Я могу с чувством глубокого удовлетворения сообщить вам: дежурный охранник Эльсинора был настолько застигнут врасплох, что когда его подняли с кровати стуком в ворота замка, он вышел к ним в одной пижаме и широко открыл их, предоставив нашим доблестным морским пехотинцам возможность в считанные минуты разбить его наголову и овладеть плацдармом. Охранник, оказавшийся единственным иностранным захватчиком, в тот час присутствовавшим в замке, был вместе с его туристскими путеводителями взят под стражу, в настоящее время он находится в знаменитой башне замка и подвергается интенсивному допросу в соответствии с правилами, сформулированными в Женевской конвенции, которую с чувством глубокого удовлетворения подписала также и наша страна.

Сразу после освобождения Эльсинора я направил пропорнографическому правительству Копенгагена коммюнике, с абсолютной ясностью указав в нем, что наши действия ни в коей мере не направлены на подрыв национальной безопасности какой-либо страны, в том числе и Дании. Любое правительство, которое сочтет возможным использовать эти действия в качестве предлога для ухудшения отношений с Соединенными Штатами, поступит так под собственную ответственность, мы же, со своей стороны, сделаем соответствующие выводы.

Кстати, скажу в этой связи, что если датская армия предпримет попытки нападения на наших морских пехотинцев или прибегнет к каким бы то ни было средствам для вытеснения их из «Замка Гамлета», то представители всех слоев населения Америки — профессора и поэты, домохозяйки и дорожные рабочие — воспримут ее действия как прямое посягательство на наше национальное достояние. В этом случае у меня не останется иного выбора как, прибегнув к самому массированному из воздушных налетов, какие когда-либо видел европейский город, нанести ответный удар по расположенному в Копенгагене памятнику Гансу Христиану Андерсену.

Я сознаю, что в результате принятого мною решения освободить Эльсинор из-под ярма чужеземного владычества американскому народу придется услышать пораженческие разговоры, сомнения, высказываемые многими хорошо всем известными специалистами по манипулированию общественным сознанием. Но позвольте мне сказать этим пораженцам, этим сомневающимся: если бы Датское государство, ныне или в будущем, попыталось оккупировать Миссури Марка Твена или восхитительный Юг «Унесенных ветром», овладеть ими с той же жестокостью, с какой оно столько столетий владело «Замком Гамлета», я бросил бы морских пехотинцев на освобождение Ганнибала, Атланты, Ричмонда, Джексона и Сент-Луиса, испытав при этом колебания, не большие тех, которые могли бы сегодня воспрепятствовать освобождению Эльсинора. И я твердо уверен, что подавляющее большинство населения Америки поддержало бы меня в той ситуации, как поддерживает в этой.

По счастью, однако, у меня есть теперь основания для веры в то, что не только нашим детям, но и детям наших детей не придется больше кровью своей защищать исторические литературные памятники их родной земли от набегов, организуемых Датским министерством туризма, и все из-за того, что мы, их родители, не сумели выполнить наш долг перед ними в какой-то замшелой рыбачьей деревушке, лежащей за тридевять земель от нас.

Итак, следующая наша цель — Копенгаген. Перед ним две возможности. Либо датчане проявят по отношению к нам дипломатическую вежливость, о чем мы их и попросили, действуя строго в рамках международного права; либо они в ответ на наши просьбы будут по-прежнему демонстрировать непреклонность, воинственность и пренебрежение, ставшие изначальной причиной теперешнего противостояния.

Так вот, если в течение ближайших двенадцати часов они предпочтут сесть с нами за стол честных переговоров и согласятся отдать нам то, что мы у них требуем, я незамедлительно отменю блокаду их побережья, точно так же, как Джон Ф. Харизма в лучший свой час отменил блокаду Кубы. Более того, я буду каждый год уменьшать на одну шестнадцатую воинский контингент, сосредоточенный на их границах. И наконец, охранник, взятый в плен в Эльсиноре, будет возвращен Копенгагену, разумеется, если проводимый в настоящее время допрос не покажет, что он является датским гражданином, состоящим на службе датского правительства.

Если же Копенгаген не пожелает сесть с нами за стол честных переговоров и не согласится отдать нам то, что мы у него требуем, я немедленно прикажу ста тысячам американских солдат вторгнуться на территорию Дании.

Теперь позвольте мне быстренько и со всей возможной определенностью подчеркнуть одно обстоятельство: это тоже не будет вторжением. Как только мы разграбим страну, разбомбим ее главные города, выжжем пашни, уничтожим армию, разоружим гражданское население, отправим за решетку лидеров пропорнографического правительства и посадим в Копенгагене правительство, пребывающее ныне в изгнании, так чтобы оно, по выражению Авраама Линкольна, не кануло в вечность с этой земли, мы немедленно отзовем наши войска.

Ибо в отличие от датчан, народ этой великой страны не вынашивает притязаний на чужеземные территории. В еще меньшей мере испытываем мы потребность вмешиваться во внутренние дела других стран. С каким бы глубоким сочувствием ни взирали мы на упования датского антипорнографического Сопротивления, мы в течение многих лет придерживались политики невмешательства, надеясь, что на редкость порядочным, идеалистически настроенным людям, образующим ДАС, будет предоставлена возможность прийти к власти в Копенгагене демократическим путем. К сожалению, пропорнографическая партия в ходе целой череды так называемых свободных выборов так и не позволила этим надеждам осуществиться, вместо этого она занималась промыванием мозгов датского народа, побуждая его голосовать против ДАС. Методы, которые при этом использовались, были столь изощренными и эффективными, что в конечном итоге ДАС не получал ни единого голоса и, в сущности говоря, мог с таким же успехом и вовсе не участвовать в выборах. Вот так силы разврата и непотребства обратили в насмешку происходящие в Дании демократические процессы.

Мои дорогие американцы, подобное же пренебрежение к правам других демонстрирует ныне Копенгаген и в своих отношениях с Соединенными Штатами. Но эта страна не позволит запугать и опозорить себя третьеразрядной военной державе, она не станет спокойно взирать на то, как наша доверчивость втаптывается в грязь в каждом уголке мира, где одна только мощь Соединенных Штатов и сдерживает разного рода агрессоров. И именно потому я отправил сегодня лидерам Копенгагена уведомление, что если они и впредь будут отвергать наши требования, я соберу в кулак всю нашу военную мощь, дабы восстановить в Дании законное правительство, способное внимать не одной только силе, но и доводам рассудка, правительство, которое будет стоять за разум, а не за разврат, правительство, как говорил Авраам Линкольн, не только и не столько датского народа, но и народа американского и вообще всех людей доброй воли.

О чем же мы просим Копенгаген, мои дорогие американцы? Не больше и не меньше как о том, о чем мы просили Объединенное Королевство в 1968 году, когда эта страна, в соответствии с положениями международного права и обычаями цивилизованных наций, возвратила нам беглеца от правосудия, впоследствии осужденного за убийство Мартина Лютера Кинга.

