Пришел час отъезда. Билеты уже были приготовлены, чемоданы уложены. Они вынесли вещи на улицу, заперли дверь. Хатун еще раз проверила замки, попрощалась с соседями. Поручая свой дом дворнику Нуру, она дрожащим от волнения голосом сказала:

— Нуру-кардаш, ради аллаха, берегите наш дом, чтобы нечестная рука ни до чего не дотронулась…

— Будьте спокойны, Хатун-баджи, — затараторила Нурие, жена дворника, опередив своего медлительного мужа… — Пусть там будет полно золота, все равно никто не дотронется.

— Какое там золото, Нурие-баджи? Золота у нас нет. Но не хочется, чтобы грязными руками шарили по вещам, нажитым честным трудом.

— Будем следить, как за своим собственным домом, — пообещала Нурие, обняв Хатун. — Счастливого пути.

И обе женщины заплакали. Дворник тоже утер глаза. Хатун сказала:

— Мне кажется, я прощаюсь с вами навеки.

— Нам тоже трудно расстаться с вами, — ответил Нуру, покашливая от волнения. — Но, как говорится, надо…

— И, как назло, Наримана нашего нет дома, — с досадой проговорила Нурие. — Хоть помог бы вам донести вещи до вокзала.

Нуру сам взялся за чемоданы.

— А я что — не мужчина, что ли? Я сам провожу нашу сестру и дорогого мальчика…

Когда они пришли на вокзал, там уже поджидали их Шехла-ханум и тетя-секретарша с большим букетом цветов.

Подали состав. Шумно запыхтел паровоз. Мать Мехмана впервые выезжала из города. Шум и сутолока на вокзале пугали ее. Она побледнела и старалась стоять ближе к сыну. Но Шехла-ханум и тетя-секретарша оттеснили ее, всецело завладев Мехманом.

— Мехман, дорогой, не забудь, что Зулейха немного избалована. Я ничего для нее не жалела. Смотри, чтобы она не заболела.

А тетя-секретарша прерывала сестру и, то трогая пуговицы на белом пиджаке Мехмана, то дергая его за рукав, говорила:

— Я попрошу разрешения у профессора — он мне не откажет — и в августе приеду к вам погостить на недельку. Хочется полюбоваться на ваше счастье, на ваши поцелуи. Но если что-нибудь случится, дай мне знать, я прилечу, как птица Зумруд. И потом, не унывай, Мехман, если по работе у тебя будут неприятности. Вы с Зулейхой мне самые родные. Если даже у вас будет ко мне просьба, большая, как гора, я все равно ее выполню. Слава аллаху, я имею влияние в аппарате. Вы ведь знаете, Мехман, дорогой мой, что заместитель Абдулкадыр наш человек, он зять моей двоюродной сестры.

Зулейха чуть насмешливо улыбнулась и сказала тетке:

— Большое спасибо. Но я надеюсь, нам не придется беспокоить вас. Мы ведь не маленькие. И потом, наша мать с нами.

Шехла-ханум посмотрела на Хатун, стоящую с растерянным видом около вещей. Громкий голос возвестил по радио, что посадка начинается. Бедная Хатун вздрогнула. Люди двинулись к вагонам. Шехла-ханум поцеловала сперва Зулейху, потом Мехмана, наконец, повернулась к Хатун:

— Послушай, бабушка, раз уж ты вздумала ехать, то хотя бы береги детей, следи за ними как следует… Я потому так говорю, что ты немного рассеянна…

Хатун повернулась, сурово посмотрела на разнаряженную Шехла-ханум и, видимо, хотела ей резко ответить, но сдержалась.

— Я говорю, береги детей, ты слышишь?

Хатун опять промолчала.

— Мама! — умоляюще произнесла Зулейха, заметив, как насупился Мехман.

Но Шехла-ханум не смутилась. Приняв надменную позу, она повторила:

— Зулейха совсем дитя, а Мехман будет много работать. Кто-то должен следить за его отдыхом. Вот о чем я говорю, бабушка.

Вошли в вагон. Тетя-секретарша бросилась целовать Зулейху в Мехмана, Зулейха сердито отстранила ее:

— Ну что вы, тетя. Не в Москву же мы едем, в конце концов…

12

В районе никто не ждал приезда Мехмана.

