей районе Японского моря. Не отдыхая, экипаж приступил к погрузке на борт практических торпед, чтобы на рассвете снова выйти на морской полигон для учебных стрельб. Работу закончили поздно. Командир приказал личному составу отдыхать, прилег и сам в своей крошечной каютке, решив не тревожить среди ночи семью, хотя жил он близко от причала.

"Проснитесь, проснитесь, товарищ командир! - разбудил его вскоре голос вахтенного старшины. - Комфлот на пирсе!"

Надев мгновенно китель и на ходу приводя себя в порядок, командир выбежал в центральный пост - там комфлот еще не был, выскочил на палубу - и там никого, кроме вахтенного у сходни. На стенке, окутанной предутренним туманом, стояла громоздкая автомашина - черный "ЗИС-101", прозванный за свой неуклюжий и мрачный вид катафалком. Кажется, это была единственная в городе, а возможно, и во всем Приморье такая машина, и на ней ездили все командующие флотом, так часто сменявшие друг друга в тот довоенный год.

Вахтенный кивком показал на носовой люк, и командир, досадуя, что не успел у сходни встретить нового командующего, быстро прошел на нос и нырнул в первый отсек.

7

Увидев высокую и стройную фигуру идущего за старшиной комфлота, оглядывающего уже в третьем отсеке спящих матросов, командир вздернул было ладонь к фуражке и раскрыл рот для рапорта, но комфлот предостерегающе приложил палец к губам, глазами поведя на койки: тише, не будить!..

Комфлот не спеша переходил из отсека в отсек, пригибаясь и осторожно переступая через комингсы, во все вглядывался, не произнося ни слова. Так, молча, сопровождаемый командиром "щуки" и старшиной, он прошел от носа до кормы, легко поднялся по вертикальному трапику на палубу и только здесь сделал несколько замечаний, выяснил, давно ли дан отбой и почему дан поздно, какие задачи решает корабль с утра и сколько суток он уже пробыл вне базы.

Провожаемый командиром комфлот сошел на берег. Возле ЗИСа, прощаясь, он сказал:

- Доложите командиру, товарищ лейтенант, что в целом состоянием корабля я удовлетворен. Командир опешил:

- Разрешите доложить, товарищ командующий! Подводной лодкой "Щ-110" командую я, лейтенант Щедрин.

Комфлот с любопытством взглянул на лейтенанта, на скудный золотой галун над обшлагом кителя - "одна средняя с узкой добавкой": и по должности, и по возрасту маловато; лейтенант быстренько скосил глаза на его, командующего флотом, нашивки - всего "одна широкая". Взгляды их внезапно встретились, долю минуты оба стояли молча - лейтенант, командир подводного корабля, и капитан 1 ранга, командующий флотом - всеми кораблями, авиацией, военно-морскими базами, аэродромами, соединениями мощных береговых батарей ii зениток противовоздушной обороны, связью, гидрографией, тылами и уймой всяких штабов, учреждений и частей на таком огромном океанском театре страны: одних только морских границ 17 тысяч километров - от Берингова пролива до Посьета. Командующий улыбнулся и спросил, сочувствуя: - Ну как, лейтенант, тяжело? Справляетесь с кораблем?

- Стараюсь, товарищ командующий, - спокойно и внятно ответил лейтенант, не удержался и опять скосил глаз на "одну широкую" комфлота: и тебе, мол, тяжеловато, пожалуй, управляться с флотом.

Комфлот, заметив этот задиристый взгляд, рассмеялся, о чем-то задумался, всматриваясь в лицо лейтенанта, возможно, хотел что-то спросить, похоже, давно ли тот ходит в лейтенантах, но передумал и, как на долгие годы запомнил Щедрин, без тени рисовки признался:

- И я стараюсь управляться с флотом. - Комфлот пожал лейтенанту руку и сказал построже: - Старайтесь, товарищ командир.

Машина исчезла в предрассветной мгле. До побудки оставалось время. Спать не хотелось. Командир долго стоял на стенке.

Что знал тогда командир тихоокеанской "щуки" о новом комфлоте? То же, что и все, даже чуть меньше, потому что часто выходил за портовым ледоколом "Добрыня Никитич" в свободное от льдов Японское море и долго там находился, а командующий появился с Запада недавно. Разговоры о нем пошли в разгар осенних учений. Кто-то из флагманских специалистов первой бригады "щук" рассказал, что встретил у штаба флота капитана 1 ранга с тремя боевыми орденами на отлично сшитом белом кителе. Говорили, прислан из Москвы заместителем недавно назначенного командующего, вполне возможно, и будущий комфлот. "Флажка" больше всего потрясло, что этот, "возможно, будущий комфлот" шагал пешком. "Не привык к высоким должностям. Удержится привыкнет!" Черноморцы, а их, как и балтийцев, в то пятилетие понаехало во Владивосток немало, уточнили, что это Николай Герасимович Кузнецов, известный им по Севастополю командир крейсера "Червона Украина", раньше был старпомом на крейсере "Красный Кавказ", ходил в Турцию, в Грецию, в Италию, участвовал в совместном плавании крейсера, эсминцев и подводных лодок в Стамбул; два года назад "Червона Украина" под его командованием вышла на первое место по боевой подготовке на Черноморском флоте, вот тогда и наградили Красной Звездой капитана II ранга Кузнецова. Следующее звание он, очевидно, получил недавно, когда его отправили в республиканскую Испанию. И ордена, пожалуй, за Испанию - Ленина и Красного Знамени. Воевал против фашистов в Испании - это серьезно. Но последняя должность на флоте командир крейсера...

Все вертелось вокруг одного и того же - молодость, неожиданный взлет. Вроде бы и хорошо, что молод, и все же тревожно. Поймет ли, какой тут масштаб, размах?..

А после учений "баковый вестник" - стоустая корабельная молва, на сей раз всефлотская, - заговорил о самой сути: не о том, пеший ли передвигается или раскатывает на ЗИСе, а о поездках, походах, даже полетах по краю, где "тысяча миль - не расстояние". Куда поближе и где можно найти площадку для посадки, летал на "У-2", подальше - выходил на сторожевике или на эсминце, высаживался на едва обжитое и на совсем дикое побережье, где не было даже причальных мостков, приказал командиру эсминца подойти в приглубом месте к берегу кормой и швартоваться к стволу исполинской лиственницы, словно вросшей в расселину скалы; в будущий укрепленный район или к позициям строящейся тяжелой береговой батареи пришлось добираться по бездорожью, только рассмеялся, когда доложили: "Трактор подан, товарищ капитан 1 ранга!"

За короткий срок успел побывать в далекой и необжитой Советской Гавани, поразился, до чего же она удобна, защищена от всех ветров, бушующих рядом, в Охотском море, где "ветерок в семь баллов - норма", до чего прекрасна, окруженная яркой тайгой и скалистыми берегами бухт, не зря в старые времена ее называли Императорской, а первооткрыватель, соратник Невельского Н. К. Бошняк, завидев такое чудо природы, как весь этот широкий залив и его спокойные глубокие бухты, скомандовал: "Шапки долой!.." Побывал и в Находке, действительной находке для поколений будущих моряков, и в заливе Америка, в бухтах Ольга, Владимир, в Посьете, на самой южной границе операционной зоны флота, дивился совсем уж странному названию одной из бухт - Лошадиное Копыто - и романтике обширного залива Петра Великого: Улисс, Патрокл, Диомид - так были названы и суда русских гидрографов, побывавших здесь в прошлом столетии; видел острова Аскольд, Русский, архипелаг, носящий имя моряка и композитора Римского-Корсакова, пролив Босфор Восточный; через Босфор Западный Кузнецов ходил за годы службы не раз - сколько радости и открытий для сердца моряка! От летчиков, от спутников с эсминца и сторожевика доходили мельчайшие подробности его поведения, и уж конечно не упустили, как попал впросак на одном из "шквалов", не зная нрава здешних морей и бросив нетерпеливо командиру: "Почему не поворачиваете?! Давно пора!" Командир - хотя и мал его кораблик, но морячило опытный, знает, где, когда и как поворачивать в морях Тихого океана, - ответил эдак лениво: "Подстерегаю, товарищ капитан 1 ранга, когда уймется волна и позволит повернуть. У нас тут чихнуть не успеешь, опрокинет..." И рассмеялся капитан 1 ранга, не обиделся.