О чем мы просим Копенгаген? Не больше и не меньше как о том, о чем мы попросили бы Советский Союз в 1963 году, если бы убийца президента Харизмы вторично попытался укрыться в этой стране.

О чем мы просим Копенгаген? Не больше и не меньше как о выдаче соответствующим американским властям человека, бежавшего из команды «Вашингтонские Сенаторы», которая входит в состав Американской лиги профессиональных бейсбольных клубов, человека, покинувшего нашу страну 27 апреля 1971 года, ровно за неделю до вашингтонского восстания бойскаутов — человека по имени Чарлз Куртис Флуд.

Так вот, за последние двадцать четыре часа события развивались настолько стремительно, что для достижения полной ясности я хотел бы во всех уместных в данном случае подробностях обрисовать для вас дело Чарлза Куртиса Флуда, который, до того как скрыться, играл прямо здесь, в Вашингтоне, за команду «Вашингтонские Сенаторы», укрываясь под псевдонимом Курт Флуд.

Как и всегда, я намерен обрисовать вам обстоятельства со всей доступной мне определенностью. Именно поэтому вы снова и снова слышите как я во всех моих выступлениях, на всех пресс-конференциях и интервью повторяю, что хочу со всей возможной определенностью подчеркнуть одно обстоятельство — или два, или три, или столько обстоятельств, сколько я задумал подчеркнуть со всей возможной определенностью. Чтобы дать вам представление о не самых сложных сторонах жизни вашего Президента, скажу (с чарующей озорной улыбкой), что по словам моей жены я повторяю это даже во сне. (Вновь обретая серьезность.) Мои дорогие американцы, я уверен — вы, как и я, понимаете, что если человек во сне и наяву повторяет, так часто, как я, что он хочет со всей возможной определенностью подчеркнуть одно обстоятельство, значит скрывать ему нечего.

Итак, кто же он, этот человек, назвавший себя «Куртом Флудом»? Многим американцам, в особенности восхитительным матерям нашей страны, это имя, вероятно, говорит не больше, чем имя Эрика Старво Гэлта, присвоенное, как вы, возможно, помните, Джеймсом Эрлом Реем, осужденным за убийство Мартина Лютера Кинга.

Кто он, этот «Курт Флуд»? Что же, с год, примерно, назад ответ на этот вопрос выглядел бы достаточно простым. Флуд был игроком входящей в состав Национальной лиги бейсбольной команды «Кардиналы Сент-Луиса», центровым полевым игроком с более чем достойным средним показателем в бэттинге — 0,294. Не то чтобы он годился для Галереи славы, не лучший бейсболист большой лиги, но далеко и не худший. Многим даже казалось, что лучшие его годы еще впереди… С гордостью могу сказать, что в их число входил и я — ярый поклонник бейсбола и других видов спорта.

Затем разразилась трагедия. В 1970 году, без малейшего предупреждения, совсем как японцы в Пирл-Харбор, «Курт Флуд», как он себя тогда называл, пошел войной на тот самый бейсбол, который сделал его одним из наиболее высокооплачиваемых негров в истории нашей страны. В 1970 году он заявил — я привожу точную цитату из его же собственной писанины: «Кто-то должен, в конце концов, восстать против системы», — вчинив следом судебный иск организованному бейсболу. По словам человека, возглавляющего Комиссию по бейсболу, эти его действия, в случае победы Флуда, уничтожили бы тот бейсбол, который все мы знаем.

Так вот, трудно ожидать от рядового гражданина, зарабатывающего себе на жизнь вне занятий юриспруденцией, чтобы он сумел разобраться во всех хитросплетениях судебного иска, возбужденного этим беглецом от правосудия против нашей великой национальной игры с тем, чтобы ее уничтожить. Собственно, потому-то люди и нанимают адвокатов. Во всяком случае, когда я был адвокатом, люди нанимали меня именно по этой причине, и могу без хвастовства сказать, что мне, как я думаю, удавалось им помочь. Когда я был молодым, начинающим юристом и мы с Пасти жили на девять долларов в неделю в пригороде Ханжиера, штат Калифорния, это вот здесь (тычет указкой), я целыми ночами перечитывал труды по юриспруденции и вникал в обстоятельства разных дел, чтобы помочь моим клиентам, большинство которых было такими же восхитительными молодыми людьми, как мы с Питти. Кстати, скажу к слову, что в то время меня обремененяли следующие неоплаченные долги:

— 1000 долларов за наш опрятный маленький домик.

— 200 долларов моим дорогим родителям.

— 110 долларов моему верному, преданному брату.

— 15 долларов нашему чудесному дантисту, добродушному еврею, к которому мы питали высочайшее уважение.

— 4 доллара 25 центов нашему милому бакалейщику, старику-итальянцу, у которого для всякого находилось доброе слово. Я и сейчас еще помню как его звали — Тони.

— 75 центов нашему китайскому прачешнику, человеку щуплого сложения, который однако же долгими ночами неустанно корпел над нашими сорочками, совсем как я над книгами по юриспруденции, ради того, чтобы его дети могли когда-нибудь поступить в колледж, который они выберут сами. Я уверен, что из них получились замечательные, образцовые американцы.

— 60 центов мужчине из Польши, или «полячишке», как ласково называет подобных ему наш Вице-президент, доставлявшему нам лед для нашего старомодного холодильного ящика. Это был крепкого сложения человек, очень гордившийся своей родной Польшей.

Кроме того, мы были должны около 2 долларов девяноста центов нашему восхитительному водопроводчику-ирландцу, восхитительному японо-американцу, мастеру на все руки, и восхитительной супружеской чете из самого сердца нашего Юга, чете, принадлежавшей к той же расе, что и мы, и имевшей детей, с которыми наши дети играли в совершенной гармонии, несмотря на то, что мы происходили из других краев.

Могу с гордостью сказать, что упорный труд в адвокатской конторе позволил мне вернуть этим людям все, что я им задолжал, до последнего цента. А рассказываю я вам об этом, мои дорогие американцы, чтобы вы поняли — благодаря тем долгим часам тяжелого труда я, как мне представляется, обладаю ныне квалификацией, достаточной для понимания всех коварных, хорошо продуманных тонкостей судебного процесса, который этот беглец от правосудия затеял против спорта, прославленного такими людьми как Бэби Рут, Ру Гериг, Ти Кобб, Трис Спикер, Роджер Хорнсби, Хонас Вагнер, Уолтер Джонсон, Кристи Мэтьюсон и Тэд Уильямс — все они попали в Галерею славы и всеми ими американский народ вправе гордиться.

