— Легко сказать, а если не помогают? — он пожал плечами. — Я, например, считаюсь плохим человеком в этом районе только потому, что слежу за законностью. Вы, товарищ молодой прокурор, скоро сами увидите, как здесь все самоуправничают. Телефонистки, и те выдумывают свои правила…

— Ну, этому мы положим конец. Извращать закон не позволим, — сказал Мехман с юношеской запальчивостью и деловитым тоном попросил: «Дайте мне, пожалуйста, дела…»

Несколько озадаченный тем, что новый прокурор не расспрашивает о районном начальстве, а сразу приступает к работе, Муртузов открыл шкаф и начал доставать оттуда груды папок.

— Все эти дела возбуждены местными организациями.

— В первую очередь дайте те, где мерой пресечения избрана изоляция…

Мехман начал читать. Зазвонил телефон. Мехман взял трубку.

— Да, я — районный прокурор.

— Говорят с почты. Это монтер, — раздался голос в трубке. — Начальник поручил мне особо проверить ваш телефон. Хорошо ли он работает? Мы как раз получили новые трубки. Какие трубки? Телефонные. Сейчас приду, заменю…

— Благодарю вас…

Муртузов с усмешкой заметил:

— Начальник почты проявляет усердие: как только придет новый ответственный работник, сейчас же меняет телефонную трубку.

Мехман не ответил. Он снова принялся читать дела, испещряя поля своими замечаниями и пометками.

— В ближайшие дни эти дела должны быть тщательно проверены, — вдруг резко сказал он. — Мне кое-что не нравится… Ни в коем случае нельзя допускать какого-либо произвола по отношению к советским гражданам — Мы поставлены сюда для того, чтобы прежде всего следить за правильным осуществлением закона.

Следователь Муртузов глубоко вздохнул:

— Эх, поработаете, сами увидите… Убедитесь… Хорошо, что вы приехали… Все увидите, все… Не раз я говорил бывшему прокурору Залову, что нельзя подчинять закон воле разных лиц. Не послушался он меня, и что получилось? Дела запутал и сам запутался.

Мехман исподлобья посмотрел на следователя.

— Вы, по-моему, были его заместителем? — спросил он.

— Да, конечно, был заместителем. И сейчас я заместитель. Но не все считаются с моим мнением… — Съежившись под испытующим взглядом Мехмана, он льстиво сказал: — Честное слово, с первой минуты, как вы появились здесь, я почувствовал к вам симпатию… Даже ночью мне снились, ей-богу… Извините, утром жене Явер рассказывал, что моим начальником будет очень способный молодой человек… И вот сейчас я смотрю, вы на самом деле хотите работать самостоятельно, ни с кем не считаясь…

Мехман все еще перелистывал дела.

— Ведь вы сами ведете следствие? А почему неясно зафиксировано? Не все можно понять…

— А разве дают зафиксировать все ясно?

— Надо писать возможно понятнее. Ведь это не просто листы бумаги. Мехман похлопал рукой по делам. — Каждая строчка этих протоколов — судьба человека, а может быть, — и целой семьи! Следователь не может обвинять голословно. Надо добиться признания вины, глубоко мотивировать, а потом уже наказывать. Снимать с работы невиновного человека, изолировать его — кому это нужно? — Мехман поднял голову и посмотрел следователю прямо в лицо. Нельзя играть шутки с невинным человеком, никак нельзя, товарищ следователь.

Муртузов вздрогнул, как будто по комнате пронесся холодный ветер.

— Как можно? Еще бы!

— Да кто же поверит в правосудие, если виновный будет ходить на свободе, а невинный сядет в тюрьму, — продолжал сурово Мехман.

— Я только прошу вас, товарищ прокурор, поставить с самого начала в известность исполком о ваших планах. Не подумайте, что я хочу свалить всю вину за беспорядки в прокуратуре на других, посеять раздор между вами и районными организациями. Упаси бог… Я был здесь одинок, беспомощен, на меня оказывали большое давление… может быть, я тоже кое в чем повинен… Голос у Муртузова задрожал: — Может быть, и я предстану перед вами как обвиняемый за злоупотребление своей властью, своим служебным положением.

