— С добрым утром, — сказал Викулов. — Спички давай.

— А у меня обеденный перерыв! — заявил Леонид. — Хочу — обедаю, хочу сплю. — Он резко мотнул головой, вытряхивая из волос стружки, и увидел Даблина. — Провокатор, — сказал он ему. — «Выжми за шиворот»! И должность у тебя провокаторская.

— Вот спасибо, — обиделся Даблин. — А я-то за него хлопочу, а я-то о нём беспокоюсь!

— Да? — усомнился Леонид. — Ну, тогда извини. Тогда я сейчас чаёк… — Он слез с верстака, прошёл в угол к электрической плитке и, сняв с неё клееварку, поставил чайник. — Сон какой-то дурацкий снился, — сообщил он, разматывая удлинитель. — Сплю, понимаешь, и знаю, что это сон… А вы, собственно, зачем пришли?

— За спичками, — напомнил Викулов.

— На полке над верстаком. Не там, выше… Погоди, а зачем тебе спички? Ты же бросил.

— Я первого сентября бросил. А сегодня уже двадцать девятое.

— Понятно. — Леонид вернулся к верстаку, сгрёб с него стружки, придвинул стулья. — Блиц?.. — предложил он, доставая с полки шахматные часы и доску. — На вылет, а?

Викулов отрицательно мотнул бородой, размял сигарету, закурил и удалился в подсобку. Леонид вопросительно посмотрел на Даблина.

— Потом, — сказал Даблин, сдул с верстака опилки, развернул стул и сел. Вид у Даблина был назидательный и таинственный, как у профессионального Деда Мороза. Сейчас потрясёт посохом, и ёлочка загорится. — Повестки при тебе? — спросил он.

— При мне, — озадаченно сказал Леонид и потянулся к внутреннему карману, где в бумажнике лежали обе повестки — милицейская и от нарколога. — А ты откуда знаешь? — спохватился он.

— Должность у меня такая — быть в курсе.

Леонид подозрительно оглянулся на распахнутую дверь подсобки. Викулов рылся в стеллажах, где был составлен его уже готовый заказ: сорок мольбертов и две сотни багетных рамок. Вытащил один из мольбертов на свет и стал придирчиво разглядывать. На Леонида он не смотрел… Да нет, ерунда же! Ему-то откуда знать?..

— Люся сказала? — неуверенно предположил Леонид, доставая бумажник. Так ведь и она тоже…

— Я же говорю: должность такая. Давай, давай.

Даблин взял протянутые повестки, одну за другой пробежал их глазами, сложил вместе и разорвал пополам. Потом сложил половинки и ещё раз разорвал. И ещё раз. И бросил обрывки в ящик со стружками.

— Вот так, — сказал он покровительственно. — И что бы ты без меня делал, гражданин уникум?

Леонид неопределённо улыбнулся.

— Прошла зима, настало лето, — процитировал он. — Спасибо Даблину за это.

— А ты как думал? Вот записали бы тебя в наркоманы — век не отмылся бы. Телевизор смотреть надо!

— Я и говорю: спасибо. А при чём тут телевизор? Просвети.

Даблин охотно просветил.

Оказывается, в прошлую пятницу по телевизору была передача «Институт человека», на сей раз посвящённая эффекту левитации. Впрямую о порхачах ничего не говорилось (а может, и говорилось, да потом вырезали), но мнения о левитации — теоретические — высказывались самые разные, вполне в духе научного плюрализма. Словом, прогресс налицо… Выяснилось, что ещё в эпоху застоя аж два медицинских института в Союзе втихую занимались этим оккультным явлением и даже достигли кое-каких результатов. То есть искусственно вызывать эффект они так и не научились — похоже, и цели такой перед собой не ставили. Зато провели многоплановый сравнительный анализ: на материале пациентов наркологических клиник с одной стороны и немногочисленных советских йогов, утверждавших, что они могут левитировать, — с другой. Так вот: постэйфорическое состояние человеческого организма по выходе из нирваны во многом, если не во всём, соответствует аналогичному состоянию после наркотической эйфории. Даже состав крови меняется почти одинаково. Даже какие-то следы наркотического воздействия в крови йогов обнаруживались — хотя следили за ними весьма тщательно, никаких наркотиков не допускали, а кровь брали не только после, но и до впадения в нирвану. Наблюдалась левитация этих йогов или нет — об этом профессора молчат. Но из умолчаний можно понять, что — наблюдалась. Причём до левитации состояние крови было нормальным. А после — изменялось. По очень многим параметрам. Подробностей Даблин уже не помнит, но общий пессимистический вывод таков: левитация столь же пагубна для здоровья, как и приём наркотиков. То есть с медицинской точки зрения, человек летающий ничем не отличается от наркомана.