И позвольте мне сказать вам следующее: изучив это дело во всех его ответвлениях, я могу лишь присоединиться к мудрому мнению главы Комиссии по бейсболу, сказавшему, что победа этого беглеца неизбежно привела бы к гибели великой игры, возможно, сделавшей больше, чем какой-либо иной из наших национальных институтов, для того, чтобы американские юноши, вырастая, становились сильными, достойными, законопослушными гражданами. Если говорить прямо, я не знаю лучшего способа, которым наши враги смогли бы погубить юность американской нации, чем уничтожение игры в бейсбол и всего, что она олицетворяет.

Возможно, у вас уже созрел новый вопрос: «Господин Президент, если Курт Флуд намеревался погубить юность американской нации, уничтожив игру в бейсбол, где же ему удалось отыскать адвоката, готового вести подобное дело в суде?»

На этот вопрос я собираюсь ответить со всей доступной мне откровенностью.

Сколь бы скрупулезными, честными и преданными принципам правосудия ни были девяносто девять целых и девять десятых юристов нашей страны, в этой профессии, как, боюсь, и во всякой другой, подвизается крохотный процентик людей, готовых сделать и сказать все что угодно, лишь бы ставки — и гонорары — были достаточно высоки. В юридической школе наши профессора называли таких «настырными адвокатишками» и «крючкотворами». К несчастью, подобные люди встречаются не только среди последних отбросов нашей профессии, в редких случаях им удается вскарабкаться на самый верх — да, и даже занять посты, сопряженные с огромной ответственностью и дающие огромную власть.

Вряд ли мне стоит напоминать вам о скандале, разразившемся здесь, в Вашингтоне, во время правления прежней администрации. Все вы помните, что юрист, назначенный моим предшественником в Верховный Суд Соединенных Штатов, высший суд нашей страны, вынужден был подать в отставку вследствие финансовых махинаций. Сколь ни ужасным представляется этот инцидент каждому достойному американцу, я вряд ли что-нибудь выиграю, вновь пробуждая чувство нравственного гнева, обуявшее в то время всю страну.

Некоторые из вас поспешат напомнить мне, что на самом деле людей, счевших необходимым выйти из Верховного Суда после того как мой предшественник определил их туда, было двое. Однако было ли их двое, трое, четверо или пятеро, я считаю, что хотя бы в интересах единства нашей нации не стоит без конца твердить об ошибках, сколь бы прискорбными они ни были, той администрации, которую вы, избиратели, мудро отвергли три года назад.

Что прошло, то прошло, и никто не сознает это лучше меня. И если я сейчас напоминаю вам имена двух людей, счевших необходимым внести беспрецедентные прошения об отставке с высших судейских постов страны, то лишь затем, чтобы ответить, со всей доступной мне прямотой, на вопрос: «Что же за адвокат представлял интересы Курта Флуда?»

Двумя людьми, подавшими в отставку с постов, которые они занимали в Верховном суде, были мистер Эйб Фортас и мистер Артур Голдберг. Мои дорогие американцы, человека, который представлял интересы Чарлза Куртиса Флуда, зовут Артуром Голдбергом. Голд-берг-ом.

Так вот, прежде чем мне бросят обвинение в попытке ужаснуть или напугать население Америки, позвольте мне сказать, что меня такой поворот событий ничуть не ужаснул и не напугал. Мистер Голдберг, которому довелось послужить в высшем суде страны, несомненно знает все тонкости наших законов не хуже самого праведного юриста страны. Более того, никого из нас не удивляет, что человек, павший с самых вершин своей профессии, хватается за любые средства, лишь бы снова привлечь к себе внимание общественности. Я не удивился бы, если бы еще до завершения дела Флуда мистер Артур Голдберг объединил усилия, предпринимаемые им для защиты Чарлза Куртиса Флуда, с усилиями мистера Эйба Фортаса.

Однако вы можете сказать мне: «Но ведь, господин Президент, человек, который пытается погубить бейсбол и нанимает для достижения этой цели адвокатов, подобных названным вами, не заслуживает даже того, чтобы суд его выслушивал. Мало того, что он обращает в фарс всю нашу юридическую систему, так ведь, это мы, американские налогоплательщики, и предоставляем ему возможность „восстать против системы“, оплачивая содержание той самой системы, которую он пытается уничтожить. Если мы допустим это, мы можем с равным успехом допустить в школы людей, открыто признающих себя коммунистами, — пусть себе учат наших детей. Мы можем с равным успехом сложить оружие в нашей битве за свободу и безо всякой борьбы отдать наши школы и суды открытым врагам демократии.»

Что же, позвольте заверить вас, что я всецело с вами согласен. Фактически, мы именно сейчас изучаем возможности восстановления прежнего достоинства, величия и святости судов нашей страны. Как вам известно, одним из экспериментов, который мы не без определенного успеха провели здесь, в Вашингтоне, является программа «Правосудие на улицах». Это программа, в соответствии с которой вынесение и исполнение приговора как за преступления, наказуемые смертной казнью, так и за обычные уголовные преступления и даже за мелкие проступки производятся прямо на месте, в тот самый момент, когда преступление совершается, а иногда и раньше. Посредством программы ПНУ и аналогичных ей методов ускорения судебной процедуры, мы рассчитываем не только значительно разгрузить наши суды, но и полностью свести на нет нашу судебную систему уже ко дню выборов 1972 года.

Так вот, полное сведение нашей судебной системы на нет будет, конечно, великим благом для достоинства наших судей, которым не придется больше ронять оное, общаясь с наиболее нежелательными элементами населения. Как только мы полностью ликвидируем судебную систему, наши судьи, ныне столь ужасно перегруженные работой, не станут больше, мне хочется верить в это, общаться ни с какими элементами населения вообще. А это даст им досуг, который они смогут посвятить размышлениям и чтению, столь необходимым для поддержания мудрости наших судей на достаточно высоком уровне.

Второй выигрыш, который мы получим, заменив архаичную, медленно работающую судебную систему более современными методами отправления правосудия, таков: залы судов нашей страны вновь станут восхитительными, вдохновляющими местами паломничества школьников Америки. Фактически, я предвижу тот день, в который родители смогут посылать своих детей на экскурсии в залы суда, не опасаясь, что дети увидят там нечто неподобающее, нечто непригодное для глаз и ушей подрастающего поколения. Я предвижу день, в который не только школьники, но и матери с младенцами смогут гулять по залам суда, разглядывая судей в их восхитительных черных мантиях, судей, избавленных от трудоемкого бремени судебных слушаний, судей, овладевающих мудростью многих веков посредством размышлений и чтения свода законов. Я предвижу день, в который школьники и матери, смогут, держа на руках младенцев, сидеть на местах присяжных, как бы присутствуя при настоящем слушании, и припадать, тем самым, к источнику векового величия нашей юридической традиции, во всем ее блеске перешедшей к нам от времен англосаксов.