Председатель райисполкома Кямилов не раз советовал следователю Муртузову переселиться в квартиру бывшего прокурора. Но осторожный Муртузов оставался в своей старой квартире на окраине села.

— Послушай, Муртуз Муртузов, уйдешь ли ты, наконец, из своей развалины в благоустроенный дом? — удивлялся Кямилов.

— Благодарю вас, товарищ исполком, но я переселюсь только после того, как пришлют мое утверждение… Оставлю я старое гнездо, перееду, а тут вдруг пришлют нового прокурора, и он попросит меня назад. — И Муртузов уныло спросил: — Что тогда?

— Такие вопросы решаются на местах, — горделиво ответил Кямилов. Послушай, Муртузов, в конце концов, мы не маленькие люди, кое-что весим, а вот говорим тебе, уже не первый раз объясняем, можно сказать, весь коран тебе прочитали, а ты только глазами моргаешь… Да разве так можно, Муртузов? Разве можно быть таким скептиком, таким мнительным?.. Такое дело решается здесь, в местных организациях. Как могут кого-нибудь прислать оттуда, из центра, если мы местная власть — решили по-другому? Ведь недаром говорят: «Власть на местах!» Да я сам, когда еду в какое-нибудь село, прежде всего заглядываю к председателю сельсовета. Почему, спрашивается? Потому, что он — основа основ, он — фундамент. Сколько лет уже ты работаешь следователем, а все топчешься на одном месте. Должен ты когда-нибудь пойти вперед или не должен?

— Я очень признателен, клянусь вам. Я сегодня товарищу райкому уже говорил, как я благодарен вам, прямо готов поклониться от неба и до земли, так благодарен, — пролепетал Муртузов.

— Ты благодарил в райкоме? — возмутился Кямилов. — Послушай, будь, наконец, человеком, имей совесть! Ведь это я лично выдвинул твою кандидатуру. Ну да, поднял этот вопрос на бюро, сказал о тебе секретарю Вахидову. Да, да, я ему так и сказал: этот Муртузов кристально чистый, он работает честно, на совесть, должен он идти вперед или должен повернуть вспять? Только после того, как я этот вопрос поставил и ответил кое-кому на кое-какие возражения, мне удалось доказать, что этот человек должен пойти вперед. Конечно, ты должен двинуться вперед.

— Вы знаете, товарищ Кямилов, ваши слова для меня выше вот этих снежных гор, что видны из окна. Так я их ценю. Кто-кто, а вы-то знаете, что вся работа прокуратуры целиком зависит от следователя… Я заверяю вас, что до последней капли крови буду бороться со всякими негодяями, со всяким охвостьем. Я уничтожу все остатки кулаков — мулаков!

— Вот это верно! Надо раз навсегда покончить с ними, вырвать их с корнем, сложить костер и сжечь, чтобы больше никогда не росли.

— Честное слово, товарищ Кямилов, с тех пор как я стал советоваться с вами, я правильно веду дела. Ни разу не было, чтоб наверху, в Верховном Суде, отменяли наши решения и придирались хоть к чему-нибудь.

— Недаром говорят: чем больше советуешься, когда шьешь платье, тем просторнее оно сшито и лучше сидит, — сказал Кямилов и важно прошелся по комнате. — Хотя я не юрист, но посоветовать всегда могу. Кое-что и мы понимаем. Правда, я не учился в специальной школе, но практика наша могучая вещь, книги — ничто по сравнению с практикой.

— Это бесспорно, это несомненно, товарищ председатель, — Муртузов прямо-таки из кожи вон лез, стараясь выслужиться перед Кямиловым.

— Практика — это все! Но нужно откровенно сказать, что, кроме практики, нужна еще ваша светлая голова. Десять лет молодые учатся в школе, зубрят учебники, кончают разные курсы и техникумы, возвращаются, а смотришь — не могут даже найти вора, укравшего курицу.

Кямилов снисходительно подтвердил:

— Да, насчет головы ты прав. Без головы не то что курицу, но и петуха не найдешь, друг мой… Конечно, юрист должен разбираться и в яйцах. А то подумай: откуда вылезет курица, если не будет яйца? Юрист должен знать, что раньше появилось на свете: курица или яйцо?