— Так что же теперь — не летать? — спросил Леонид.

— Почему не летать. Летай, — разрешил Даблин. — Но не попадайся. Это я тебе как порхач порхачу говорю. Ведь наш нарколог прежде всего послал бы тебя за анализом крови. И сделал бы медицинский вывод. Доказывай потом, что ты уникум. И что к этой девице ты никакого отношения не имеешь — но это уже в милиции пришлось бы доказывать. Нашёл с кем связаться. Альтруист.

— А что с ней?

— С девицей? Откачали: ты её вовремя приволок. Почти.

— Ну, слава богу…

— Слава Фёдору! Слава разгильдяю Ревазову, у которого что ни месяц, то две-три аварии! Мне слава, что я такой общительный и симпатичный, что Фёдор мне не только про стычку с порхачом рассказал, но и внешность порхача описал подробненько. Твою внешность! А не будь вчера аварии? не окажись на дороге ни одной машины? или другая машина, а не Фёдоров «газик», и позже?.. Приволок бы ты в больницу труп. Даже я не смог бы аннулировать эти повестки, если бы ты приволок труп!

— Так я же говорю: спасибо.

— Я слышал, какое твоё спасибо: «пришла зима, настало лето…»

— «Прошла зима…»

— Что?.. Ну, суть не меняется. Ладно. — Даблин взял свою шляпу, повертел в руках, положил обратно на верстак. — Ладно, кончили с этим. Посижу немного у тебя да пойду. — Он сунул руку в карман, пошарил там и повернулся к подсобке. — Алексей Парфёнович! — позвал он. — Ты, случайно, не шофёр?

— И шофёр тоже, — отозвался Викулов. — Машина пришла?

— Да нет, спички верни.

— Какая машина? — спросил Леонид.

— Грузовая, — сказал Викулов. Он протиснулся между мольбертами, которые уже почти все успел выволочь из подсобки, подошёл к верстаку и выложил перед Даблиным коробок. Тот немедленно закурил.

— Четыре штуки скрипят, — сообщил Викулов, задрав бороду и глядя поверх неё на Леонида. — И кривые!

— Которые? — вскинулся Леонид. — А, помню! Это первый курс делал. Сырую фанеру взяли, да ещё и гайки перетянули… Четыре — ерунда, я тебе новые сделаю. Сам. На день работы.

— Ладно, сойдёт, — смилостивился Викулов. — Некогда.

— Почему? Ещё два дня до первого. И машины до первого всё равно не будет — на вывозке овощей. Всегородской аврал…

— Машины не будет до десятого, — сказал Даблин. — Вашей машины, конечно. А наша придёт через… — он посмотрел на часы. — Странно. Что-то Семен Иванович не торопится.

— Может, к главному входу подъехал? — предположил Викулов. — Ты ему хорошо объяснил?

— Пойду посмотрю. — Даблин встал. — Открывайте пока окно.

— Сиди, я сам! — сказал Викулов, и Даблин охотно сел.

— А чай? — вспомнил Леонид, но Викулов махнул рукой и полез через мольберты к выходу.

Чайник уже кипел. Леонид выключил плитку, аккуратно смотал удлинитель и полез в ящик под верстаком — за стаканами и пирожками.

Утром, вернувшись из милиции, он сказал Люсе, что на обед не придёт и вообще, может быть, вернётся поздно, потому что работы много (не говорить же ей о повестках), и Люся приготовила ему пирожки. Вот и пригодятся…

— Ты будешь чай? — спросил Леонид и выложил на верстак свёрток.

— Обязательно, — сказал Даблин, одобрительно принюхиваясь. — Я сегодня ещё не обедал.