Значит, и верно, готовится принять флот, спешит до зимы побольше узнать, все увидеть своими глазами, жадно знакомится с условиями здешней жизни, службы, плавания, а они тут сложнейшие. Вот лягут с мая на все лето густые туманы, не пробиваемые ветрами даже в сильнейший шторм, и снова придется морякам пробираться буквально "на ощупь" сквозь лабиринты несметных островов, гранитных скал-кекуров, в хаосе изменчивых течений, постоянно измеряя глубины. Если будет чем измерять, если получит наконец флот достаточно приборов, какими оснащают новые подводные и надводные корабли. А то всем назначаемым сюда командирам приходится семь потов с себя спустить, прежде чем научатся плавать и днем и ночью по опасным фарватерам да еще в густом тумане при видимости, равной нулю. Не случайно в кают-компаниях тихоокеанских боевых кораблей того времени, переделанных в лучшем случае из старых пароходов Добровольного флота, вывешивали нарисованные маслом на линолеуме немые карты труднопроходимых районов, и возле этих карт разгорались азартные штурманские турниры с участием всех плавающих на корабле командиров...

И вот за два месяца до той мимолетной встречи комфлота и командира "щуки" все произошло так, как и ожидали: в январе 1938 года капитан 1 ранга Н. Г. Кузнецов вступил в командование Тихоокеанским флотом. Командующих себе не выбирают, их назначают, им подчиняются. Однако авторитета приказом не создашь. А репутация, если нет сложившейся, возникает из поступков, решений, отношений с людьми. С чего начнет? Управится ли с таким флотом? Долго ли продержится?

"И я стараюсь..." Человек, который может, не чинясь, так просто понять трудности лейтенанта на большой командирской должности и сам довериться его, лейтенантскому, пониманию, необходим флоту. Тревожились, приглядывались, волновались, но всем, кто с ним сталкивался даже мимолетом, особенно молодым, хотелось, чтобы такой человек, свой, моряк, понимающий корабельную службу, "испанец", как тогда с уважением произносили, прижился, остался надолго, управился с возложенной на него государством ношей.

2. Красная, 40...

Как же случилось, что капитан 1 ранга, не имея опыта командования даже небольшим соединением кораблей, сразу возглавил флот, да еще в таком районе мира, как взрывоопасный Дальний Восток, где милитаристская Япония, оккупировав Манчжурию, подступила к нашим границам, где месяца, а иногда и дня не проходило без пограничных инцидентов на сухопутье и на море, где реальной угрозой стал антикоминтерновский пакт, нацеленное на нас острие фашистской оси Берлин - Рим - Токио? Каким даром, какими командными и организационными способностями он обладал, какую школу военно-морского оперативного искусства до этого освоил, чтобы справиться с такой неимоверно тяжелой ношей, достойно нести ее в условиях оторванности от столицы и повышенной самостоятельности там, где командование Особой Краснознаменной Дальневосточной армией вверили не какому-нибудь, пусть и одаренному, полковнику, а прославленному маршалу Василию Константиновичу Блюхеру, прекрасно знающему все политические и военно-стратегические сложности этого региона Азии, полководцу, о котором в те времена маршал Ворошилов, подчеркивая его талант, вес и авторитет, говорил: "Там, где Блюхер, можно держать на один армейский корпус меньше..."

В одном из писем к другу Николай Герасимович Кузнецов вроде бы шутя, смеясь над собой, писал: "После того, как набросал черновики воспоминаний "за всю свою драматическую жизнь" и подсчитал, сколько раз был контр-адмиралом (2), вице-адмиралом (3), адмиралом (2) и Адмиралом Флота (2), сейчас отрабатываю период "доиспанский"..."

"Доиспанский" - это годы нормального прохождения военно-морской службы молодым человеком послереволюционной поры. Нормального для того времени, но и необыкновенного. Необыкновенность была социальным явлением, плод самой революции, если крестьянский парень с трехклассным церковноприходским образованием смог за короткий срок достичь, дорасти до командира крупного военного корабля.

Во время одной из поездок по Дальнему Востоку я неожиданно услышал два слова, открывшие мне дверь в ту необыкновенную эпоху. Летом 1978 года, стремясь выбраться из отдаленного уголка на берегу Татарского пролива в Петропавловск на Камчатке, я вылетел наконец случайно оказавшимся там самолетом. Моложавый контр-адмирал нового, океанского поколения Николай Гаврилович Клитный - это был его служебный самолет - расспрашивал меня о работе над книгой о Кузнецове, выказывая, к моей радости, горячий интерес к не забытой и современными моряками исторической личности. Выслушав довольно длинную, очевидно, настойчивую и пристрастную речь о человеке, подчинившем себе все мои помыслы и замыслы в последнее время, он неожиданно сказал с лукавинкой: "А вы знаете, и я, можно считать, был знаком с Николаем Герасимовичем. Задолго до войны. Не удивляйтесь - он носил меня на руках. В буквальном смысле слова. Нянчил. Он и Рамишвили, знаете, был такой адмирал Симон Рамишвили, соратник Кузнецова по Испании. Хотите, дам вам адрес матери в Ленинграде? Отца уже нет в живых. А они оба хорошо знали Николая Герасимовича в те годы. Они жили, когда я родился, на Красной, сорок..."

Так дорожная беседа привела меня в эпоху, которая теперь вечно будоражит стариков. Да и только ли стариков?

Да, в эпоху - неспроста пользуюсь таким громким словом - в революционную эпоху коммунаров и коммун. Были коммуны крестьян в Поволжье, под Вяткой, в Сибири или где-то на Алтае, где отец будущего космонавта Германа Титова учитель Степан Титов обучал грамоте крестьянских детей. Была "Педагогическая поэма" Антона Макаренко - о коммуне, вернувшей в жизнь многих детей, обездоленных войнами и разрухой. Красным цветом выделял наш календарь День Парижской Коммуны - память о прекрасной героике и трагическом уроке недолгого, но реального осуществления мечты людей труда. Именем этой Коммуны в нашей стране называли улицы, фабрики, даже боевой корабль: в январе тридцатого года линкор "Парижская Коммуна" с доблестью пронес наш военно-морской флаг из Балтики в Черное море, и толпы французских рабочих, рыбаков, моряков провожали из Бреста в штормовой Бискайский залив корабль страны, так высоко ценящей эпоху Коммуны и коммунаров.