Мехман молча продолжал заниматься своей работой. Муртузов постоял немного молча и вышел. Спустя некоторое время снова зазвонил телефон. Мехман услышал утомленный, хриплый голос:

— Это ты, Муртузов?

— Нет, говорит районный прокурор.

— Слушай, дорогой, передай, пожалуйста, трубку Муртузову.

— Он у себя в кабинете. Позвоните к нему.

— Слушай, дорогой. Это из райисполкома говорят. Неужели ты не можешь встать и позвать его?

— Позвоните к нему в кабинет. Он там.

Тот же голос сердито сказал:

— Скажи ему, чтобы позвонил лучше ко мне, в кабинет Кямилову.

— Товарищ Кямилов. Я собираюсь сегодня зайти к вам, — начал было Мехман, но ответа не последовало.

На другом конце провода положили трубку.

Мехман не придал этому значения и в конце дня пошел в райисполком. Он хотел уже войти в дверь кабинета председателя, как ему преградил путь Саррафзаде — секретарь.

Прекрасно зная нового прокурора в лицо — райцентр был не настолько велик, чтобы можно было не заметить нового человека, — он все же спросил:

— Вы кто будете?

— Я новый прокурор. Хочу видеть председателя. Я немного ознакомился с делами, и теперь…

— Товарищ председатель очень занят, — сказал Саррафзаде, сморщив женоподобное лицо с дряблыми щеками. — Будьте добры, присядьте. — Он показал Мехману на стул с перекошенными ножками, стоявший у окна.

Мехман сел, стул зашатался под ним. Он встал и начал прохаживаться по приемной. Из кабинета слышались шум и крики. Мехмая узнал хриплый сердитый голос Кямилова. Саррафзаде вошел в кабинет и тотчас же вернулся.

— Товарищ Кямилов велел сказать, что он вас сам вызовет, когда надо будет…

Мехман, ни слова не говоря, ушел. Дома он старался скрыть плохое настроение от матери и жены. Но чуткая Хатун сразу заметила, что сын не в духе.

— Что случилось, сыночек?

— Ничего, мама. Просто устал… Дайте что-нибудь покушать.

— А что она тебе подаст? — начала недовольно Зуяейха. — Ничего в этом проклятом месте не найдешь. Бедная мама ходила-ходила по базару и вернулась с пустыми руками. Хорошо, что этот твой курьер в калошах достал немного кислого молока.

— Ну и что же, что может быть полезнее мацони?

— Мацони и хлеб! Прекрасный обед для прокурора. Остается поздравить тебя с твоим назначением, Мехман! — Зулейха покачала головой. — Я напишу маме, что мы тут нуждаемся, пусть она пошлет нам из города продукты.

— Ничего с нами не случится, если немножко меньше поедим, — начала успокаивать ее Хатун. — Это тоже благодать, то, что мы имеем, дочь моя, надо ценить все. Мы здесь еще новые люди и с базаром еще не знакомы, к здешним порядкам не привыкли. Придет время, все уладится, все будет хорошо. Зато вся семья вместе…

— А как будем жить? Чем питаться? Пускай таким добром, как мацони с хлебом на обед, аллах наградит моих врагов. Подумаешь, благо! — Зулейха бросилась на кровать. Взвизгнули пружины матраца. — И это называется прокурор!

Ни Мехман, ни мать ей не ответили.

14

Муртузов проявил большое усердие и даже, кажется, волновался. Дожидаясь прихода прокурора, он просматривал и приводил в порядок дела. Солнечный свет освещал его желтую лысую голову, склоненную над бумагами.