— А когда ты вообще обедал? — проворчал Леонид и стал убирать мольберты, чтобы расчистить проход. (Стаканы были черны от заварки, придётся топать в умывальник и оттирать их с солью). — Когда ты вообще нормально питался?

— Скоро буду, — пообещал Даблин, и Леонид оглянулся на него: какие-то усталость и безнадёжность прорвались в голосе Даблина, и это было очень на него не похоже.

— Тебе помочь? — сразу же спросил Даблин.

— Не надо, — сказал Леонид. — Я мигом, только стаканы сполосну. Тут рядом.

Даблин кивнул и остался сидеть — и это тоже было совсем не похоже на энергичного, делового, ко всему причастного Даблина. Казалось, деловой и энергичный Даблин весь выложился в «воспитательной» беседе с Леонидом, тем самым выполнив своё последнее предназначение… Конечно, это только казалось. Потому что надо совершенно не знать Даблина, чтобы суметь представить его уставшим и потерявшим всякие перспективы. Потому что искать и находить выход из безвыходных ситуаций как раз и было призванием и предназначением Даблина. А последние три года — профессией.

— Я мигом! — повторил Леонид, убрал с дороги последний мольберт и, подхватив с подоконника стаканы и пачку соли, побежал в умывальник.

В коридоре, едва повернув за угол, он чуть не протаранил своё непосредственное начальство — заместителя директора ПТУ по хозяйственной части, — которое шло (а точнее — стояло) под руку с Викуловым. Подвижный и рыжебородый Алексей Парфёнович был при этом рыжее и подвижнее самого себя. Он энергично и весело оттеснял завхоза от аппендикса, ведущего к мастерской, и с необычайно озабоченным видом тараторил какую-то чушь, стараясь отвлечь высокое внимание от беспорядков, несомненно творящихся там. Завхоз был мрачен и целеустремлён, Леонида он не заметил, а Викулов, который всё и всегда замечал, так грозно глянул на Леонида и так неожиданно ему подмигнул, что Леонид счёл за благо проскочить, как бы по инерции, мимо и поплотнее затворить за собой дверь умывальника.

Отмывая стаканы, он ещё некоторое время слышал одинокий голос Викулова, потом завхоз что-то ответил, и Викулов зачастил ещё быстрее, уже с вопросительной интонацией, всё чаще добиваясь ответов, потом их голоса стали приближаться, и Леонид услышал, как они прошли мимо умывальника, беседуя вполне мирно и обстоятельно. То есть в мастерскую Викулов его не пустил. Почему-то.

Глава восьмая

Сергей Даблин

Даблин докурил, поискал глазами пепельницу, не нашёл и, старательно притушив окурок о подошву нового ботинка, бросил в ящик со стружками.

А туфли придётся выбросить, подумал он. Зря Эля их отмывала. В них теперь только на дачу, в огороде копаться, но дачи у меня нет. Впрочем, теперь, наверное, будет. И дача будет, и огород, и для Мишутки время найдётся — не только по воскресеньям. «Здравствуй, Мишутка, я твой папа». В шахматы научусь играть — по-настоящему, а не так… Все журналы перечитаю… Интересно, кому отдадут мой кабинет? А, впрочем, не интересно. Чернову отдадут, он давно рвётся. Тесно ему в одном кабинете с Флюгарковой, а Флюгарковой тесно с Черновым — вот теперь оба и развернутся. И кресло моё ему давно нравится. Не кресло как должность, а кресло как прибор для сидения… Или не отдавать? Отдам. Скучно всё это… Спасибо тебе, товарищ Берестов, принципиальный ты мой: подвёл под формулировку. Ох, и влетит же тебе от твоего начальника, от Реваза Габасовича — это ж ему теперь самому думать, а он отвык! Кому он теперь будет анекдотцы с подходцем рассказывать? Не Чернову же…

Анекдот о бухгалтере, попавшем под давление грозной бумаги сверху, Реваз Габасович всё-таки рассказал. Улучил время, когда Фёдор второй раз поплыл на остров — включать насосы, а Берестов, убедившись, что насосы работают и нефтепровод давление держит, не стал дожидаться Фёдора и уехал со сварщиками. (Очень спешил. Как потом выяснилось — сочинять докладную в райком об антиперестроечных действиях Даблина…) Анекдот был, как обычно, ни то ни сё. Но, рассказав и отсмеявшись, сколько прилично, Реваз Габасович, как водится, сразу перешёл к сути.