Не удивительно, что два слова - Красная, сорок, - вызывают в глазах целого поколения военных моряков магический проблеск как позывной далекой юности. В Ленинграде вблизи площади Труда, на Красной, 40, в массивном пятиэтажном здании, до революции известном как дом петербургской газеты "Биржевые ведомости", с конца двадцатых годов размещалась коммуна слушателей Военно-Морской академии и слушателей параллельных классов ускоренной подготовки командного состава РККФ. Необычная коммуна. По всему укладу она походила на корабельный экипаж. В ней жили и семьями и холостяки, но все с флота, с кораблей. Вся жизнь была пронизана духом флотской общности, интересами дела, ради которого люди съехались на Красную, 40, с разных морей. У многих были дети. На первом этаже здания сообща устроили детскую комнату - самодеятельный детский сад того времени. В нем, конечно, не было наемных нянь, прачек, кладовщиков, поварих, врачей, заведующих. За малышами присматривали по очереди свободные от занятий и работы коммунары - и мужчины, и женщины. Все в коммуне держалось на самообслуживании и взаимной помощи. "Ускоренники", они числились за военно-морским училищем имени Фрунзе, наверстывали то, что не смогли по социальным условиям детства и юности приобрести вовремя, нормальным обучением, в нормальном объеме. "Академисты", они уже окончили военно-морское училище и прослужили несколько лет на кораблях, чем могли, старались помочь "ускоренникам" в сжатый срок пройти весь объем программы высшего училища

Кормились в столовой - из общего котла. На всю коммуну был только один наемный работник, повар из бывших корабельных коков, которому помогали по очереди жены, матери, сестры коммунаров. И длинный стол обеденный стоял один для всех - и для членов семей, их никто не считал иждивенцами, хотя военного пайка им не полагалось. Коммуной управлял выборный совет, он решал, кого можно в нее принять. Охотно принимали холостяков, хотя бы потому, что их паек шел в общий котел, и никому в голову не приходило считать это несправедливым. Члены совета, собрав командирские аттестаты, ездили в Военный порт, так у моряков называлось снабжающее флот всем необходимым хозяйственное учреждение, и получали в продовольственных кладовых все положенное. Но это не значит, что выгода, общая польза побуждали принимать в коммуну любого холостяка без разбора. Вступая, каждый не считал зазорным пройти через совет как через чистилище, а потом еще рассказать о себе и на партийно-комсомольской группе, объединяющей почти всех коммунаров.

Не избежал чистилища и Кузнецов, зачисленный в 1929 году в академию после трех лет плавания на крейсере "Червона Украина" командиром батареи и вахтенным начальником; многие в коммуне знали его по училищу, вместе ходили на "Авроре" в Заполярье. Но порядок для всех один.

Состав группы был такой, что невольно замирало сердце. Особое время, всего девять лет после окончания гражданской войны. Как в первые годы после разгрома фашизма мерой жизни была степень соучастия в Победе, так и тогда: отсчет времени шел от борьбы за революцию, партийность соизмерялась рубежами - "до семнадцатого года", "после семнадцатого года", боролся в подполье против царизма, сражался на фронтах за Советскую власть или примкнул позже, когда революция устояла. Что может он рассказать таким людям о себе? Ни борьбы против царизма, ни подвигов на фронтах против Юденича, Колчака, Деникина, Врангеля, ничего, о чём говорили, писали, чем жили в те годы его сверстники. Биография обыденная, только с годами подробности детства обретают смысл, силу, подобно росткам, из которых возникает корневая система дерева хилого или могучего.

Кузнецов родился 24 июля 1902 года [В действительности в 1904 году. В 15 лет он "прибавил" себе 2 года, чтобы поступить на службу во флот] на Севере, в суровом краю трудолюбивых людей, сдержанных и добрых, в крестьянской семье, где дети, как все дети людей труда, с малых лет узнают, что такое работа, нужда, повседневная помощь по дому, на пашне, на сенокосе, цена отдыха и самого скудного подарка, мера добра и зла. Глухая деревушка в 20 верстах от Котласа называлась Медведки, по ее единственной улочке не очень-то давно, говорят, бродили медведи, пока избы, крепкие, высокие, с подклетями, не перенесли из лесной низины на просторный холмистый берег речушки Ухтомки - летом усыхающего ручья, а весной разбухающего от половодья притока Северной Двины. Разбухающего настолько, что однажды, это запомнилось на всю жизнь, прорвало плотину и разрушило деревенскую мельницу - кормилицу крестьян округи. Отец Кузнецова Герасим Федорович умер летом 1915 года. Запомнилось, когда провожали на кладбище, соседи вздыхали: "Умер не вовремя, в самую страду". Мать отвезла младшего из сыновей в Котлас, упросила хозяина чайной у речной пристани взять мальчика в услужение - мыть посуду, прибирать кухню, "без права заходить на чистую половину". Скоро его сами позвали "на чистую половину" к пожилому горожанину, очень похожему на отца. Дядя Павел Федорович, с которым он не был знаком, сказал, что нечего ему торчать тут в чайной, пусть собирает вещички и приходит на пристань; поедет в Архангельск, где будет жить у дяди в семье, помогать по хозяйству и учиться.

С неба свалилось счастье, мальчик воображал, как поплывет он вниз по Северной Двине на одном из больших и красивых пароходов, ожидающих у пристани. Но дядя провел его мимо этих пароходов к сходне, брошенной с грязно-серого колесного буксира "Федор" прямо на песчаный берег. Дядя прошел в каюту, а он с удовольствием расположился среди буксирных тросов и кип льна на широкой расплющенной корме. Так началось его первое в жизни дальнее плавание, а что же, и верно, дальнее для него плавание, первая отлучка от родного дома в далекий Архангельск, о котором он много слышал в деревне, но и не помышлял туда попасть. В памяти остались сочувствующие мальчику матросы, блеск работающих шатунов паровой машины и ее натужное дыхание, шлепанье колесных лопастей и продолговатая гиря на конце длинной веревки, ее метал в воду с носа буксира матрос, "выкрикивал какие-то непонятные слова, к которым внимательно прислушивался капитан. Позже я узнал, что матрос измерял лотом глубины реки". Так спустя десятилетия записал Николай Герасимович, вспоминая, как он выразился, "родное прошлое".

У дяди он жил "на положении полуродственника, полуработника". Летом уезжал в деревню помогать матери и брату в поле, осенью возвращался и даже ходил одну зиму в школу с двоюродным братом - одногодком Федей. Но работы по дому было так много и дядя так часто посылал его еще с поручениями в город, что не оставалось времени даже на чтение. Учение бросил, но читал все же много, полюбил книги о первооткрывателях дальних стран. Часто приходили в дом торговые моряки, рассказывали о плаваниях, а в год перед революцией он услышал от них и о страшных германских подводных лодках, выпускающих из-под воды в торговые суда смертоносные мины. Жить у дяди нахлебником не мог, не желал и прислуживать не хотел. Он уже хорошо знал город, его охотно взяли рассыльным в Управление работ по улучшению Архангельского порта. В первую мировую войну поступало много грузов, строили причалы и аванпорт Экономия в 20 верстах от города, у выхода в Белое море, там можно было обойтись зимой без ледоколов. Так в отрочестве Кузнецов все ближе подходил к морю. Его даже ваяли однажды на промысел рыбаки впередсмотрящим на шхуне, он выстоял на носу шхуны в шторм, не укачался, и старкой как напророчил ему: "Будешь добрым моряком!"

А тут пришла одна революция, другая; 15 лет - немалый возраст, ребята и в таком возрасте, случалось тогда, уходи ли на фронт. А он не ушел. Он слышал то громкие, то полушепотом споры инженеров и подрядчиков в Управлении, одни были за большевиков, другие их поносили. Споры эти не раз вспоминались, когда много позже он смотрел пьесу "Разлом" Бориса Лавренева. "Декорации другие, а содержание такое же, - отметил Николай Герасимович в тех же набросках о родном прошлом и добавил откровенно: - Нас, ребят, привлекала только сама сцена раздоров, мы не вникали в существо дела. Уходили на улицу, предпочитая бродить 110 набережной Северной Двины, или ехали в Соломбалу, где можно было оказаться свидетелями необычных событий".

Необычные события в те годы случались часто: то рвались бочки с бензином на складах почти в центре города; та взорвался груженный боеприпасами огромный транспорт "Семен Челюскин", а за ним несколько дней взлетали от детонации военные склады в аванпорту Экономия, гул далеких взрывов потряс город, было много жертв; то из Мурманска дошел слух о высадке там десанта интервентов. Так оно и было, чрезвычайная комиссия экстренно начала разгрузку порта и вывоз боеприпасов и военного снаряжения вверх по Северной Двине в Котлас для отправки оттуда на другие фронты. Вывезти все в Котлас удалось, несмотря на саботаж и сопротивление эсеров и меньшевиков, но тут и Котлас оказался под ударом.

В июне 1918 года Кузнецов, как обычно, уехал домой, в Медведки, а в июле в Архангельске высадились англичане, французы, американцы, они быстро создали свою военную флотилию и устремились к Котласу. Это тогда в телеграмме Михаилу Сергеевичу Кедрову, участнику трех революций, члену Всероссийского бюро большевистских военных организаций, Ленин приказывал: "Послать туда немедленно летчиков и организовать защиту Котласа во что бы то ни стало". Герой гражданской войны рабочий Павлин Виноградов организовал Северодвинскую флотилию, она вместе с Красной Армией остановила вооруженные суда и войска интервентов, не допустила их в Котлас, сохранила столь важные для войны склады оружия и боеприпасов.

Кузнецов, которому едва исполнилось 16 лет, знал, что в Архангельске оккупанты, идет кровавая война за Советскую власть, большевиков ловят и заключают в плавучие тюрьмы. На подступах к Котласу осенью и зимой собирали жителей деревень рыть окопы. Живя в Медведках, от всего этого он был далек. Только попав снова в Котлас, он встретился с революционными матросами. Мать отвела его на этот раз не в чайную, а к своему брату Дмитрию Ивановичу Пьянкову, осмотрщику вагонов на железной дороге. Пьянков обещал пристроить парня в депо, сказал "жди!" и уехал с составом товарняка в рейс. А Кузнецов - тут же к реке, к пароходам, там встретил настоящего военного моряка, только не в бушлате, а в черной скрипучей коже с головы до ног. Все ему о себе рассказал, получил адрес нужного начальника, не знал, что это и был тот самый моряк-начальник, и услышал добрый совет на всю жизнь: идти добровольцем на флотилию. Так и не дождался Пьянков племянника, но вряд ли рассердился, он же сам в прошлом был кронштадтский военный матрос.

Военных моряков, их ладную форму и грозный вид Кузнецов уважал сызмальства. Почитай, в каждой избе Медведок висели фотографии усатых богатырей в черных бушлатах, в бескозырках с названиями кораблей и волнующими любого мальчишку ленточками,

Это в обычае, как и увиденный мною летом 1980 года в полузаброшенной родной его деревне, в избе школьной подруги, портрет-плакат сороковых годов Адмирала Флота и Народного Комиссара ВМФ СССР Н. Г. Кузнецова.

Как в другой мир, оказывается давно желанный, попал, вырвался совсем еще юный доброволец, готовый немедленно идти в бой. Но тот ясе начальник "весь в кожаном" усадил его как более грамотного перестукивать на грохочущем "Ундервуде" секретные и совершенно секретные донесения с фронта. Только к концу 1919 года он выпросился на канонерскую лодку в боевой экипаж. Пока суд да дело - интервентов вышвырнули из Архангельска, война на Севере кончилась.

За это время юный военмор многое узнал о революции, о ее друзьях, врагах, о плавучих тюрьмах, затопленных интервентами в море вместе с узниками, о гибели в бою Павлина Виноградова, о покушении на Ленина, убийстве Урицкого, Володарского, о бандах белогвардейца Орлова в Усть-Сысольске, это совсем рядом, о батарейцах знакомого ему острова Мудьюг, они встретили огнем британскую авиаматку "Аттенитив", о расправе англичан с ними на острове, превращенном в каторгу, о матросе Петре Стрелкове, он

вывел каторжан на материковый берег по Сухому морю - так называли осыхающий пролив. Все становилось на свое место, все оседало в душе, в памяти, проясняло сознание, формировало взгляды на мир, на его будущее. "Владыкой мира будет труд!" - эти удивительные слова глубоко проникли в сердце и стали компасом на всю жизнь.

Разве все расскажешь коммунарам, старшим товарищам по Красной, 40? Да и никогда, ни прежде, ни потом, он не был многословен, если что-то касалось его лично, его биографии. Впрочем, где та грань, разделяющая биографию личную и общественную, если человек с юношеских лет раз и навсегда избрал для себя не только профессию, но и определил цель жизни как служение обществу и его идеалам? На вопросы товарищей он отвечал, ничего не утаивая и ничего лишнего себе не приписывая. Он сообщил, что на гражданскую войну опоздал, боевых заслуг не имеет, флотилию расформировали, полгода в Соломбале в полуэкипаже проходил строевую подготовку, эшелоном вместе с другими прибыл в Петроград, где продолжал службу, а потом и обучение. После подавления кронштадтского мятежа вступил в комсомол... Участвовал в подавлении?.. Нет, ходил в караул к Адмиралтейству, вот и все военные дела. Но в экипаже тогда работала проверочная комиссия, очищая среду от всяких анархистов, клешников и "прочих примазавшихся". Председатель комиссии пометил в списке "оставить", посоветовал ему подумать о комсомоле и выучиться на командира.

Коммунары поняли его честность и правдивость, это - в характере, и он этого держался на всех этапах "своей драматической жизни". Его только спросили, уточняя, когда и почему он вступил в партию, - этот вопрос был всегда требовательно лаконичен и строг: близость революции побуждала приглядываться к тем, кто примыкал к ее успеху как свершившемуся факту, а год, когда он был задан, был к тому же годом острой классовой борьбы и строгой партийной чистки. И он ответил: "После смерти товарища Ленина".

День смерти Ленина он запомнил во всех подробностях. Курсанты военно-морского училища собирались на увольнение. Судили-рядили, кто куда пойдет, кого где ждут, кому оставаться в классах, кто вправе уйти и кого могут не отпустить. Но все отпало, забылось - умер Ленин. "Никто нас не собирал и не приказывал строиться. Ничего не объявлено официально, а все уже знают - это правда, это случилось... Нам хочется быть вместе, мы словно жмемся друг к другу... Ни один из нас не видел Ильича, не слышал его голоса. Наверно, до этой минуты мы даже не отдавали себе отчета в том, что он значил для нас, для народа, для человечества. Этого и не поймешь сразу: нужны годы, десятилетия" - так писал Николай Герасимович в книге "Накануне" в шестидесятые годы. И дальше: "Вокруг имени Ленина никогда не шумело славословие. Поистине великий, он был и поистине скромным. О нем говорили просто: "Товарищ Ленин", иногда "Ильич"... Он ушел - и все мы сразу осиротели... Его не стало - и груз новой ответственности лег на твои плечи".

В составе питерской делегации вместе с путиловцами, обуховцами, выборжцами отправилось в Москву на похороны небольшое подразделение военных моряков и в нем курсант Н. Г. Кузнецов. Отбирали лучших из лучших комсомольцев и обязательно хороших строевиков. Как в Сводный полк Победы после Великой Отечественной - самых прокаленных огнем правофланговых войны.

