Мамедхан, поразмыслив, открыл ящик стола, достал из коробочки золотые часы на золотой браслетке и показал собеседнику.

— Подойдет? — спросил он. — Они такие же желтенькие, как те монетки, что ты собираешь. Но твой кругляшки немые, а эти тикают, говорят.

Калош взял часы, открыл ногтем крышку, осмотрел механизм, прищуриваясь, прочитал, на скольких они камнях.

— Сколько будет стоить?

Мамедхан рассмеялся и развел руками.

— Назови цену сам.

— Друзья должны торговать открыто, чтобы не ссориться. Скажи цену.

— Для кого ты это берешь?

Человек в калошах лукаво, улыбнулся.

— Как будто не догадываешься, хитрец. Для кого бы я мог приобрести такие часы?

— Ей-богу, не догадываюсь. Клянусь святым Аббасом, не знаю. Откуда я могу знать, сидя в этом душном, темном складе, что у тебя в душе?

Человек в калошах легонько потряхивал часы на ладони, любуясь ими.

— Без цены ничего не бывает. Назови сумму.

— Даром даю, бери в подарок, Калош.

— Правда? Это твое слово?

— Клянусь жизнью единственного моего дяди.

Калош недоверчиво усмехнулся.

— Я и не знал, что у меня такой любящий племянник. Ну что ж… Человек в калошах потрепал своей костлявой рукой Мамедхана по плечу. — За мной не пропадет.

Он обернул часы ватой, бережно положил в карман и вышел из склада. За ним двинулась, переползая по горячей земле, неуклюжая мрачная его тень. Человек в калошах торопился.

Мехман был на работе. Хатун готовила в кухне обед. Зулейха, как обычно, стояла в галерее и задумчиво смотрела на пустынную улицу. Человек в калошах торопливо, с горделивым видом, твердо уверенный в том, что сможет ее сейчас развеселить, заковылял по ступенькам наверх.

— Здравствуй, доченька, — сказал он, оглядевшись на всякий случай, нет ли поблизости Хатун, — Здравствуй, родная моя…

Зулейха небрежно кивнула. Но человек в калошах не смутился, не обиделся. Он подошел совсем близко к Зулейхе.

— Дядя твой немало видел на своем веку. Ты мне как родная, дочурка моя. Сама узнаешь, убедишься сама, какой я человек, как я желаю тебе добра, красавице такой. Трудно, милая, мириться с плохой жизнью тому, кто привык жить на широкую ногу. Разве я не вижу?.. — Он метнулся ближе к двери, ведущей внутрь квартиры, и позвал: — Будь добра, доченька, зайди сюда.

Зулейха, заинтересовавшись, пошла за ним.

— Вам нужны часы? — спросил человек в калошах., Зулейха даже вздрогнула от неожиданности.

— Часы? Какие часы?

— Золотые.

— Нет, ни золотые, ни серебряные нам не нужны. — Голос молодой женщины звучал печально.

— Почему? — спросил человек в калошах.

— Потому что не нужны.

— Часы всем нужны. — Маленькие глазки Калоша недоверчиво, смотрели из-под гноящихся морщинистых век. — Кто поверит, что вам они не нужны? — Он достал часы, повертел в руке, протянул ей: — Красивые, хорошие часы…

Зулейха, как будто ослепленная желтым блеском, не могла оторвать глаз от часов. Все же она сказала:

— Большое спасибо. Мне не надо…

— Нет, берите. Возьмите, не пожалеете…

Женщина, наконец, призналась:

— У нас нет таких денег…

— Потом отдадите. Расплатитесь по частям. В рассрочку…

— В рассрочку? Нет, нет… А какая им цена? — будто так, из любопытства спросила Зулейха.

— Сколько наберете, столько и дадите, — старик добродушно рассмеялся. Дядя поможет вам. Постепенно соберем. Мою зарплату добавим к вашим сбережениям, незаметно соберем всю сумму.

Зулейха испуганно глядела на него.

— Ой, что вы говорите! Мехман поднимет такой скандал, мир дрогнет, — со вздохом сказала она. — Да он, он выселит нас отсюда, — невесело рассмеялась она собственной шутке.

— Ничего он тебе не сделает, доченька.

— Да он голову мне отрубит.

— Такую красивую голову никто не решится отрубить. Бери, не бойся. Ты знаешь, что скажешь? Что это часы Зарринтач, и ты их взяла просто так, поносить. Вы же с ней, как сестры. Две души в одном сердце, как говорят.

— Ну, сказать, что мы сестры, все же нельзя…

— Э, женщине всегда нужна близкая подруга, с которой можно посекретничать. Ну, а Зарринтач — она опытная, я бы даже сказал, мудрая, так хорошо она знает тайны жизни, что лучшей советчицы не найти.

— Я не знаю, как это будет. Неловко, — все еще не сдавалась Зулейха.

Не слушая возражений Зулейхи, человек в калошах убежал, оставив часы на столе.

24

Зулейха не находила себе места. Она в волнении металась по комнате, не зная, что делать: то надевала часы на руку и любовалась их красотой, то прислушивалась к их ходу, то снова клала на стол, то прятала в ящик комода…

Наконец, выбрав удобный момент, когда Хатун вышла куда-то, она побежала к Зарринтач.

— Салам алейкум, милая.

— Здравствуй, здравствуй, дорогая. Ты что так запыхалась, гнались за тобой, что ли? — удивилась Зарринтач, внимательно посмотрев на Зулейху Сядь, отдохни, сказала она. И, обиженно надув губы, ласково спросила: — Что это за манера у жен больших людей — обязательно фасонят перед маленькими служащими. Где ты пропадала столько времени? Почему не приходила? Я истомилась без тебя…

— Ей-богу, и я скучала, — ответила Зулейха, переводя дух. — Но как-то нехорошо, я и так часто хожу… Мне неудобно.

— Почему неудобно? Ты что мне — чужая? — спросила Зарринтач с притворной нежностью. — Я и брату своему сказала, Кемалу, он секретарь исполкома, — да, я сказала ему, что мы сестры навеки, ну прямо родные сестры… Какие могут быть между нами счеты? Я сама бы к тебе ходила по два раза в день, если б не твоя свекровь.

Зулейха кое-как отдышалась. Поговорив немного о том, о сем, Зулейха, заметно смущенная, красная, взяла свою сумочку и медленно, как будто это требовало усилий, открыла ее.

— Послушай, Зарринтач, — сказала она, дрожащими пальцами доставая часы, завернутые в ватку. — Нравятся часы? — И, хотя часы шли, добавила: — Сколько сейчас точно времени? Я их заведу. Тут так живешь, что даже не интересуешься временем…

Зарринтач с жадностью посмотрела на красивую вещь. Все тело ее напряглось. Она в этот миг удивительно походила на ловкую кошку, которая видит заманчивый кусок мяса, хочет его утащить, но никак не может дотянуться.

— Прекрасные… — Зарринтач даже слюну проглотила. — Поздравляю, ми-ллая. Носи на здоровье. За сколько ты их покупаешь?

— Я, я не покупаю… Это мои собственные часы, — неожиданно для самой себя ответила Зулейха.

— А почему ты их до сих пор ни разу не надевала?

— Где тут носить их? Для чего?

Зулейха и сама не ожидала, что так ловко выпутается. Это придало ей бодрости, и она немного успокоилась.

Зарринтач взяла часы в руки, долго и внимательно смотрела на них.

— Я видела такие же у одной… — начала она, но быстро спохватилась. Наверно, просто похожи… — «ж», вырвавшееся сквозь ее мясистые пухлые губы, прозвучало, как шипение — «ш-ш-ш»…

— Что? Как у одной?.. — Зулейха побледнела, почуяв что-то недоброе в этом странном шипении. — Что ты сказала?

— Ничего. — Подкрашенные брови Зарринтач поднялись, как две дуги. — Что я могла сказать? Клянусь сестрой. Интересно, подойдет ли браслетка к моей руке? — Под этим предлогом Зарринтач снова стала примерять часы на свою руку, стараясь получше их разглядеть. Как она ни старалась, золотая цепочка не сошлась на ее полном запястье. — Застегивается, но с трудом, — сказала Зарринтач и с силой схватила Зулейху за плечо — Как бы не сглазить тебя. Ты тоже не уступишь мне, у тебя тело крепкое, как свинец. Если хочешь, мы можем поменяться часами…

Зарринтач проворно открыла шкатулку. Ей хотелось показать, что сама она пресыщена роскошью я поэтому равнодушна к ней. Она достала хорошенькие ручные часики. Зулейха чуть не вскрикнула от восторга. Как ни сдерживалась она, но в глазах ее промелькнул жадный блеск.

— Ах, какие красивые! Значит, у тебя не одни часы?

— Да, надо иметь по две штуки, — небрежно отвечала Зарринтач. — Вдруг сломаются или потеряешь, — что тогда?.. Вообще — один или одна бесполезны на свете… — У некоторых работников в селе даже и теперь бывает по две жены… Ха-ха-ха… Ну, конечно, некультурные люди, они живут по-старому… Зарринтач хлопнула руками и искусственно засмеялась. — А вообще, уже без шуток, надо быть запасливой. — Она расправила шелковую юбку на круглых своих коленях. — Иначе не проживешь.

Это уже закон такой: все, что не пополняется, обязательно уменьшается…

— Ой, Зарринтач, как мне приятно с тобой поболтать, — воскликнула Зулейха, — а наша мать такая женщина, что потоками своих поучений способна высушить все, что растет вокруг… Она ко всему придирается, во всем видит плохое. Мне кажется, она могла бы просуществовать, съедая в сутки одно яйцо всмятку…

— Да-да! — подтвердила Зарринтач, сочувственно округляя глаза.

— Этот Калош такое говорил о ней, что ой-ой… — Зарринтач покачала головой. Ей очень хотелось раздуть недовольство Зулейхи свекровью, посеять в семье раздор. Но и знакомство с прокурором она считала для себя очень полезным, хотела втереться в его доверие, стать своим человеком в его доме.

Зулейха, разумеется, не могла ей в этом помешать, но мать… Хатун такая женщина, что пуще всего оберегает честь сына.

Поэтому Зарринтач так старалась рассорить свекровь и невестку. О чем бы ни беседовали подруги, Зарринтач незаметно переводила разговор на свекровь.

— Я сама тоже обратила внимание. Она именно такая женщина… Ей ничем не угодишь… Этот Калош иногда приходит к нам, закусит немного, бедняга, или пообедает когда. Не вредный старик, не злой, слова плохого ни о ком не скажет. Но даже он буквально вопит от характера твоей вечно мрачной мамаши. Она ехидная, все время следит за тобой, за каждым твоим движением. Несколько раз я чуть было не сказала ей: «Хала, так ведь не годится». Но пришлось сдержать себя. Вдруг она ответит: «А тебе какое дело?» Все свекрови такие, не дают, невесткам поднять глаза. О своей я уже тебе рассказывала. Горький перец, а не женщина. Все они одинаково вредные, как кайма на одном и том же куске бяэи. Все. «Туда не ходи, сюда нельзя, так не стой…». Дом они превращают в тюрьму, а сами с оружием в руках стоят у двери и сторожат… Зарринтач громко вздохнула и продолжала: — И бывают же счастливые невестки, которые в жизни не видели лица своей свекрови.

Уже всей душой сочувствуя тому, о чем говорила Зарринтач, Зулейха тем не менее хотела смягчить ее суждение.

— Нет, — возразила она, — моя свекровь меня не обижает. Просто она всегда жила в бедности и не знает, что такое хорошая жизнь…

— Ну что ты говоришь, дурочка, что ты ее защищаешь?.. Я же сама наблюдала, она переходит все границы. — Зарринтач Саррафзаде ясно представила себе, как оскаливает зубы Кямилов при воспоминании о семье нового прокурора, и это прибавило ей красноречия. — У меня, милочка, глаза зоркие, я как посмотрела, сразу раскусила ее… Вообще, ничто не скроется от глаз моих, ничто… Бедная сестренка моя, говорила я мысленно, какая же горькая судьба у тебя. Невестка, которая живет вместе со свекровью, не может съесть куска, не может сделать глотка, не приправленного кровью… — И, внезапно переменив тон, зашептала: — Ты добивайся своего. Постарайся, чтобы твой муж, пока есть возможность, побольше доставал для тебя таких вещей, как эти часы. Наряжайся так, чтобы слюнки у мужа текли, чтобы ты всегда была сладкой, как конфетка. — Зарринтач даже закачалась от упоения. — Только разве свекровь позволит? Они не терпят, когда невестка, нарядная, красивая, как пава, весело проводит время со своими сверстницами. Да они ни за что не дадут, чтобы человек, которого ты называешь своим мужем, любил тебя без ума. Они всегда становятся на пути… Я сама пережила это, горе мое было так велико, как будто на плечи мне навалилась вся земля, весь земной шар. Ты еще молода, сама все узнаешь. Но берись за дело, пока не поздно. Утихомирь, запугай старуху с первых же дней!.. — Зарринтач внимательно смотрела на молодую подружку, желая узнать, как подействовали ее слова. — А эти часики, это совсем не плохо для начала, это как первый камень в фундаменте, деточка. Дай бог, чтобы больше у тебя было таких драгоценностей. Купи еще. Одни будешь носить, другие полежат, — механизм дольше продержится. Мои, например, никогда еще не бывали у часовщика. Совсем новенькие. Как будто сегодня из магазина.

Зулейха снова завернула часы и положила в сумочку.

— Надела бы. Зачем прячешь? — возмутилась Зарринтач. — Укрась руку свою…

— Дома надену… Вот увидишь, надену. Все равно надену.

— Ух и боишься же ты свекрови!.. Я понимаю, все понимаю. — Зарринтач захохотала. — А по мне, если всего пять дней суждено жить на свете, все равно надо жить вовсю, ничего не жалеть и не бояться…

Зарринтач потянулась, мизинцем распушила свои длинные черные ресницы, оправила волосы, одернула яркое, цветастое платье, погладила пышные бока. В этот миг вошел ее брат — секретарь райисполкома Кемал. Зарринтач познакомила его с Зулейхой.

— Мой брат Кемал. Секретарь товарища Кямилова, нашего исполкома, самого нашего большого начальника…

Кемал Саррафзаде, щуря свои маслянистые глазки, подошел к Зулейхе и протянул ей руку.

— Моя сестренка, — сказала Зарринтач, обнимая подругу за плечи. Зулейха-ханум, жена нашего прокурора. Посмотри, Кемал, разве она не в тысячу раз красивее Зулейхи из «Юсифа и Зулейхи»?

Кемал одобрительно посмотрел на Зулейху, и его женственно красивое, румяное лицо стало еще румянее. Он улыбнулся, показывая свои ослепительные, как у шустрой сестры, зубы.

— В тысячу? В десять тысяч раз… Мы счастливы видеть вас у себя, Зулейха-ханум… У нас бывают люди, достойные уважения. Сам товарищ Кямилов заходит к нам, как в свой дом…

Зарринтач сердито посмотрела на брата, который слишком быстро растаял перед хорошенькой женщиной.

— Товарищ Кямилов приходит иногда выпить стаканчик чаю. У нас всегда горячий ароматный чай, — сказала она, выпятив грудь, обтянутую платьем. — Ну что-же? На то и создан человек, чтобы заходить к другому человеку. Что в этом плохого? Но в нашем маленьком городишке столько недоброжелателей, завистников — ужас!..

Откровенные комплименты Кемала и особенно его фраза о том, что Кямилов бывает в этом доме, расстроили Зулейху, она изменилась в лице, перестала улыбаться и, быстро собравшись, в очень плохом настроений вернулась домой. Хатун встретила невестку упреком.

— Зачем ты ходишь к этой женщине, дочь моя?

— Ну что ж, мама? Что тут плохого? К кому мне еще ходить?

— Напрасно ходишь, — ответила Хатун дрожащим от негодования голосом. Я заметила, я точно знаю, что к ним, как только стемнеет, заходит какой-то громадный мужчина. Это же позор, милая. Разве она для тебя подруга? В чужом, незнакомом месте прежде, чем сделать шаг, надо зорко посмотреть, что под ногами — яма ли, пропасть ли, канава ли?

Зулейха совсем растерялась, попав врасплох, и не знала, что ответить. Она что-то невнятно пробормотала, но Хатун не стала слушать ее, вернулась в кухню, посолила обед и, взяв ведро, направилась за водой к роднику. То, что свекровь, отчитав ее, как маленькую, не стала слушать объяснений, разозлило Зулейху. Семена, посеянные Зарринтач, уже дали всходы. Добрая и ласковая Хатун стала в ее глазах превращаться в злодейку, в мучительницу…

— Эта надзирательница не дает мне голову поднять. Довольно! Что она, в самом деле, хочет быть моей повелительницей, эта старуха в шлепанцах? — И Зулейха, полная злобы, бросила две горсти соли в варившийся бозбаш. — Вот тебе за это… Вот…

Хатун принесла воду. Немного погодя вернулся с работы и Мехман. Он умылся и сел за стол.

— Сегодня я здорово проголодался. И спешу обратно на работу.