Грозная бумага действительно имела место быть, и главный бухгалтер «Шуркинонефти» действительно пребывал в замешательстве, потому что бумага оказалась не вполне законной. Но — сверху. И очень в духе последних веяний, противиться коим никак нельзя, потому что закон — законом, а обком обкомом. В бумаге этой, а точнее сказать — в закрытом телексе из объединения «Ушайнефтегаз», — велено было управлению «Шуркинонефть» срочно перечислить на счёт объединения остаток прибыли (указывались номер счёта и сумма с точностью до рубля), после чего незамедлительно переходить на полный хозрасчёт и быть самостоятельным. Ни больше, ни меньше. И Реваз Габасович искал теперь у Даблина совета: что ему делать? Отдать им всю прибыль до копейки — пускай подавятся, — или же есть возможность хоть сколько-нибудь придержать? Не до хорошего, конечно, но тысяч хотя бы десять… Почему именно десять? Да потому, что для молодёжного общежития, лучшего в городе, между прочим, заказана видеосистема из самых новых — восемь тысяч, ну и плюс кое-какие расходы в помещении: ремонт, оформление… Ещё в начале года этот видеосалон замыслили, с таким трудом задумку пробивали, и вот, на тебе: аппаратура уже в пути, а платить нечем.

То есть нужны не просто десять тысяч, а десять тысяч наличными? Так в том-то и дело! Ведь всё подчистую забирают — и наличные в первую очередь! И много забирают? Двести тысяч! А если точнее? Сто девяносто тысяч восемьсот сорок три рубля. Ага… Девятку на восьмёрку Реваз Габасович не пытался подчистить? Ни боже мой, это же подсудное дело! Да и главбух на это не пойдёт, ему ведь тоже подписывать… Значит, главбух ещё не подписал? Подпишет, куда он денется. Поскрипит и подпишет. А Реваз Габасович, значит, уже подписал? Нет, Реваз Габасович тоже не подписал — не успел. Он увидел, что там про деньги, ну и спустил вниз, не читая. А главбух вечером прибегает — без доклада, понимаете, у меня тут посетители, а он…

— Ладно, я подумаю, — сказал Даблин. — А вы эту бумагу пока потеряйте. До завтра.

Но ведь бумага уже секретаршей подписана — что получила, мол. И сегодняшнее число. То есть уже вчерашнее…

— Ну, запишешь выговор своей секретарше! — рассердился Даблин. — Чтобы впредь не теряла важных бумаг! А потом компенсируешь. Что ты, в самом деле…

И Реваз Габасович успокоился, потому что знал, шельма: если Даблин сердится и переходит на «ты» — значит, всё в порядке. Значит, за суть проблемы он уже ухватился и теперь с досадой отметает побочную мелочь. Реваз Габасович для того, конечно, и заикнулся про секретаршу, чтобы увидеть реакцию Даблина… Трудно ему будет с Черновым: тот абсолютно всё принимает на полный серьёз и начинает именно с мелочей, а до главного руки, как правило, не доходят… Да, Даблина Реваз Габасович знал хорошо, а вот Берестова, своего главного инженера, как выяснилось, — не очень.

Они ещё были в пути, и Даблин ещё слушал рассказ Фёдора о встрече с порхачом — а Берестов уже сочинял свою «телегу». Даблин ещё переодевался дома и наскоро, обжигаясь, глотал кофе, а Берестов уже переписывал своё произведение набело. Даблин бегал в милицию — торговаться за Лёньку Левитова, а Берестов уже был в райкоме и проталкивал «телегу» в кабинет первого.

А едва Даблин заперся в своём кабинете и начал было раскручивать задачку о десяти тысячах, как его достал по телефону Викулов. Он его доставал с утра и вот наконец достал.