В не редеющей на морозе толпе на Красной площади он смотрел на пламя костров у Кремлевской стены, слушал, видел, как остервенело долбят саперы едва отогретую промерзшую землю под могилу и будущий временный Мавзолей, стоял и под сводами Колонного зала у поднятого на красный постамент гроба в карауле среди нескончаемого потока шинелей, зипунов, пальто, между сменами поднимался на хоры и оттуда смотрел на Ленина, на ему близких, родных людей, товарищей по многолетней борьбе. А потом день - в цепи по краям живого потока, провожающего гроб к Красной площади.

И еще запомнилось - гудки заводов, паровозов, кораблей, все остановилось по тревожному стуку телеграфа: "Встаньте, товарищи, Ильича опускают в могилу".

Возвратясь в Петроград, уже Ленинград, Кузнецов впервые выполнял необычное поручение комсомола Васильевского острова - пошел к рабочим заводов и фабрик рассказывать, что видел и что пережил в Москве, рассказывать о Ленине. Неужто это тот парень из глухой деревни под Котласом, мальчик из чайной, рассыльный в порту, который "не вникал в суть сцены раздоров", слушая, как одни ругают большевиков, другие их защищают?..

Вот тогда, после встреч с рабочими, он принес в партийную ячейку училища заявление с просьбой принять его в партию. "Заявление состояло из нескольких строк, но в них заключался самый важный для меня итог всего продуманного и понятого в траурные дни в Москве".

После этого переломного события в жизни будущего красного командира прошло пять бурных лет. До предела целеустремленных. Настойчивый труд, сильная воля, природные способности помогли при вопиющих пробелах в образовании одолеть и подготовительные классы по программе реального училища, и серьезный курс наук в таком училище, как военно-морское, В 1925 году он, как старшекурсник, для приобретения командирских навыков был по традиции назначен командиром 1-го отделения 1-го взвода роты А первого курса нового набора. Как самый рослый, он стал в роте правофланговым, на него рота равнялась на всех построениях и на марше. Это обязывало выглядеть безупречно и быть особо подтянутым - вот где выработалась "офицерская выправка", всем на удивление, и в коммуне, и в долгой службе на флоте. Подчиненные ему младшекурсники запомнили: командовал без окрика, не повышая голоса, не подгонял, а своим примером побуждал всех делать так, как делает он. В той роте А служил курсант Б, М. Хомич, ныне вице-адмирал. Он писал мне: Кузнецов "всегда выбирал и нес на спине самую большую вязанку дров для печей курса. При побудке или по сигналу ночных тревог становился в строй при полном снаряжении раньше всех нас, спокойно и без суеты. Замечания по службе произносил сдержанно. А если кто из подчиненных "схватывал" выговор или взыскание на стороне, внимательно выслушивал виновного и говорил: на размер фитиля не жалуйся, раз влип, друже, умей держать ответ по всей строгости".

На Красной, 40, товарищам поначалу казалось, что он чурается веселья, общих празднеств, держится в стороне и даже высокомерен. К обеденному столу и то часто опаздывал. Ироничностью, ее принимали за высокомерие, отчужденностью он оборонял, прикрывал свою независимость, незыблемость цели от неизбежной даже в коммуне суеты свах - они ведь всегда знают лучше, кто кому нужен и когда пришла пора обженить холостяка. Не для того флот командировал его на три года в высшую военно-морскую научную школу страны слушателем факультета оперативного искусства, чтобы растрачивать время на забавы. Лекции читали светила науки, старые профессора и молодые преподаватели, ученые будущего. Между ними шли горячие дискуссии: каким быть флоту, как, в каком направлении ему развиваться, строить ли гиганты линкоры и крейсеры или подводные лодки и торпедные катера; в споры вступали и старшекурсники, известные моряки-революционеры, высказывались резко, яростно, младшие пока робели, соглашаясь то с одной крайностью, то с другой; потому так врезалось в память выступление начальника Морских Сил РККА Ромуальда Адамовича Муклевича, сильного, авторитетного руководителя. Он ошеломил и вразумил спорщиков, разделив их на сторонников проливов и заливов, то есть флота прибрежного и флота океанского, и объяснив, что может и чего не может дать флоту промышленность на данном этапе развития экономики, какой в будущем понадобится для обороны страны сильный флот и насколько программа его строительства должна быть подчинена политике государства. "Государственный ум!" - оценили ясное выступление Р. А. Муклевича слушатели и не раз еще его вспоминали, когда самим пришлось строить большой флот.

Тот, кто попал в академию, старался побольше извлечь пользы для будущего, больше знать, больше читать, не тратить времени ни на что постороннее, считая, что каждый час принадлежит не ему, а флоту, которому он служит. Соседом по столу в аудитории был талантливый моряк В. А. Алафузов. Оба решили выкроить время на изучение французского и немецкого языков сверх отведенного программой, чтобы самим в оригинале читать труды иностранных теоретиков, о которых столько спорили, обвиняя друг друга во всех мыслимых и немыслимых грехах. Но при всей занятости Кузнецов, если у кого в коммуне возникала потребность в помощи, совете, всегда был готов помочь.

Скорее других его понял тот самый "работник по найму", единственный в коммуне, в прошлом корабельный кок. Он видел, что молодой коммунар из той же породы - трудовой человек, привычный к строгому корабельному режиму. Потому он всегда, без предварительной просьбы оставлял ему "расход", то есть его обед или ужин, зная, что он не загулял, не засиделся в гостях, а, говоря языком того времени, "работает в поте лица над собой". К завтраку этот коммунар никогда не опаздывал, хотя в коммуне сигнала побудки не подавали.

...Побывал я у многих бывших коммунаров и, конечно, у Марты Николаевны Клитной, матери контр-адмирала, собеседника в полете над Охотским морем. Сын предупредил ее о нашем знакомстве, и она рассказала о далеком времени, о своей семье и о том, какие легендарные у ее старшего, у Коли, бабушка и дед. "Моряки - наша семейная слабость, - мягко, стесняясь незнакомого человека, сказала Марта Николаевна. - Дед Коли, мой отец, тоже был моряк, кондуктор, унтер-офицер, даже бунтовал. Смешно, но в начале века им во Владивостоке заинтересовались жандармы за невинную, кажется, затею - матросские кружки по борьбе с неграмотностью и пьянством. Он был грамотный и трезвенник. Затею расценили как крамолу. Ему удалось перевестись из Владивостока в Севастополь. Но если один раз человек сделал что-то доброе, его уже тянет по этому пути. Когда случилось восстание на "Очакове", он поднял бунт в экипаже в Севастополе. Военно-полевой суд приговорил к расстрелу. Заменили каторжными работами, А он бежал на каком-то пароходе в Южную Америку, Где с ним мама познакомилась, не знаю, во всяком случае, они произвели меня на свет в Париже. Мама, Федосия Петровна Кассесинова, ее партийная кличка Фаня Черненькая, уже шесть лет была большевичкой, с 1905 года, и ей пришлось эмигрировать из России 6 Париж. Ее хорошо знал Ленин. Мама в Териоках содержала конспиративную квартиру, где жил Ленин. Мы переезжали с места на место, маме сама Надежда Константиновна составляла характеристику о работе в подполье. В Гельсингфорсе мама работала в советском торгпредстве. Вот и я в Ленинграде вышла замуж за моряка, отца Коли. Мама уже была в Москве, когда у нас первым появился Коля. Первый ребенок, мы не знали, куда деваться, а коммуна нас приютила. Теперь у меня и внуки моряки, четвертое поколение". "А Николай Герасимович нянчил вашего Колю?" - "Да, да, конечно". Марта Николаевна запомнила его молчаливую безотказность, он и мужу помогал в науках, и за Колей присматривал, хотя и не мужское это дело. Сама Марта Николаевна работала слесарем-сверловщиком на заводе "Большевик", что-то там сверлила для броневиков. Все работали. И всё помогали друг другу, так в коммуне было заведено. Очень мало тогда люди требовали для себя. "Прекрасное было время"...