Но разумеется, мы не в состоянии за одну ночь разгрести юридические завалы, оставленные нам предыдущей администрацией и еще тридцатью пятью администрациями до нее. В результате, несмотря даже на наши усилия свернуть судебную систему, требующую от страны слишком больших расходов и постоянно приводящую ее в замешательство, нам по-прежнему приходится сталкиваться в зале суда с людьми, подобными Чарлзу Куртису Флуду и его адвокатам.

По счастью, два разных суда уже высказались против Чарлза Куртиса Флуда и его попыток уничтожить бейсбол. Эти решения, принятые при правлении нынешней администрации, сделали, я в этом уверен, многое для восстановления доверия общества, столь значительно поколебленного недавно вердиктом, вынесенным в Нью-Йорке, мэром которого является Джон Ланселот, и позволившим освободить тринадцать членов партии «Черных Пантер».

Конечно, я обладаю не большим правом указывать мэру Нью-Йорка, как ему следует управлять городом, чем он — правом указывать мне, как следует управлять страной или миром. И тем не менее я должен со всей доступной мне честностью сказать, что я, как и большинство американцев, был ошеломлен, во-первых, этим вердиктом, а во-вторых, последовавшим за ним решением мэра Ланселота позволить тринадцати «Черным Пантерам» возобновить свою политическую деятельность в его городе Как президент, я могу сказать лишь одно: я надеюсь, что его поступок не станет образцом для подражания при обхождении с оправданными преступниками в других городах страны.

Так вот, я нимало не сомневаюсь, что если бы мое место занимал мэр Нью-Йорка, он без колебаний прибегнул бы к политике невмешательства во все, что касается Чарлза Куртиса Флуда. Уж если людей, открыто признающих свою принадлежность к «Черным Пантерам», отпускают привольно расхаживать по улицам, на которые мы боимся ныне выпускать своих жен и дочерей, зачем тогда хлопотать о совершении правосудия над человеком, который даже не признал своей принадлежности к «Черным Пантерам»? Боюсь, именно такая логика была бы в ходу, если бы мое место занимал другой человек.

Но до тех пор пока его не занимает другой человек, до тех пор пока я остаюсь должным образом избранным президентом Соединенных Штатов, я могу заверить вас в том, что мы не станем цацкаться с беженцем, который, после того, как суды дважды помешали ему уничтожить бейсбол и подорвать здоровье нашей молодежи, решил, что с него, с Чарлза Куртиса Флуда, довольно закона, порядка и честной жизни в нашей системе. Мы не станем цацкаться с человеком, который пытался развратить и растлить наше юношество самыми коварными средствами, какие только можно представить, проявив при этом наглость и порочность, которые не отыщешь даже среди самых закоренелых торговцев наркотиками и самых отвратительных распространителей порнографии.

Нет, Чарлз Куртис Флуд пошел со своим планом уничтожения Америки не в общежития наших распущенных, беспринципных студентов, которым слишком многое сходит с рук. И не к отбросам общества, не к хиппи, не к осквернителям флага из стана левых обратился он с очередным призывом к насилию.

Кого же, в таком случае, спросите вы, пытался он развратить и растлить? Ответ, мои дорогие американцы, прост: бойскаутов Америки! Чарлз Куртис Флуд не только подстрекал их к восстанию, он не только злоумышлял против моральных ценностей несовершеннолетних, он поступил еще хуже: именно он и только он наставил бойскаутов на путь, который привел к трагедии, разыгравшейся вчера в Вашингтоне.

Разумеется, подавляющее большинство населения Америки согласится со мною в том, что когда наши доблестные солдаты вынуждены рисковать своими жизнями на улицах Вашингтона, округ Колумбия, а не в какой-нибудь зарубежной стране, мы имеем дело с трагедией в каком угодно смысле этого слова, Но именно это и произошло здесь, в нашей национальной столице, где наши доблестные солдаты, вооруженные всего только заряженными винтовками с примкнутыми штыками, канистрами слезоточивого газа и противогазами, в течение долгого дня и долгой ночи противостояли почти десятитысячной орде бойскаутов.

Я уверен, всем вам известно какого рода лозунги и припевки выкрикивали эти десять тысяч бойскаутов на улицах нашей национальной столицы. Я уверен, вы видели плакаты, которыми они размахивали перед телевизионными камерами. Я не собираюсь повторять вам слова, которые были написаны на этих плакатах. Довольно сказать, что слова эти вполне соответствовали языку и склонностям Чарлза Куртиса Флуда, любимым городом которого является, согласно собственным его писаниям, Копенгаген, Дания, — порнографическая столица мира.

Плакаты находятся в настоящее время в руках ФБР, чьи лаборатории уже приступили к кропотливой работе по снятию отпечатков пальцев со всех и каждого из них, а также по взятию с них проб крови с тем, чтобы определить соотношения между непристойностями, напечатанными на каждом отдельном плакате, и группой крови бойскаута, несшего плакат, на котором были напечатаны эти предосудительные слова. Если такие соотношения удастся установить с разумной степенью точности, — а мы полагаем, что это возможно, — они, разумеется, станут значительным подспорьем в работе наших органов правосудия. Мы сможем, в рамках нашей программы «предварительного задержания» отлавливать людей с подозрительной группой крови еще до начала подобных демонстраций, тем самым не позволяя им чинить надругательства над принятыми в обществе нормами приличия, а также над правилами вежливости, благопристойности и хорошего вкуса, священными для подавляющего большинства американцев.

Все вы видели газетные заголовки и знаете, что для поддержания закона и порядка нам пришлось убить всего лишь трех из почти десяти тысяч бойскаутов, скопившихся здесь, в Вашингтоне, в ходе их почти двухдневного восстания и угрожавших жизням наших доблестных солдат. Это сводится всего-навсего к полутора мертвым бойскаутам в день, причем девять тысяч девятьсот девяносто восемь с половиной бойскаутов получили возможность жить полноценной, активной жизнью в первый день и девять тысяч девятьсот девяносто семь — во второй.

Так вот, я считаю, что, по каким угодно меркам, для кризиса подобного рода показатель потерь составляющий 0,0003, представляет собой восхитительное свидетельство невиданной сдержанности, которую мы сумели противопоставить ужасной трагедии, подстерегавшей наших солдат. И уж конечно, показатель этот станет великим утешением для всех, кто ненавидит кровопролитие так, как ненавижу его я, раз и навсегда доказав лживость злонамеренных обвинений, согласно которым ответственность за насилие лежит не на скаутах, а на армии. С другой стороны, на мой взгляд, тот факт, что к исходу второго дня погибли всего три скаута, служит достойным свидетельством проявленной нами необходимой твердости, которую мы всегда стараемся сочетать с невиданной сдержанностью.