Оказывается, Викулов ещё вчера вечером каким-то образом узнал о телексе и был шибко обеспокоен: за мольберты и рамки, заказанные им в ПТУ, должны были заплатить шефы-нефтяники, но платить им, как теперь выясняется, нечем, так нельзя ли эти мольберты и рамки как-нибудь потихоньку вывезти, пока директор ПТУ тоже не пронюхал? И пришлось опять звонить Семену Ивановичу — подтвердить, что да, фургон свой милиция получит уже сегодня к обеду, освобождён фургон от вывозки овощей, и за Лёньку Левитова большое спасибо, потому что хороший человек и незачем ему нервы трепать, а вот нельзя ли фургон задержать минут на сорок? Да так, кое-что кое-куда привезти, сорок минут только… Ну, спасибо, Семен Иванович, век не забуду! — и тут Даблина вызвал к себе первый.

О разговоре с первым лучше не вспоминать…

Нет, Даблин, конечно, догадывался, что в райкоме к нему относятся, мягко говоря, настороженно. Потому что не бывает такого, чтобы человека любили в коллективе только за то, что он хорошо работает и всегда на виду, — но чтобы до такой степени, чтобы одной «телеги» оказалось достаточно… Ладно, всё к лучшему. И это пройдёт. Понять их, во всяком случае, можно: на носу партийная конференция, грядут большие перемены, маячит сокращение аппарата… А трудоустроить меня райком всё равно обязан. Стану клерком, буду работать от звонка до звонка. Дачу построю… А что, Даблин — не человек? Викулов ему проект нарисует, Лёнька резные наличники слепит — и будет у Даблина всё, как у людей: дача, семья, работа… от звонка до звонка… И порхать Даблин больше не будет. От счастья. Тоже мне счастье — вытаскивать Реваза из тупиков. А вот пускай теперь сам. Не маленький.

«И питаться буду регулярно!» — подумал Даблин, увидев Лёньку с сияющими, как новенькие, стаканами. И пока тот разливал по стаканам чай, Даблин сдвинул в сторону шляпу, освобождая место, и развернул свёрток…

Пирожки с морковкой были необыкновенно вкусны (а может, Даблин просто проголодался), но съесть он успел только два. Когда он потянулся за третьим, снаружи взревело, на окно надвинулась задняя стенка фургона с настежь распахнутыми дверцами, и сейчас же забарабанил в стекло Викулов, страшно гримасничая и что-то неслышно крича. Лёнька испуганно оглянулся.

— Открывай окно! — сказал ему Даблин и поднялся, делая последний глоток.

— Почему через окно? — удивился Лёнька. — Что за спешка?

— Давай-давай, — сказал Даблин. — Где тут у тебя шпингалеты? Твоё дело маленькое: приехал заказчик и забрал заказ, понял?

Лёнька пожал плечами и подчинился.

— Леонид батькович, ты поступаешь в моё распоряжение! — объявил Викулов, по-молодому перекидывая тело через подоконник. — Мне нужен квалифицированный столяр на полдня. С твоим завхозом я договорился душа-человек твой завхоз!

— Ладно, — озадаченно сказал Лёнька. — А что делать?

— Грузить мольберты, — объяснил Викулов. — А потом разгружать у меня в школе. А потом шахматишки расставим — так, Сергей батькович? Ну, и ещё одно дело есть… Давай, дружно! — и он ухватился за ближайшую стопу мольбертов, беря сразу четыре или пять штук.

Даблин было сунулся помогать, но Викулов его деликатно отстранил.

— Ты посиди, Сергей батькович, — сказал он твёрдо. — Посиди, не отвлекайся. Это ведь только полдела — увезти. Им ведь ещё и заплатить надо, как договаривались. Как раз для тебя задачка.

Да, действительно, подумал Даблин. Об этом я как-то не успел…

— А сколько нужно? — спросил он.

— Полторы тысячи! — крикнул Викулов уже из недр фургона. — Наличными! — добавил он, появляясь в окне. — Давай так, — сказал он Лёньке, — ты подавай, а я буду складывать… Тут в том-то и дело, что наличными, — продолжил он. — Перечислением я бы и сам достал. У геофизиков, например: им хозрасчёт пока не грозит и ещё долго грозить не будет. Так что, ты думай.

— Так вы что, ещё не заплатили? — дошло наконец до Лёньки.

— Ты подавай, подавай! — сказал Викулов. — Ты нас не слушай.