— Сейчас прокурор явится, придется давать объяснения. Нет, надо его отвлечь… — бормотал он, подыскивая для разговора тему поинтереснее. — Надо завоевать доверие! Иначе можно здорово проиграть…

При виде Мехмана, появившегося в дверях, он проворно вскочил с места и приветствовал его, шумно изъявляя свою радость. Они стали вместе просматривать папки. Найдя удобный момент, Муртузов сказал, слегка вздохнув:

— Э, что и говорить. Случается, товарищ прокурор, что мы подчиняем закон кампаниям…

— Например?

— Например? Допустим, срывается план весеннего сева. Исполком выносит решение: прокурору привлечь к ответственности за халатность несколько человек и обеспечить тем самым успешное проведение весеннего сева!

Мехман не понял:

— А как же? Вполне правильно. Людей, халатно относящихся к такой важной кампании, как сев, надо привлекать к ответственности.

— Я сам тоже так думаю и хорошо понимаю все это. Но не на каждого виновного удается оформить дело. А тем более не всегда можно виновного обнаружить. Но хочешь не хочешь, ты должен найти одного-двух халатных работников, иначе окажешься сам виновным. Вот мало-помалу и начинается ужасная путаница в делах, все подгоняешь к кампании…

— Но это же грубое искажение закона! Это нельзя делать, — возмутился Мехман. — Так нарушаются права честных граждан.

Муртузов вытащил из кипы тоненькую папку.

— Вот как раз такое «кампанейское» дело, — разъяснил он. Видите, оно возбуждено на основании резолюции Кямилова.

— Как же может прокуратура возбуждать дела, если нет состава преступления? Да пусть райисполком хоть три решения вынесет, я не подчинился бы…

— Верно, — стал громко восхищаться Муртузов. — С первых же секунд встречи с вами я понял, что вы за человек. Ей-богу, немного неудобно говорить вам в глаза, но все это я увидел тогда же во сне, все, как на ладони. Я, знаете, не подхалим, не люблю льстить. Очень не люблю. Но я вам скажу, весь район уже понимает, все уже знают, что приехал настоящий блюститель закона, хозяин, высший надзор над всеми.

— Ладно, — прервал Мехман излияния Муртузова и показал ему какой-то лист дела. — Что это за свидетель? Откуда он взялся?

Муртузов вытянул шею и внимательно, скосив глаз, посмотрел:

— Скажу вам правду, ей-богу, мы это просто организовали. — Он глухо засмеялся, жилы на его сверкающей лысине зарделись и вздулись.

— Как то есть «организовали»? Как это понять, товарищ следователь?

Муртузов нагнулся над столом и так и застыл с поникшей головой.

— Надо ж было выполнить решение исполкома. Но вы не беспокойтесь, все это чисто сделано, все в рамках закона.

— Все равно решение-то ведь неправильное? Как же мы можем трепать нервы честным людям на основе вот таких поддельных документов!

— Но это же в интересах дела.

Прокурор внимательно прочел показания свидетелей — и вдруг его охватил гнев:

— Надо же понимать, Муртузов, что социалистическая революция совершена ради великих прав трудящихся людей. И лишить граждан этих прав при помощи таких подделок — это значит втаптывать в грязь блага, данные народу революцией.

Муртузов тут же достал записную книжку и стал записывать:

— Как вы сказали: «Социалистическая революция совершена ради великих прав трудящихся людей». — Он шумно вздохнул. — Хорошо сказано, очень хорошо. Но попробуйте-ка объяснить все это нашему Кямилову. Чуть что, он начинает кричать, так стучит по столу кулаком, что стекла трескаются. «Я тут власть или ты? Где, по-твоему, власть — на местах или на небе?» Не отстанет, пока не согласишься с ним, что простокваша не белая, а черная. Прямо в безвыходное положение ставит. Волей-неволей соглашаешься: да, так, точно так. Попробуй ему только противоречить…

— А почему нельзя? Что это за самодурство?

Муртузов не ответил на вопрос, снова взялся за карандаш.

— Как это вы сказали про закон?

— Я говорю, что закон надо крепко соблюдать.

— «Крепко соблюдай закон»! — Следователь торопливо записал и закрыл книжку. — Если бы кто-нибудь вдолбил все это Кямилову! Эх, жаль, товарищ прокурор, жаль, ей-богу, жаль, что некому на этом свете проучить его… Я во всех кружках самый активный член, нигде не отстаю. Не пропускаю мимо ушей ни одного указания, записываю каждое мудрое изречение… На занятия кружка прихожу раньше всех, ухожу позже всех, и потому все знают, что настоящий актив — это я. А между прочим, этого Кямилова я ни разу не встретил на занятиях. Не будем уж говорить о кружке, даже книгу этот человек не раскроет, не прочтет подряд и пяти строк… Мир не видел такого болтуна, товарищ прокурор. Сам я, ей-богу, не люблю болтовни. Всего пару слов я только и признаю: «да» или «нет». Говорю конкретно. К чему эти долгие разговоры, лишние слова? А Кямилов вызывает, к примеру, и заводит, говорит, говорит, тянет… Ему кажется, что из его рта сыплются драгоценные камни, а мы, простые смертные, этого не понимаем и не подбираем с земли высокие дары его речи, его премудрости… потому он повторяет и повторяет…

Мехману начинало казаться, что в комнату влетел овод и жужжит и жужжит без конца. Болтовня Муртузова начинала ему надоедать. Он раздраженно махнул рукой:

— А зачем вы слушаете пустые разговоры, товарищ Муртузов?

— Попробуй не выслушать хоть одно слово из длинной речи Кямилова. Он сразу объявит тебя кровным врагом. Это Кямилов думает, что весь мир создан его руками. Как поется: «Халиф я — владыка этих мест, и лишь в Багдаде такой еще есть». Он думает, без него само солнце погаснет, мир погрузится во мрак…

Мехман засмеялся:

— Повидимому, этот Кямилов очень оригинальный, забавный тип.

Муртузов даже растерялся. На лице его изобразилось недоумение. Назвать Кямилова «забавным типом»! «Ну, не очень-то тебе будет весело, душа моя, когда будешь уезжать опозоренный из нашего района, — подумал он. — Кямилов, как пить дать, тебя проглотит…»

— Да, он очень странный, Кямилов, — все же подхватил Муртузов. — Он ничуть не отстает от этих «взбесившихся вельмож», которых показывают на нашей клубной сцене, — тип вельможи с пеной у рта!

Мехман улыбнулся, перелистывая страницы дела, и что-то отметил карандашом. Муртузов громко захохотал и хлопнул себя по бокам. Улыбка Мехмана как бы ободрила его, и он с еще большей энергией стал обливать грязью своего «покровителя».

— Таков наш Кямилов. В один прекрасный день сам Кямилов сядет в зрительном зале клуба, его образ будет двигаться по сцене, и он сам, вы представляете, он сам будет рукоплескать себе, не подозревая об этом, и хохотать. Да, товарищ прокурор, наш Кямилов такой человек, такой тип. Самодурству его нет границ. Законно-беззаконно, ему все равно — выполняй. Невозможно, товарищ прокурор, больше терпеть эти выходки, совесть мучает. Так и хочется встать, крикнуть: «Кямилов, послушай, ведь твои грубые выходки никак не соответствуют закону!..» Но невозможно, никак невозможно это сказать… Разве он признает самокритику? Он готов разрушить весь мир, он будет кричать: «Какой закон? Какое имеет отношение закон ко мне? Что, я не знаю закона?»

— Значит. Муртузов, — перебил его Мехман, — вы говорите, это дело возбуждено на основании резолюции Кямилова?

Следователь выпрямился и без особого удовольствия признал:

— Так точно. По его резолюции…

— Другие основания какие-нибудь имеются?

Муртузов покачал головой.

— Никаких. Никаких других оснований.