Разумеется, я уверен — подавляющее большинство населения Америки понимает, что всегда найдется незначительное, но горластое меньшинство придир и критиканов, которым ничем не угодишь, сколь бы скрупулезно ни сочетали мы необходимую твердость с невиданной сдержанностью, которые мы проявляем во время гражданских беспорядков такого размаха. Даже если бы к концу двухдневного периода мы имели лишь одного мертвеца, то есть меньше половины покойника в день, даже если бы к концу двухдневного периода мы имели лишь одного слегка покалеченного скаута — эти критиканы вели бы себя так, словно разыгравшаяся трагедия не была чревата огромной опасностью, которой подвергали себя десятки тысяч наших доблестных солдат, а незначительные увечья получил не один-единственный юнец из десяти тысяч, юнец, который, что более чем вероятно, пробрался сюда, в отличие от наших доблестных воинов, из пригорода и не получил бы вообще никаких увечий, если б спокойно сидел дома.

Ну что же, я хотел бы, к сведению этого незначительного, но горластого меньшинства, со всей возможной определенностью подчеркнуть одно обстоятельство.

Я тоже питаю глубокое сочувствие к семьям трех бойскаутов, убитых здесь, в Вашингтоне. Я тоже отец и очень хорошо знаю, какую важную роль способны сыграть в карьере человека дети — да кстати, раз уж об этом зашла речь, и жена тоже. Собственно, я могу сообщить вам, что я, жена и две наших восхитительных дочери подготовили письма соболезнования для куда более чем трех погибших детей, намереваясь отослать их при первой же возможности. В продолжение всего кризиса я, пользуясь специальной «горячей линией», поддерживал постоянный контакт с моргом, расположенным здесь, в Вашингтоне, а также с другими моргами страны, и если бы возникла необходимость отправить не три, но три тысячи таких писем, то, уверяю вас, я и моя семья позаботились бы о том, чтобы слова соболезнований изошли из Белого дома еще до того, как остынут тела погибших. С гордостью могу сказать вам, что моя жена и дочери готовы были трудиться всю ночь только ради того, чтобы семьи, не столь счастливые, как наша, получили в час испытаний хотя бы малое утешение. В дальнейшем мы собирались также регулярно поздравлять этих людей с Рождеством.

Но пусть никто не питает иллюзий насчет того, что сколь бы поспешно ни проникся я состраданием к этим ни в чем не повинным семьям, столь же поспешно высказал бы я и порицание в адрес этих трех виновных в преступлении скаутов. Я сказал «виновных», потому что не будь они виновными, они не были бы и мертвыми. Ибо мы с вами живем в стране, которая ничего подобного не допустила бы.

Так вот, я сознаю, что существуют некие апологеты восстания бойскаутов, которые пытаются пробудить симпатии общества к трем этим виновным скаутам, указывая, что лишь один из них был скаутом-орлом, а двое других «всего-навсего» младшими скаутами низшего ранга. Если как следует нажать на этих апологетов, они, пожалуй, признают, что скаут-орел представляет собой отлично натренированного и дисциплинированного подростка, более чем способного вести партизанскую войну благодаря различным тактикам выживания, которые он должен был освоить, чтобы занять свое ключевое положение в инфраструктуре скаутов. Однако они тут же и спросят — а как же младшие скауты? Разве могли младшие скауты составить настолько серьезную угрозу национальной безопасности, что их нужно было убить?

Что же, позвольте мне, мои дорогие американцы, ответить на этот вопрос, показав вам оружие, которое удалось обнаружить на поясах этих «маленьких скаутов», когда их тела обыскивали сотрудники ФБР, Секретной службы, ЦРУ, Военной полиции, Берегового патруля, офиса Генерального прокурора, полиции Капитолия, полиции округа Колумбия, а также стражи порядка, созванные со всей страны, чтобы гарантировать честность и полноту расследования.

Так вот, я уверен, что все мы с грустью сердечной вспоминаем 6,5-миллиметровый итальянский карабин, за двенадцать долларов семьдесят восемь центов купленный по почте в Чикаго убийцей президента Харизмы Ли Харви Освальдом, о котором я уже упоминал в связи с Джеймсом Эрлом Реем и Чарлзом Куртисом Флудом. В каталоге заказов по почте это ружье выглядело, вероятно, не более угрожающим, чем то оружие, которое я собираюсь вам показать, не в большей мере способным изменить ход истории. И все же никто из нас никогда не забудет как сильно повлияло это ружье на карьеру президента Харизмы и на мою собственную. Я сознаю, что многим из вас предмет, который я держу в правой руке, покажется таким же безобидным, каким несомненно выглядело в почтовом каталоге ружье стоимостью в двенадцать долларов семьдесят восемь центов. Но пусть никто не питает иллюзий насчет того, что этот предмет будто бы не является оружием столь же, если не более эффективным.

Во-первых: в то время как ружье, погубившее политическую карьеру президента Харизмы, имело в длину сорок дюймов, длина ножа, который я держу в руке, даже при открытом лезвии составляет всего лишь четыре и пять восьмых дюйма. Что делает его идеальным для использования в общественных местах, в отличие от сорокадюймового ружья, способного вызвать подозрения в школьном автобусе или супермаркете — да в сотне мест, в которых вы с дорогими вам существами оказываетесь в ходе повседневной жизни.

Во-вторых: это оружие куда более зловредное, чем рядовое ружье, оружие, которое, о чем можно было бы и не упоминать, по гуманности своей и рядом не лежало с широко распространенной тысячефунтовой бомбой, не говоря уж о бомбе ядерной. Будучи человеком, которого воспитали, как вам известно, квакером, я отношусь к гуманности с особенной теплотой. Вот почему, став президентом, я изо всех сил стараюсь заставить Конгресс выделить средства на систему вооружений, которая позволит нам занять ведущее в мире место по части гуманности. Разумеется, не существует причины, по которой страна с нашими научными и техническими ресурсами не могла бы разработать оружие, обладающее разрушительной мощью, столь всеобъемлющей и мгновенной, что оно гарантирует каждому мужчине, каждой женщине и каждому ребенку нашей планеты то благо, которым доныне удавалось воспользоваться лишь немногим счастливцам, скончавшимся во сне, а именно, незаметный переход из этой жизни в следующую. Именно о такой смерти люди мечтали с незапамятных времен и я хочу, чтобы все помнили — никому иному как президенту Трику Е. Диксону достало нравственного и духовного идеализма, чтобы посвятить себя исполнению этой мечты.

Но теперь позвольте мне, мои дорогие американцы, задать вам следующий вопрос: что может дальше отстоять от идеала безболезненной смерти для всех людей мира, над осуществлением которого столь усердно трудится эта администрация, чем смерть, уготованная жертве ножа, который я держу в руке? Для того, чтобы убить человека оружием столь малых размеров, необходимо нанести ему не менее пяти или десяти ужасно болезненных колотых ран, да и само совершение такого убийства требует, чтобы убийца обладал неколебимой злобностью, хладнокровной решимостью, которая, уверяю вас, потрясла бы и испугала закаленного в боях пилота бомбардировщика Б-52 не меньше, чем вас и меня.

И позвольте мне сказать вам теперь откуда берется эта неколебимая злобность: в отличие от наших пилотов во Вьетнаме, которые вполне удовлетворяются по возможности быстрым и тщательным выполнением своего дела и которых совершенно не интересуют вопли и стоны тех, кто не умирает от взрывов их бомб на месте, люди, использующие оружие, подобное этому, со всей очевидностью являются садистами, наслаждающимися самим видом крови, истекающей из тел их жертв, и, об этом тоже стоит сказать, криками людей, испытывающих телесные муки. Иначе зачем бы еще они прибегали к оружию, требующему получаса для совершения дела, которое наши пилоты выполняют за долю секунды, причем безо всяких стонов и рек крови?

Давайте же приглядимся к этому оружию повнимательнее. Я буду открывать лезвие за лезвием, объясняя вам назначение и возможности каждого. И пусть эти четыре и пять восьмых дюйма не создадут у вас иллюзии, что перед вами всего лишь простенькое орудие убийства. Как и многие иные виды оружия, которым пользуются революционные партизаны всего мира, оно имеет множество применений, лишь одним из которых является садистское, вызывающее длительную агонию жертвы убийство.

Начнем отсюда, с самого малого из четырех лезвий. На языке тех, кто пользуется такого рода оружием, оно именуется «бутылочным ключом». Сейчас я расскажу вам откуда взялось такое название. Вы видите, что лезвие это имеет на конце подобие крюка, а полная его длина равна одному целому одной восьмой дюйма. Это лезвие используется при допросах пленных преимущественно для выдавливания одного и более глаз. Кроме того, с его помощью вспарываются подошвы ног — вот так, кончиком этого крюка. И последнее, но не самое малое, его иногда вставляют в рот не желающего говорить пленного, чтобы рассечь верхнюю часть гортани, лежащую между голосовыми связками. Это место называется «голосовой щелью», а название «бутылочный ключ» происходит от ласкательного прозвища «голосовой ключ», данного этому лезвию наиболее хладнокровными из числа практикующих палачей.

Второе лезвие подлиннее — дюйм и три четверти, — оно сужается к концу и, вероятно, представляется вам похожим на миниатюрный штык. Не позволяйте внешнему сходству обмануть вас. Это лезвие ничего не имеет общего со штыками наподобие тех, которые нашим доблестным солдатам пришлось в целях самообороны примкнуть к своим винтовкам во время двухдневного восстания бойскаутов. Это маленькое лезвие известно под названием «шкуропробойник», и оно, будучи отнюдь не оружием самообороны, представляет собой, подобно пресловутому «бутылочному ключу», еще одно орудие пытки. Из самого его названия следует, что оно используется для пробивания дырок в человеческой плоти, или «шкуре», как именуют эту плоть революционеры, считающие своих врагов не более чем животными. Вы, наверное, не удивитесь, услышав, что чаще всего им пробивают ладони — в точности так, как их пробивали гвоздями в фильме «Величайшая из когда-либо рассказанных историй».

Перейдем теперь к третьему лезвию, которое на одну восьмую дюйма длиннее шкуропробойника. Оно также шире и имеет плоское, а не заостренное окончание. Это лезвие называется «отверткой». Его обычно вставляют под ногти и поворачивают, вот так. Однако из донесений разведки мы знаем, что его иногда вводят и в различные отверстия тела, из которых ноздри и уши являются единственными, какие я вправе упомянуть, выступая по национальному телевидению. Некоторые из моих политических противников могут не согласиться со мной, — и они имеют на это полное право, — однако я, в отличие от них, никогда не считал необходимым прибегать к сквернословию, чтобы сделать свою позицию более убедительной, и уж тем более не намерен использовать подобную тактику в этом моем специальном обращении к нации.

Последнее лезвие из четырех является, возможно, наиболее знакомым вам по вашим ночным кошмарам. Имея в длину два с тремя четвертями дюйма и девять шестнадцатых дюйма в своей самой широкой части, оно обладает острой режущей кромкой, действие которой я продемонстрирую вам вот на этом листке бумаги.

Не случайно, кстати, что на нем отпечатаны Преамбула Конституции, Билль о правах, а также часто цитируемые и всеми нами любимые Десять Заповедей с их прославленными «Не…». Как все вы помните, именно эти Десять Заповедей стали восхитительной, вдохновляющей основой для еще одного обладающего огромными духовными достоинствами кинофильма, которым, я уверен, большинство американских семей наслаждалось так же, как и моя семья. Не думаю, что зайду слишком далеко, если скажу: отпечатанное на этом листке бумаги (крупный план листка) образует практически все, во что мы, как нация, верим и что почитаем.

Я хочу, чтобы вы внимательно пригляделись к тому, во что это лезвие способно всего за несколько секунд обратить все, что нам дорого и свято.

(Разрезает листок на дюймовые полоски и поднимает их повыше, позволяя аудитории как следует разглядеть результат.)

Разумеется, вы можете чистить таким лезвием яблоки, вы можете нарезать картошку для жарки, вы можете резать огурчики, редис, помидоры, лук и сельдерей для салата. И я уверен, те, кто норовит реабилитировать трех скаутов, станут утверждать, будто они скрытно прикрепили это оружие к поясным ремням и пронесли его сотни миль, отделяющих границу штата от национальной столицы, лишь для того, чтобы приготовить описанный мною вкусный салат. Боюсь, что с кем бы мы ни столкнулись — с вооруженными ножами бойскаутами или с вооруженными картами коммунистами — всегда найдется горстка всепрощенцев, готовых встать на их защиту.

Мои дорогие американцы, решать предстоит вам, а не всепрощенцам. Я прошу вас как следует вглядеться в этот нож со всеми его лезвиями, лезвиями, пригодными для совершения пыток, которые были в ходу еще во времена распятия Христова, а то и раньше. Я прошу вас вглядеться в этот ощерившийся всеми своими четырьмя зубьями пыточный инструмент. Я прошу вас вглядеться в то, что смогло учинить лишь одно его лезвие с Преамбулой Конституции, Биллем о правах и всеми нами любимыми Десятью Заповедями. И я прошу вас ответить на мой вопрос: как по-вашему, можно ли хоть что-то сказать в защиту бойскаутов, притащивших такие ножи в национальную столицу?