— Мне же директор голову снимет! — сказал Лёнька.

— За что? — очень натурально удивился Викулов. — Ты же ничего не знал! Прибыл заказчик, забрал заказ — и все дела! А нас ты не слушай, — повторил он, подхватывая из его рук новую стопу. — У тебя свои проблемы.

— Нет у меня проблем, — буркнул Лёнька ему в спину.

— Ну, об этом мы у меня в школе поговорим, — пообещал Викулов, снова появляясь в окне. — Я тебе интересную картинку покажу и всё растолкую, что она означает, потому что там не всякий поймёт… Что, последний? — спросил он, принимая мольберт. — Тогда тащи сюда рамки — тоже погрузим, сколько войдёт. Всё на одну сумму! — крикнул он Даблину. — Полторы тысячи!

Даблин рассеянно кивнул, наливая себе новый стакан. Викулову полторы тысячи, да Ревазову десять. Объединить бы как-то эти две задачки — и, может быть, что-то получится. Одиннадцать с половиной… Насчёт Ревазова у меня уже что-то мелькало, да Викулов как раз перебил. Звонком. Я ещё подумал, что это решение грядёт, схватил трубку и не сразу понял, из какой школы звонят. Почему, думаю, художественная? Это же, думаю, совсем другое ведомство: не районо, а отдел культуры… Ага — школа! Правильно, школа и мелькала. Школе можно перечислить деньги по безналичке, а она имеет право получить их живыми. Перечисляем пятнадцать: пять — школе, десять — себе… Нет, не пройдёт. Долго. И потом: смысл? Если бы летом, то можно сказать, что на ремонт, а сейчас не пройдёт. И быстрее надо — районо будет с неделю переталкивать со счёта на счёт, а Реваз может потерять бумагу на день, от силы — на два. Тут нужно без раскачки, инициативно и весело, как комсомольцы на субботнике…

— Ну, молодец, Сергей батькович! Решил?! — заорал Викулов, и Даблин вздрогнул. — Тихо, тихо! — сразу сказал Викулов. — Чай у тебя горячий? Не облей… Сейчас я до тебя доберусь…

Надо же, подумал Даблин. Опять… Ведь говорил же себе: решай вопросы только в кабинете! «Комсомольская инициатива», — повторил он про себя, чтобы не забыть, и сосредоточил внимание на стакане, стараясь держать его строго вертикально. Зафиксировал руку и огляделся. Да. Это плащ: он гораздо легче пальто… «Фонд комсомольской инициативы», — снова повторил он про себя, глядя, как Викулов карабкается на верстак, тянется к нему, привставая на цыпочки, не достаёт и что-то показывает Лёньке. Лёнька, появившись откуда-то сбоку, подаёт Викулову стул, помогает расчистить место на верстаке, и Викулов забирается на стул, а Лёнька, широко разведя руки, стоит внизу — страхует. Взгляд у Лёньки какой-то двусмысленный… «Из фонда комсомольской инициативы может взять деньги только комитет комсомола. Живыми, что самое интересное… Быстро взять и быстро употребить на то, что сочтёт самым важным. А что комсомол сочтёт самым важным — не от комсомола зависит…» — лихорадочно додумывал Даблин уже внизу, уже сидя на стуле и держась левой рукой за тяжёленький ящик со стружками.

— Телефон нужен? — деловито спросил Викулов.

— Да, — кивнул Даблин, обнаружив, что пытается поднести к правому уху стакан с чаем. Отхлебнул, обжёгся и поставил его на верстак. «А деньги в этот фонд перечислит Ревазов. Сегодня…» — Где телефон? — спросил он у Лёньки. Тот махнул рукой куда-то к выходу, и Даблин встал. Но едва он выпустил ящик, как его опять потащило вверх, и Викулов еле успел ухватить полу его плаща. Всё правильно: задачка не решена. Пока ещё нет полной уверенности…

— В окно! — скомандовал Викулов, и они с Лёнькой поволокли Даблина к окну, как привязной аэростат, и втащили в фургон.

Молодец, подумал Даблин. Соображает. Всё-таки я ещё остаюсь руководящим работником — по крайней мере, сегодня, — и нельзя мне в таком виде показываться на глаза студентам…