Муртузов даже рот разинул от удивления. С большим интересом он спросил:

— Товарищ председатель, вы, наверное, знаете: что было раньше — курица или яйцо? На днях в столовой поднялся из-за этого спор. Но никто не мог конкретно и ясно ответить на этот вопрос.

— Курица вышла из яйца, яйцо вышло из курицы. Что же тут непонятного? спокойно и уверенно ответил Кямилов.

— Все-таки, что раньше, что позже? Как тут разобраться, уж вы-то, конечно, знаете, товарищ Кямилов.

— Одновременно! Оба раньше и оба позже. Понятно или нет? Тут диалектика! Дошло это до тебя?.. И что ты ко мне пристал с этой курицей и с яйцом? Мы говорим о юристах, а ты, невежда, сын невежды, вдруг завел спор. Даже такой пустяк тебе непонятен…

— Понятен, клянусь!.. Теперь мне все совершенно ясно.

— Еще бы, тупая черепаха, и та знает, что такое курица и что такое яйцо. Кому нужна пустая, бессмысленная болтовня?

— Верно, верно. Вы целиком и полностью правы, товарищ Кямилов.

— Чем спорить попусту со мной, учи теперь других, объясни им, внушай, пусть и они растут… Пусть становятся культурнее…

— Э, по совести говоря…

— Ну? Что по совести говоря?

— По совести говоря, я никогда не прячу свои знания от других. Но люди такие неблагодарные…

— Причем тут благодарность? Ты дай людям знания, пусть кто может усвоит. Мудрому достаточно намека, а дурака хоть дубиной бей — не втолкнешь. Что ж, пусть обижаются тогда сами на себя.

— Но не у всех же такая мудрая голова, как у вас, товарищ Кямилов. Как будто вы сами, собственной рукой, сотворили этот мир — все знаете, клянусь!

— Ладно уж, ладно, не слишком раздувай мои заслуги…

Председатель райисполкома лениво возразил Муртузову, но вид у него был при этом такой, словно он проглотил кусочек сливочного масла. Даже глаза заблестели.

— Так я тебе советую, — сказал Кямилов на прощание, — переезжай в квартиру прокурора. Не будь трусом…

Все же Муртузов колебался.

— Квартира не уйдет от меня, — думал он. — Все равно она будет моей. Не к чему торопиться.

Хотя Муртузов и скрывал своя мысли, не говорил об этом открыто, но он был совершенно уверен в том, что получит назначение на должность районного прокурора. Эта мечта преследовала его день и ночь. Он даже расписался для пробы несколько раз на листе чистой бумага: «Районный прокурор Муртузов», но все же, полюбовавшись на свои закорючки, бумагу сжег.

И вдруг приехал новый прокурор и сразу же приступил в работе. Приезд Мехмана подействовал на Муртузова, как выстрел в спину. «Эх, если не везет человеку — так не везет! — с горечью думал Муртузов, — Но ведь Абдулкадыр мне обещал… Впрочем, что может сделать Абдулкадыр, если он только заместитель прокурора республики, а прокурор его не любит? Ну и время настало! Он должен, бедняга, отчитываться в каждом своем шаге…» У Муртузова душа болела не столько за Абдулкадыра, сколько за себя. «Что он, бедный, может сделать? Важно не то, сколько раз ты кидаешь сеть — в море, важно — попадается ли рыба… Кямилов здесь, Абдулкадыр там — оба старались, а сеть все пуста! Другим попадаются золотые лососи, а в мою сеть даже серые миноги не идут. Нету мне счастья, не попадается такой улов, чтобы я посмотрел и вздрогнул от удивления… Нет, я как огромный камень — всегда на одном месте. Недаром люди говорят: „Стоит упасть камню, как он всей тяжестью прирастает к месту“. Но на сколько лет, на сколько зим? Ведь у камня нет души, нет желаний, а я живой человек… Значит, нужно убрать с моего пути этого приезжего кудрявого парня. Но как? Надо затаиться, подобно змее, обвить его и ужалить… Завоевать его уважение, заручиться его доверием и тайком, исподтишка ввести в его тело смертельный яд так, чтобы поразить в самое сердце. Не могу же я все время — от Адама и до крушения мира смиренно ждать! Я тоже хочу жить…»

Но Мехман, разумеется, и не догадывался, о чем думал следователь, встретивший его столь угодливо и радостно:

— После бывшего прокурора Залова квартира стояла все время запертой. Видите, даже обои отсырели, висят кусками… Да и что это за квартира для бакинца… Одна комната и кухня.