И кстати, скажу в этой связи, что по Вашингтону разгуливали с ножами на поясах отнюдь не всего только трое бойскаутов. Этих троих нам удалось убить. Однако в общей сложности за два дня, проведенных здесь скаутами, мы конфисковали восемь тысяч четыреста шестьдесят три ножа, каждый из которых в точности походил на этот. В сумме это дает тридцать три тысячи восемьсот пятьдесят два лезвия — то есть количество лезвий, достаточное для того, чтобы одновременно подвергнуть пыткам всех жителей города Чеви-Чейз, штат Мэриленд, включая женщин и детей.

Вы спросите, как же нам удалось предотвратить кровавую резню в Мэриленде? Ответ прост: тех скаутов, которые не были нами застрелены, мы поместили в закрытый кемпинг. Ответ прост: мы отвлекли их от насилия и нарушения закона, предоставив им возможность испытать свои скаутские таланты, проведя ночь в дикой местности, без воды и крыши над головой.

И позвольте мне сказать вам следующее: как только нам удалось убрать этих мальчиков с улиц и разместить их в неблагоустроенном кемпинге, — тут я хочу поблагодарить полицию, добровольно помогавшую нам ловить мальчуганов, — они повели себя как люди, во всех отношениях достойные их знаменитого лозунга «Будь готов», что безусловно делает честь скаутскому движению нашей страны.

Рассмотрим лишь немногие из их достижений.

Прежде всего, не имея туалетных удобств, они проделали большую работу по избавлению от нечистот и листьев, которые использовались ими в целях личной гигиены.

Затем, несмотря на то, что воды в их фляжках оставалось совсем чуть-чуть, они делили ее между собой, вызывающим восхищение образом — во всяком случае, так можно проинтерпретировать тот факт, что ни один из почти десяти тысяч не умер от жажды. Они также не стали пить воду из имевшегося в кемпинге пруда, что было бы безусловной ошибкой, не стали даже купаться в этом пруду, настолько хорошо оказались они знакомы с опасностями, которые таят в себе сточные воды, пусть даже и отстоявшиеся.

Далее, всякий, кому известны методы тренировки бойскаутов, разумеется, ожидал, что они сумеют использовать носовые платки в качестве жгутов, позволяющих остановить кровотечение, но немногие из нас верили в их способность проделать почти профессиональную работу — наложить шины и лубки, воспользовавшись в качестве подручного материала вьющимися растениями, древесными сучьями и собственными, разодранными на полоски рубашками.

Что касается питания, то могу с гордостью сообщить вам, что к утру скауты обнаружили съедобные корешки и ягоды, о существовании которых мы даже не подозревали. Для согрева же они, как и можно было ожидать, сумели разжечь в течение ночи несколько костров, прибегнув к классическому скаутскому приему потирания одной палочкой о другую.

В общем и целом, то, что могло стать кошмаром для жителей города Чеви-Чейз, штат Мэриленд, обернулось для самих мальчиков восхитительной экскурсией, которую они, я в этом уверен, забудут не скоро. Мне известно, что когда нынешним утром за ними вернулись полицейские фургоны, многие мальчики не захотели покинуть кемпинг. Им так не терпелось провести еще одну ночь под звездами, вдали от так называемых «удобств» цивилизации — от медицинского обслуживания, адвокатов, телефонов и еды — что полицейским пришлось гоняться за ними и буквально волоком затаскивать их в грузовики. С учетом того, что возможностей «закалиться» выпадает нашему юношеству все меньше и меньше, наша администрация, естественно, гордится тем, что ей удалось сделать прошлой ночью для этих подростков. Более того, мы заверили их, что если они снова посетят Вашингтон, мы постараемся поместить их в такую же обстановку — или в еще более примитивную, если ее удастся сыскать.

Так вот, я сознаю, что многие из вас, по всей стране сидящих у телевизоров, задаются вопросом — почему мы сделали скаутам столь щедрое предложение? Почему я рассыпаю им похвалы за их поведение в кемпинге? Почему я готов простить этих подростков и дать им еще один шанс заново начать честную жизнь? Тем из вас, кто видел как скауты размахивали плакатами на улицах национальной столицы — плакатами, обидными и оскорбительными не только для меня, но, что еще хуже, для моей ни в чем неповинной семьи, — может показаться, что я, более чем кто бы то ни было, имею право таить обиду на десять тысяч бойскаутов и в особенности на тех трех, которые умерли и, стало быть, никогда уже не смогут прийти ко мне, как сознающие свою ответственность дети, и извиниться за то, что они пытались запятнать мою репутацию. Почему, можете спросить вы, я проявил такое сострадание, благоразумие, милосердие, терпимость и мудрость, когда эти плакаты грозили нанести величайший ущерб моей политической карьере?

Что ж, это хорошие, разумные вопросы. Позвольте же мне ответить на них со всей доступной мне прямотой.

Мои дорогие американцы, все очень просто (торопливо выуживает из нагрудного кармана губку, проводит ею по верхней губе и прячет обратно в карман): я предпочел бы остаться президентом всего на один срок, чем затаить злобу на двенадцати-, тринадцатилетних американских детишек. Разумеется, кое-кто другой мог бы попытаться нажить политический капитал, развязав вендетту против этих подростков, называя их хулиганьем, лоботрясами и паршивыми овцами, но, боюсь, я обладаю для этого слишком широкой душой. В том, что касается меня, эти мальчики получили хороший урок, о чем и свидетельствует их поведение в кемпинге; и сказанное мной в особенности относится к трем покойным скаутам. Пусть они даже не придут и не извинятся передо мной, но что прошло, то прошло, и я первый готов все простить и все забыть. Ибо, и пусть никто не питает иллюзий на этот счет, оставаясь решительным противником вседозволенности, я столь же решительно выступаю против злопамятства. Я не являюсь сторонником больших, чем следует, наказаний для правонарушителей в той же мере, в какой не могу согласиться с либеральной философией, позволяющей преступнику, совершив преступление, радостно отправляться своей дорогой.

Но что еще важнее, я просто-напросто не считаю, будто мы сможем излечить болезнь, устранив один из симптомов. Нет, нам следует заняться причиной болезни. И вы, разумеется, сознаете, как сознаю и я, что причина проблем, с которыми столкнулась Америка, кроется не в ее бойскаутах. В это никто никогда не поверит и именно поэтому я даже не предпринял попыток раздуть из случившегося уголовное дело.

Нет, бойскауты Америки — и я надеюсь, что вы испытаете облегчение, услышав об этом, — повинны в чем бы то ни было не больше, чем мы с вами. Они представляют собой всего лишь еще одну группу американской молодежи, ставшую добычей небольшой, но одержимой банды оппозиционеров и революционеров, намеревающихся уничтожить нашу страну, уничтожив важнейший из ее естественных ресурсов — нашу молодежь. И если мы не отсечем от нашего общества эти источники заразы с такой же быстротой и тщательностью, с какой вырезаем из живого тела раковую опухоль, — а я знаю, что все мы, и демократы, и республиканцы едины в своем неприятии рака, — то болезнь, охватившая даже бойскаутов, будет набирать силу до тех пор, пока не заразит всех до единого детей этой страны, включая и ваших. И пока я остаюсь президентом, я не буду бездействовать, лениво наблюдя, как дети нашей страны падают, сраженные раком, лейкемией или, к слову сказать, мышечной дистрофией.

Нет, не бойскауты Америки, но человек, который подстрекал их к этому бунту, который злоумышлял против моральных ценностей несовершеннолетних, должен понести наказание, ожидающее всякого, кто попытается развратить юность нашей нации. И человеком этим, мои дорогие американцы, является тот самый беглец, которого в настоящее время укрывает пропорнографическое правительство Копенгагена.

Я, разумеется, не могу, выступая по национальному телевидению, разглашать собранные Министерством юстиции и ФБР ошеломляющие доказательства связи между Чарлзом Куртисом Флудом и восстанием бойскаутов. Все мы знаем, однако, какое огромное влияние имеют игроки большой бейсбольной лиги на умы и сердца мальчиков нашей нации. Я уверен, всякий, кто помнит свое преклонение перед великими бейсболистами его юности, и не нуждается ни в каких доказательствах того, что Чарлз Куртис Флуд был более чем способен злоупотребить доверием этих мальчиков и ввести их в заблуждение ради достижения своих подрывных целей.

Боюсь, это все, что я смогу сказать вам сегодня о доказательствах вины Флуда. Как всякий юрист, я особенно щепетилен в отношении конституционны прав, коими обладает любой подсудимый. И я определенно не собираюсь ставить под угрозу шансы обвинения, пытаясь устроить судилище над этим беглецом от правосудия прямо на национальном телевидении. Как только он вернется в Америку, он, несмотря на все им содеянное, получит возможность предстать перед справедливым судом, перед присяжными, которые не будут с предубеждением относиться к нему из-за слов, сказанных человеком, занимающим величественный пост президента Соединенных Штатов.

В настоящее же время, мой долг, долг вашего президента, таков: сделать все, что в моей власти, чтобы этот беглец от правосудия возвратился к нашим берегам. Разумеется, мы и не ожидали, что Флуд добровольно покинет свое убежище в Дании, особенно если учесть удовольствия, которые человек его сорта ищет и находит в стране, чьи обычаи столь разительно отличаются от наших. И если Флуд не способен оторваться от этих удовольствий, дабы ответить за последствия своих злостных действий, то и пропорнографическое правительство Копенгагена не желает ударить пальцем о палец, чтобы заставить его сдаться органам власти, в обязанности которых входит осуществление экстрадиции. Напротив, оно с порога отвергает всякий правомерный запрос, с которым мы к ним обращаемся. Даже сейчас, когда американская армия сосредоточена на границах Дании, когда американский военно-морской флот блокирует ее побережье, когда американские морские пехотинцы надежно контролируют «Замок Гамлета», оно продолжает предоставлять Флуду ту же защиту от закона, какую предоставляет производителям порнографии и распространителям безнравственности всего мира.

Я понимаю, что перед лицом столь безграничного презрения к мощи и престижу Америки подавляющее большинство американского населения согласится с тем, что у меня не оставалось иного выхода как приказать нашим войскам вступить на территорию Дании, чтобы утвердить ДАС в качестве свободно избранного Копенгагенского правительства. Однако, мне хочется сказать вам следующее: будучи по воспитанию квакером, я всего лишь два часа назад предпринял последние героические усилия для мирного разрешения наших расхождений с Данией. Я хочу завершить мое сегодняшнее обращение к вам подробным рассказом о сути этих усилий. Это будет рассказ о доблести и преданном служении стране, которыми может гордиться каждый американец. Это будет рассказ, который покажет всему миру, как далеко способна зайти эта великая нация в ее попытках предотвратить военную конфронтацию, которую Датское государство, судя по всему, решило нам навязать.

Мои дорогие американцы, всего за два часа до того, как я появился на телевидении, чтобы обратиться к вам, я, в качестве сознающего всю меру своей ответственности Главнокомандующего Вооруженных сил, приказал эскадрильи вертолетов произвести неожиданную для врага высадку на крупный датский остров Зеландия, вот здесь (тычет указкой), всего в двадцати морских милях от Копенгагена.

Я, разумеется, сознавал, насколько опасным могло оказаться это отважное, гуманистическое усилие. Сознавали это и Зеленые Береты, и Рейнджеры, добровольно вызвавшиеся осуществить его. Им не только предстояло совершить, избегая обнаружения датской радарной системой, перелет на высоте древесных вершин, но никто не мог точно сказать им даже того, какой арсенал успел скопить Флуд с одобрения, если не при открытом содействии, датского правительства. Прибегнет ли он к отравляющим газам? Осмелиться ли воспользоваться тактическим ядерным оружием? Наши службы аэрофотосъемки просто не имели возможности заглянуть в черепную коробку этого человека, чтобы узнать как далеко он способен зайти, нарушая все писанные и неписаные правила ведения военных действий.

Но с учетом разведданных, которые мы получили с помощью спутников, а также управляемых и беспилотных самолетов, и которые не оставляли ни тени сомнения в том, что беглец скрывается именно здесь; с учетом понимания того, что у нас нет никаких средств принудить датское правительство возвратить Флуда в Соединенные Штаты — кроме вооруженного столкновения, которому я, будучи квакером, всемерно противился, я отдал приказ об этом воздушном рейде.

Операция по захвату Флуда, доставке его вертолетом в Эльсинор, а оттуда военным самолетом в Америку была названа мной операция «Отвага», а проведение ее поручено Объединенной оперативной группе быстрого реагирования «Сорви-Голова».

И теперь, мои дорогие американцы, я с огромной гордостью могу сказать вам, что операция «Отвага» была выполнена безупречно, в полном соответствии с заранее разработанным и тщательно отрепетированным графиком.

Прежде всего, опасный перелет из Эльсинора на место высадки был осуществлен за двадцать две минуты четырнадцать секунд, в полном соответствии с планом. Далее, сопряженный с риском обыск крестьянского дома, а также прилегающих к нему подсобных строений и огорода был завершен за тридцать четыре минуты восемнадцать секунд — иными словами, на целых две секунды раньше. Требующий особой осторожности отход занял ровно семь минут, указанных графике, а отчаянное по своей смелости возвращение в Эльсинор на высоте древесных вершин было произведено за двадцать две минуты ровно. Это не только на четыре секунды меньше отпущенного времени, но и, о чем я горд сообщить вам, новый рекорд для полета датских гражданских вертолетов на такое же расстояние. Более того, наши части вернулись на базу, не потеряв ни одного человека убитым или раненным. Как и в случае Эльсинора, враг был настолько обескуражен, что не успел сделать ни единого выстрела.