Тоже страница жизни эпохи коммунаров и коммун, дуновение той атмосферы, в которой воспитывался командир. В этой атмосфере росли, раскрывались люди, которые почувствовали на своих плечах "груз новой ответственности", когда ушел Ленин.

3. Его корабль

Странным казалось поведение Кузнецова после окончания оперативного факультета Военно-морской академии. Кончил с отличием. Получил первую в жизни награду, ценимую военным человеком, - пистолет системы Коровина с металлической пластинкой: "Командиру-ударнику Н. Г. Кузнецову за успешное окончание ВМАкадемии от Наморси РККА. 4.5.1932 г.". Была возможность выдвинуться: предложили должность в штабе, дающую "одну широкую" на китель, при его способностях - перспектива, путь в флагманы, тем более что он уже стажировался в штабе Морских Сил Балтики и о нем хорошо отзывался флагман Л. М. Галлер. Выпускник дореволюционного Морского корпуса, старший офицер на линкоре "Слава" в Моонзундском сражении 1917 года, командир эсминца, а потом и командир линкора "Андрей Первозванный", подавлял орудийным огнем линкора мятеж на Красной Горке в 1919 году - отзыв такого заслуженного, опытного начальника много значил. От выдвижения в штаб Кузнецов отказался - только на корабль. Предложили должность командира корабля, еще очень мало было командиров из рабочих и крестьян с академическим образованием. Нет, только старпомом: до академии он плавал старшим вахтенным начальником на "Червоной Украине", то есть помощником командира, но это не старший помощник. Хотел ли он стать командиром? Несомненно. Еще в училище он как заповедь усвоил слова "замечательного штурмана и преподавателя" - это его, Кузнецова, определение - Ивана Николаевича Дмитриева: "Коль вы, избрав военно-морское училище, не стремитесь командовать кораблем, значит, ошиблись в выборе". Он не ошибся в выборе. Но чтобы стать настоящим командиром корабля, надо обязательно пройти через эту самую хлопотную должность, должность человека, отвечающего в экипаже буквально за все, но умеющего организовать службу так, чтобы каждый из командиров боевых частей был абсолютно самостоятелен. Из академии с отличием - и в старпомы?!

Впрочем, и прежде, в 1926 году, окончив училище, Кузнецов повел себя, казалось бы, вопреки логике. Четыре кампании отплавали курсанты на различных. кораблях. Все плавания - за пределы тогда ограниченных территориальных вод, из теснин Кронштадта и Лужсской губы в открытую Балтику, через Датский пролив в Атлантику, в Северное и Норвежское моря, в Ледовитый океан. Занимались не только практикой по корабельным специальностям, не только определяли место корабля по звездному небу и прокладывали на карте его курс, но и обучались матросским действиям по авралам, аварийным и боевым тревогам, драили медяшку до изнеможения, скатывали палубу - горбом и до печенок вбирали в себя всю науку матросской жизни. Потому вознеслись до небес, когда в последний год перед выпуском командир доверил им самостоятельно командовать, ставя линкор на якорь. Командовать всерьез, со всем возможным в таком сложном деле риском, полагаясь на их полную ответственность, даже, как им казалось, не страхуя, не корректируя, не дублируя их команд. Командир корабля приглядывался, кого из выпускников взять на линкор, И вот, когда в училище командир курса построил выпускников, назвал отличников, имеющих право самостоятельного выбора, и спросил, кто где хочет служить, Кузнецов неожиданно для всей "отличной пятерки" выпалил: "На Черном море". Он же знал, что есть на него запрос от командира линкора. Большая честь. Знал, что только на Балтике, как она ни тесна, есть флот, дивизионы эсминцев-"новиков", три линкора, все начало оживать в двадцатые годы, как и ленинградское судостроение. А на Черном море? Там нечему оживать: часть кораблей погибла в боях, часть затоплена вблизи Новороссийска - "Гибель эскадры", не желающей стать добычей белогвардейцев; часть предана и продана белоэмигрантами интервентам, отнята у страны и уведена в африканскую базу Франции Бизерту. А плавают три миноносца да крейсер "Коминтерн". Как можно отвергнуть такую школу, такое будущее - службу на линкоре! Манили северянина юг, тепло, неведомый Крым, Кавказ? Горячили воображение моря, где у Чесмы, Калиакрии, Тендры, Азова флот России прославили адмиралы Ушаков, Спиридов, Грейг, Сенявин, Лазарев? Или хотелось увидеть легендарный Севастополь, Малахов Курган, Балаклаву, землю, где Нахимов поступил на суше так, как положено командиру поступать на корабле - не покинул обреченную крепость, с честью погиб, не взвешивая, не сопоставляя ценность своей жизни с жизнью подчиненных ему героев-рядовых?..

Словно плотину прорвали перед юношей училищные годы, мир поразительной истории раскрылся перед ним, и все его товарищи ждали дальних увлекательных походов. В те годы в его натуре открывалась превосходная черта - не только мечтать, читая, впитывать прочитанное, виденное, слышанное, молча обдумывать и решать, как дальше жить. Была тогда логика в поступке юноши. И даже трезвый расчет, а не взбалмошность: плавать на крейсерах. В Николаеве достроили заложенный до революции крейсер "Адмирал Нахимов", его назвали "Червона Украина". Кузнецов еще не знал, какое место займет в его жизни этот корабль.

В одной из личных записей Николая Герасимовича есть такие строки: "Всякий командир имеет склонность либо к штабной работе, либо пристрастие и умение командовать. Из офицера, не проявившего определенных качеств, не получится отличный командир или отличный штабной работник. Это будет средний командир или посредственный начальник штаба. Старший начальник, наблюдая прохождение службы подчиненного, должен определить, на что тот способен. У природного командира начальником штаба работает человек с ярко выраженными качествами штабного работника". Записано на склоне лет, когда огромный опыт позволял ему обобщать пережитое и он вправе был назвать "отличными штабными работниками" адмиралов Галлера, Исакова, Алафузова, Елисеева... А тогда, после академии, он знал, что хочет плавать, командовать кораблем, интуитивно чувствовал пристрастие, понял, что не должен, не может ради карьеры изменить своей натуре. Но умения командовать еще не проявил, вернее, не утвердился в нем, хотя три года службы на "Червоной Украине", а точнее, четыре кампании с мая до осени - многое определили. В одной из аттестаций, их тогда составляли ежегодно, старший начальник писал о Кузнецове: "Приспособляемость к практической жизни удивительно высока. Инициативен, дисциплинирован, требователен к подчиненным, любит море. В походной обстановке исключительно вынослив". Это подкреплялось строгостью к себе.

В мае 1932 года два товарища вместе приехали в Севастополь - Алафузов в штаб флота, Кузнецов старпомом на крейсер. Но не на свою "Червону Украину", а на новый крейсер "Красный Кавказ". Ночью в море "Красный Кавказ" столкнулся с другим кораблем, свернул себе форштевень, был возвращен на завод, и после ремонта произошла полная смена командования: не только новый старпом, приехал с Балтики новый командир Н. Ф. Заяц, сменили и некоторых командиров боевых частей.

Хуже нет такой лихорадки. "Обстановка наложила особый отпечаток на наше знакомство, - вспоминая о Кузнецове, пишет Н. А. Прохватилов, тогда командир БЧ-V крейсера - электромеханической боевой части. - Вначале мы насторожились, сработаемся ли с новым старпомом. Познакомились ближе, я понял, что пришел весьма грамотный и опытный моряк, знающий крейсерскую службу".

Кузнецов, как мы помним, и сам не выносил рыка и крика. "Железной рукой" нигде порядка не наведешь, только запугаешь, подавишь волю. Умей пробудить желание работать и тогда требуй. Беду и без того все горько переживают, плохо, если все время будет давить ярлык "штрафного корабля". Не все же виновны в аварии, виноваты те, кто не научил людей плавать ночью. Нет строгого распорядка, не сплавался экипаж. Терпеливо занялся старпом организацией жизни корабля, не сам - руками командиров. Не дергал, не тыкал людей носом в случившееся, что тут же отметил Прохватилов, а в его боевой части почти половина экипажа, уж там-то почувствовали бы придирчивость старпома.

Не сразу старпом понял нового командира. Позже Кузнецов отнес его к категории "командиров переходного периода". Старые офицеры уходили, красных офицеров с нормальным образованием и опытом еще только растили, а кораблей становилось все больше. Быстро устарела училищная поговорка: "Были бы корабли, командиры найдутся". Вот и появилась эта "переходная категория" способных, но уже немолодых матросов после краткого обучения на курсах назначали командирами кораблей. Н. Ф. Заяц умело командовал на Балтике миноносцем. Он и за крейсер взялся с той же лихостью, во все влезал сам, осложнял работу старпома. Некоторые называли его партизаном. Отношение к нему, как ни странно, изменилось после первой промашки: не учел, что турбины крейсера это не машины миноносца, легко исполняющие команды с мостика, надо уметь заблаговременно гасить ход, чувствовать большой корабль, его особенности, чтобы красиво подойти к штатному месту стоянки на рейде и быстро выполнить маневр постановки "на бочку".

Эсминец обычно швартуется к берегу или к борту другого корабля. Крейсер, как правило, имеет в базе постоянное место на рейде, штатное место у сварных бочек-поплавков, закрепленных "мертвым якорем"; бочки болтаются на поверхности, подобно буйкам, накрепко соединенные с твердью на глубине якорь цепью, ее называют "бридель". Вот к этой бочке, а бывает, и к двум надо подойти и закрепить корабельную якорь-цепь. Нужна тренировка, глазомер, позволяющий действовать даже вслепую, словом, это искусство. А новый командир подошел "по-миноносному", проскочил и не смог стать на бочку. Опозорился перед экипажем. Но умный оказался человек, нечванливый. Досады не скрывал, но и не постеснялся второй и третий раз вернуться, стал на бочку, хоть и с трудом, а потом учился этому маневру у всех на глазах. И научился. Он и старпому вскоре стал больше доверять, дал ему полную волю, особенно когда стояли на рейде и была у командира возможность вместе с другими заядлыми охотниками сойти на берег. Любил старый матрос охоту.

Командирам пришлось по душе, что старпом зорок к любому доброму делу, не терпит рутины, сказывалась его академическая подготовка. И Прохватилов запомнил, что именно эта черта его сблизила, даже сдружила с Кузнецовым: "Главную часть боевой подготовки для B4-V составляла борьба за живучесть корабля. Разбирали случаи попадания в разные места торпеды, авиабомбы, артиллерийского снаряда. Личный состав аварийных партий учился быстро восстанавливать снабжение электроэнергией, воздухом, ликвидировать возникшие пожары, дать возможность остальным боевым частям вести боевые действия. Это очень понравилось новому старпому, и он вовлек в учения все боевые части. Так возникла боевая подготовка всего корабля: сначала все отрабатывали на якоре, а потом и на ходу. Велика тут заслуга Кузнецова".

Может быть, казенно звучат для постороннего уха термины: "личный состав", "боевая подготовка", "борьба за живучесть". Но в этом гарантия жизни корабля, жизни флота, а случится, и всей страны - так начинается готовность.

Если и прежде, до академии, Кузнецов редко отлучался с "Червоной Украины", то здесь, на "Красном Кавказе", никто, кажется, не замечал его занятости. Все налаживается, а он всегда приветлив и, конечно, сдержан, рад послушать в кают-компании таких бывалых людей, как флагманские специалисты, читает в своей каюте серьезные книги на немецком языке "без словаря", что поразило того же Прохватилова; дверь из каюты на верхней палубе у грот-мачты открыта, и старпом всегда видит и площадку для корабельного самолета, и большую часть крейсера.

А флаг-штурмана бригады крейсеров Анатолия Николаевича Петрова - он полгода отсутствовал, за это время и появился на корабле новый старпом просто поразили происшедшие перемены: "Разработан абсолютно точный распорядок дня, чего не было прежде. С точностью до минуты соблюдается корабельное расписание. Команда в безупречно чистом рабочем платье. Все, что каждому положено, дается в срок - увольнение, обед, баня. А тенты в жару на рейде? Раньше их с трудом успевали поставить за два-три часа, а теперь вслед за командой "Отдать якорь!" шла команда "Поставить тент!". И за 15 - 18 минут все палубы под тентами!"

Флаг-штурман окончил училище на год раньше Кузнецова, знал его хорошо, "Новый старпом был ближе команде, чем его предшественники, сам хлебнул матросской жизни, Не было у него фанаберии, как еще кое-где тащилось от старого флота. Впервые я увидел, как старпом заставил всех командиров боевых частей, да и нас, флагманских специалистов, разработать методику боевой подготовки, - рассказывал мне А. Н. Петров, ныне вице-адмирал. - Раньше никакой методики не было. Старослужащие обучали молодых, как и что надо делать. Но это пригодно для одиночек. А действия подразделения? А взаимодействие? А учения по боевым частям, по кораблю в целом? Все, по сути, началось с "Красного Кавказа". В полной мере эту работу Кузнецов развернул, когда стал командиром "Червоной Украины". Все потом вылилось в "Курс боевой подготовки корабля" в масштабе флота. Мы тогда только рожали БУМС временный Боевой устав Морских Сил. Это академия работала. А "Курс" на корабле - его инициатива и заслуга. Он, помнится, вроде бы и не работал. Стоим на рейде, выглянешь - старпом на юте, а всюду все вертится. И это было чудом!"

Но старпом не только организатор корабельной службы, ему при необходимости надо заменить в походе и командира, а навыков управления крейсером

нет. Учился и у "командира переходного периода", и у Юрия Федоровича Ралля, командира бригады крейсеров. Прекрасный педагог, училищем прежде командовал, Ралль в старпоме угадал родную струну - не оторвешь от корабля, лет у него иных интересов, любит плавать. А Ралль увидит на иллюминаторе муху, ухмыльнется и подкинет: "Давненько в море не были".

Но был в бригаде начальник штаба, вместе кончали академию, хотя и разные факультеты. Его уважали как человека из гущи Октября - горячий трибун, умел растормошить, зажечь людей, а тут открылось: морской службы он не знает. Нет на мостике Ралля, он теряется, становится беспомощен, ничем не может помочь и старпому; вот кому следовало поплавать и вахтенным начальником, и помощником, пройти всю практическую службу на кораблях, что, кстати, тот потом и сделал, как человек добросовестный.

Однажды в длительном плавании, наблюдая поведение "преждевременного начштаба", флаг-штурман сказал старпому:

- А ты правильно поступил, что отказался возвыситься. Знаешь, как меня нанимал Викторов на Балтика "флажком"? Не флаг-специалистом - флажном к себе, а я первую кампанию после училища отплавал штурманом. Зимой эсминец стал на ремонт. Вызывает меня командир: "Штурман! Завтра явитесь на "Кречет" к командующему". - "Зачем?", - осмелился я спросить. "Не знаю. Набедокурили, наверно". Явился на штабной "Кречет". Доложился. Викторов говорит: "Вас наметили ко мне флаг-секретарем. Ну что, поработаем?" Молчу. "Что молчите, недовольны?" - "Товарищ командующий! Я только кончил училище. Хочу плавать. Позвольте остаться на миноносце!" - "Да вы что, думаете, я вас уговаривать сюда позвал?! Будете ходить со мной по кораблям, на учениях всегда рядом. Это же не просто так - флажок, подай папиросу. Учиться будете, многое поймете. Срок придет - в академию, куда захотите. Ну, ясно вам?" - "Так точно". - "И что же?" - "Разрешите остаться на миноносце". Рассердился: "Идите, я вас уговаривать не стану". И остыл: "В общем-то правильно, я тоже вроде штурманом был, понимаю, что это такое"... Я как завинтил оттуда - на корабль, к командиру. "Ну как, - спрашивает, - нанялись?" - "Товарищ командир, куда нанялся?" - "Да вас же флажком нанимали". - "Это вы, что ли, избавиться от меня хотели?" - "Да нет, что вы. Я вам лучшего хотел. Это ведь карьера!" Из старых офицеров он был, Лысцов такой, вот и сунул мне такое паршивое словечко - карьера. После меня Витьку Яковкина - с нашего же курса - вызвали: принимай дела, и все. Он сразу две с половиной нашивки получил, через два года - чикен-брикен - в академию - и пошел-поехал...

Прошел всего год старпомства. "Красный Кавказ" стал одним из лучших кораблей на Черном море и подтвердил это удачным походом в Турцию, в Италию, Грецию. Сергей Дмитриевич Солоухин, флагманский минер бригады и тоже к концу долгой службы вице-адмирал, говорил мне: "Отличные организаторские способности, умение хорошо поставить службу, умение ладить с офицерами не на панибратских началах, а как того требует командирская должность". Вот с каким багажом Кузнецов вернулся наконец на свою "Червону Украину".

Это случилось внезапно, сентябрьским вечером, когда на "Червоной Украине" были разогреты машины для срочного выхода в Батум. Вызванный комфлотом с "Красного Кавказа" Кузнецов узнал, что он должен принять крейсер в море, в плавании, от предшественника. Сходили, вернулись в Севастополь, крейсер принял, в командование вступил, провел в размышлениях беспокойную ночь, и настало его первое утро командира корабля.

На корабле, где действительно "мир тесен", где и рядовой, и старшина, и любой из командиров, будем уж называть их по-современному офицерами, круглые сутки находятся на глазах у всех и оттенки поведения каждого - с подчиненными или с начальством - видит и молча судит весь экипаж вырабатывается щепетильная ответственность и зависимость от мнения экипажа, экипаж выносит каждому точную моральную оценку. И слабости, и достоинства все на виду. Разумеется, каждый ведет себя сообразно своему характеру и воспитанию. Но среда, если человек ее любит и считается с ней, влияет и на его характер. Она чутка к фальши, не терпит заискивания - ни вверх, ни вниз, уважает прямоту, надежность, открытость и либо принимает, признает человека, либо обособляет его.

Кузнецов за годы службы видел, как трудно приходилось на корабле офицерам, торопящимся все, да поскорее, переделать на свой лад и вкус, даже если их конечная цель верна, как внутренне ополчались люди против самоуверенности и высокомерия. Среда того близкого к ниспровержению господ времени была до предела чувствительна к любому проявлению барства и солдафонства. Дисциплина, строгая дисциплина органически связывалась с сознательностью. Так и говорили: сознательная дисциплина. Ничего общего у нее нет с той унижающей достоинство человека и ненавистной муштрой, на которой держалась каста "ваших благородий", "высокородий", "превосходительств" и прочего величания. Как ясно и глубоко по смыслу звучало: "Товарищ Ленин!" И как чеканно и с достоинством произносилось: "Товарищ командир!"

- Товарищ командир корабля! Экипаж построен. Через пять минут подъем флага! - с каким внутренним трепетом услышал этот рапорт в первое утро командования "Червоной Украиной" Кузнецов, как трудно было ему овладеть собой, чтобы ни один мускул не дрогнул на лице, когда увидел застывший строй, услышал серебряные звуки горна, играющего "зорю", привычное "Время вышло", кивнул, и вахтенный офицер скомандовал: "Флаг и гюйс поднять!" Раскатами отозвались, зазвучали и "зоря", и все команды на других кораблях, словно эхо от флагмана. Его корабль был флагманским, на нем держал свой флаг командующий флотом Иван Кузьмич Кожанов.

"Матросский флагман" - с любовью называл его Кузнецов. Кожанов - БТО Сама революция. Большевик с марта семнадцатого, еще совсем юный мичман. Кожанов - это матросские полки против Юденича на Балтике и против белогвардейцев на Волге, экспедиционный корпус моряков против англичан на Каспии, это судьба возрождаемого флота. Командующий на Балтике, на Дальнем Востоке, слушатель Военно-морской академии при ее возрождении, военно-морской атташе в Японии. "У меня раскосые глаза", - шутил он. Ум, знания, понимание будущего пути развития флота и его оружия, блестящие и краткие разборы учений, походов, происшествий, точные, дельные указания, уважение к авторитету и самостоятельности командира, а это чрезвычайно важно, когда на корабле - высший штаб, тесно, много указующих и часто бывает всевозможное начальство...

И вот флаг поднят. Экипаж надо распустить по местам. Но командир медлит. Не спеша он обходит строй, вглядываясь, как наставлял Ралль, в лица. Остановился, заговорил негромко, но так, чтобы слышал каждый. Он сказал, что знает крейсер с достроечной стенки завода, им командовали отличные моряки, хорошо обучали людей, успешно выполняли сложные поручения командования и правительства, экипаж всегда был дружный, сплоченный; в Стамбуле в ночь перед выходом для сопровождения яхты афганского короля Амануллы-хана, в опасный момент, когда у борта три наших эсминца принимали топливо, случился пожар у действующего котла, экипаж по авралу блестяще справился с огнем, к утру л следа от пожара не осталось, даже трубу так покрасили, что ни турки, ни свои не могли ничего заметить, и в назначенный срок корабль отсалютовал королю и занял свое место в эскорте. Сообщил, что шесть лет назад на траверзе Ялты корабль так тряхануло, будто он наскочил на подводную скалу; командир Несвицкий, невысокий, тучный, глазки узкие, на вид нелюдимый, а на самом деле человек добрый и моряк надежный, - он эсминец "Азард" когда-то вывел с минного поля, когда погибли три других эсминца, - быстро скомандовал "Стоп!"; обследовали все снаружи, внутри, пробоин нет, оказалось, "Червона Украина" попала в эпицентр знаменитого ялтинского землетрясения. Рассказал и о неприятностях, о своих ошибках в разное время службы, даже о таком смешном случае, как его батарея без конца салютовала разным турецким чинам и сбилась со счета, задолжала один выстрел стамбульскому губернатору; тот потребовал удовлетворения, но уже спустили флаг, нельзя салютовать после спуска флага, пришлось, всем на удивление, палить с утра. Вспомнил, до какой ошибки довела его и собственная рассеянность, и неточно переданное распоряжение начальника, отдыхающего на борту: "Приготовить к утру машины!" Передал семафор на все корабли - приготовить машины к походу, а надо было к моменту пробуждения начальства и сопровождающих лиц вызвать на стенку из гаража автомашины. Не корабельное это занятие - "готовить к сроку" автомашины.

Смеялись, удивлялись, не привыкли слушать такое в строю. Но подметили в этом "тесном мире":