— У меня семья маленькая, нам хватит, — беспечно ответил Мехман. — К роскоши я не привык.

— Ну да, ну да, — задумчиво произнес Муртузов, наблюдая, как Зулейха тщетно старается хоть как-нибудь украсить свое неприглядное жилье.

Он позвал курьера прокуратуры, странного человека в калошах, и сказал неопределенно:

— Слушай, Калош. Надо помочь. Люди на новом месте, никого и ничего не знают… Понял?

Калош был достаточно хитер, чтобы надуть самого Муртузова, не то что такого птенца, как новый прокурор. Он и без намека все хорошо понял.

— Если старой хозяйке или молодой что-нибудь понадобится, пусть только крикнут: «Калош», я всегда здесь, во дворе, — сказал он. И подмигнул Муртузову, давая понять, что следователю не о чем беспокоиться. Калош скоро разберется, что это за люди приехали и с чем их едят…

13

Хоть Мехман и устал с дороги, но встал рано. Он выглянул в окно. Человек в калошах подметал двор прокуратуры, собирал бумажные клочки, папиросные окурки.

Он всячески старался втереться в доверие приезжих, показать себя душевным другом семьи.

— Дочь моя, ты не смущайся, — просил он Зулейху, — все, что нужно тебе, хоть птичье молоко, скажи мне, я достану!

— Спасибо, дядька, — отвечала Зулейха, едва сдерживая себя, чтобы не смеяться. — Мы всем довольны.

Не жалея сил, человек в калошах помогал им вчера устраиваться на новом месте, приводил в порядок квартиру, носил воду, вколачивал гвозди.

И сегодня добрая Хатун сказала:

— Смотрите, этот человек, наверное, не ложился. Уже принес нам воду из родника и разжег уголь, чтобы вскипятить чай, а теперь метет двор…

— Надо поблагодарить его, — сказал Мехман. — Накорми его, мама, получше, пусть останется довольным. Он беспомощный какой-то, оборванный, очевидно, родных у него нет…

Зулейха тоже взглянула в окно. Она не могла удержаться от смеха при виде этого человека в старых калошах, привязанных к ногам веревкой, в узких брюках галифе с заплатками на коленях, в старой, поблекшей на солнце и такой же помятой, как его морщинистое лицо, кепке.

— Ой, Мехман, этот курьер не сможет даже поднять твои своды законов, кокетливо говорила она, заливаясь смехом. — Какой-то весь пестрый, разноцветный.

— Нельзя смеяться над стариком, — серьезно сказал Мехман.

— Правда, очень странный старик, ну что-то вроде орангутанга…

— Нехорошо, Зулейха.

— Я ведь шучу, Мехман.

— Можно шутить, не оскорбляя достоинства человека.

— Ой, ты даже дома не забываешь, что ты прокурор…

Мехман улыбнулся Зулейхе и с шутливой беспомощностью развел руками: «Ничего, мол, не поделаешь».

Зулейхе хотелось поболтать немного с мужем. Но Мехман торопился. Он наспех выпил стакан чаю и пошел в прокуратуру. Человек в калошах прервал свою работу, вытер пот со лба и сказал:

— Добро пожаловать, сынок, все тут твое и контора, и земля эта, и двор — все для тебя.

Мехман поблагодарил старика за доброе пожелание.

— Жизни не пожалею за тебя, — бросил ему вслед человек в калошах: Ты — сын моей сестры.

В прокуратуре Мехмана уже поджидал почтительный Муртузов.

— Пожалуйста, товарищ прокурор, пожалуйста, — провожая Мехмана в кабинет, приговаривал он. — Сколько месяцев уже я вас жду. Несколько раз мне предлагали переселиться в вашу комнату, то есть туда, где вы сейчас живете. Я категорически отказывался, говорил, может быть, новый прокурор завтра-послезавтра приедет, где же он тогда поместится? Между нами, товарищ прокурор, скоро вы сами убедитесь, здесь для юристов не создано никаких условий.

Мехман уселся за свой стол.

— Юристы должны сами создавать себе условия.

Муртузов прищурился: