Жалобы доверчивой Зулейхи были для Зарринтач как золотое яблоко, внезапно упавшее с неба. Она все делала для того, чтобы расположить к себе Зулейху: осыпала ее ласками, заманивала к себе домой, угощала. Зулейха скучала и потому все чаще наведывалась к Зарринтач. Та угощала жену прокурора чаем, сладостями, вилась вокруг нее.

— Эй, Зулейха-ханум, ты пропадешь здесь, если не найдешь хорошей подружки, с которой можно свободно поболтать, отвести душу, многозначительно говорила она. — Думаешь, у Зарринтач нет сердца? Нет глаз? Я давно заметила, что твоя свекровь — капризная старуха. Она следит за каждым твоим шагом. О, у меня тоже была такая свекровь, она тоже зорко следила за мной. После долгих споров и скандалов я открыто сказала ее сыну: или я останусь в доме, или она! Она не пожелала изменить характер, продолжала пожирать все глазами, в конце концов, сын указал ей дорогу, и ей пришлось уйти к своей дочери. Ах, эти свекрови готовы сами выйти замуж за своих сыновей, так они ревнуют. Свекровь хуже, чем вторая жена или любовница у мужа. Тьфу! Горечь, кислятина! А взгляд ее, пронизывающий тебя насквозь, а согнутая спина! Как же ей перенести, когда она видит в зеркале свои морщины, а потом переводит взгляд на свежие, как яблочко, щеки своей невестки. Поневоле старуха начнет беситься или, как здешние крестьяне говорят, все упрямые козлы собираются в одной ее голове. Она начинает брыкаться, как мул, эта старуха. Невозможно терпеть, нельзя спокойно глядеть на ее желтую сморщенную морду, глотать ее слова, каждое по пуду весом…

Зулейха сначала выслушивала эти сочувственные излияния Зарринтач с возмущением, с недоумением, потом привыкла, и, в конце концов, собственная свекровь, старая Хатун, стала ей уже казаться тем источником зла, которое портило ее молодую жизнь…

Возвращаясь домой от Зарринтач, она косо смотрела на Хатун, ни за что ни про что обижалась, сетовала на свою судьбу, плакала.

Мехман замечал что-то неладное в поведении жены, но объяснял это тем, что она скучает без своей матери. Но, впрочем, глубоко в домашние дела не вникал, целиком отдавшись работе.

Он постепенно накапливал опыт, все глубже и глубже входил в дела. Приходилось ему выезжать в дальние села, иногда оставаться там ночевать.

Хатун подолгу не спала, дожидаясь сына. Сердце ее тревожно билось. Когда ветер стучал в дверь, она вскакивала с постели и спрашивала, дрожа:

— Это ты, сыночек?

Но на дворе бушевал только ветер. Старуха подолгу стояла у порога, наконец возвращалась, продрогшая. Просыпалась Зулейха, тяжело ворочалась, бормотала про себя: «Эта старуха и спать не дает, честное слово. Вечно суетится: Мехман не пришел, что-то с ним случилось в пути». — «А вдруг и в самом деле! — и на миг у Зулейхи сжималось в тревоге сердце. — А может быть, ему совсем сейчас не скучно? Ведь в каждом крестьянском доме есть и дочери и ласковые невестки?..»

Мысли постепенно путались, и Зулейха засыпала, а Хатун устремляла взгляд на окно, все ждала, ждала, пока не наступало утро.

Зулейха больше уже не ласкалась к свекрови, на все отвечала «да», «нет», «у меня голова болит».

Она все чаще ходила к Зарринтач. Та показывала ей свои бриллиантовые серьги, красивые кольца, золотые часы. Зулейха дивилась всей этой роскоши и, нечего греха таить, даже завидовала ей. Она очень любила блестящие побрякушки, сказывалось воспитание Шехла-ханум.

— Милая, как ты накопила столько ценностей? Откуда?

— А за что же столько лет изнуряю себя, работая в детсадах? Это же пытка, а не работа. Ты хотела, чтобы я даже эти камешки не могла собрать? говорила Зарринтач оскорбленно. И вдруг начинала хохотать. — Даже перед врагами в трудное время не надо склонять голову. Помни, ни молодость, ни красота не вечны…

— Неужели все это ты сама купила на свою зарплату? Все? Это же сокровища шаха Аббаса, милая моя.

— Конечно, зачем мне это скрывать от тебя? Некоторые из этих прекрасных вещей достались мне в подарок от первого мужа. Он тоже был, как и твой, прокурором. Ну и другие дарили мне… Родственники, знакомые. В общем накопила…

— А почему ты разошлась с мужем?

— Почему? Он допрашивал женщин по ночам…

— Ну и что же? Может быть, это были обвиняемые или свидетельницы? Зулейха старалась держать себя гордо и скрывала от подруги свою ревность, которая все росла в ней под влиянием рассказов Зарринтач.

— Если бы у него не было умысла, он допрашивал бы по ночам мужчин, а женщин днем, — отвечала Зарринтач, покачиваясь на стуле и закинув за голову свои полные руки.

— Где же сейчас твой муж?

— Не знаю. Говорят, запутался в своих романах и совсем погиб, несчастный. Я не знаю другого такого влюбчивого мужчину, как он. А на вид был такой серьезный. Из-за него вся моя жизнь сломалась. Помни, милая, мой совет, — говорила Зарринтач, все более возбуждаясь от собственных речей. Никогда не оставляй мужа без надзора. Не давай ему покоя, мучай. Едва глаза откроет утром, напоминай ему о себе. Следи за собой, шикарно одевайся, купи себе драгоценности, чтобы ты вся сверкала, чтобы он рядом с тобой казался простым пастухом. Пускай у него слюни текут, когда он взглянет на тебя. Если только начнешь его уважать, считаться с ним, он сейчас же решит: э, она боится меня. А ты наряжайся, ухаживай за собой, гори, сияй, как солнце, чтобы в глазах его рябило от твоего блеска. Знай, ничего на свете просто так не дают человеку. Все надо взять, вырвать из чужих зубов…

— Откуда взять, что вырвать? — с горечью отозвалась Зулейха. — Старая Хатун остерегает нас даже от хлеба сухого, боится, чтобы мы не объелись. «Сынок, невестка, жадность убивает человека». И стоит над нами, как курица. Не успеет Мехман поставить последнюю букву в подписи на ведомости, как вся зарплата уже у нее…

— Фи, старая она дура, — злобно проговорила Зарринтач и взмахнула руками, как будто сталкивала, убирала с пути Хатун. И с еще большей горячностью продолжала наставлять Зулейху: — Не жди от других, бери сама. Люди покоряются тому, кто берет. А кто плачет и ноет, для того вся жизнь сплошное горе и траур. Ты о себе подумай, позаботься о себе, бедненькая. Красота ведь твоя — не речка, которая пополняется во время дождя. Она иссякнет со временем. Увянет. Что же останется тебе на память о днях твоей молодости? Хоть драгоценности пускай будут у тебя, чтобы украшаться ими и прикрывать свои морщины…

Зулейха слушала эти речи, и они отравляли ее, как медленный яд.

22

Дорога была трудная, конь спотыкался о камни. Мехман только на рассвете добрался до районного центра. Человек в калошах еще издали заметил его, бросился навстречу, схватил коня за узду.

— Наконец-то приехал, наконец-то дождались мы радости, — щеря гнилые зубы в улыбке, бормотал он. — Добро пожаловать!.. Сколько дней не был, уже все беспокоились…

Хатун вышла на галерею встречать сына. Зулейха рванулась было к дверям, но пересилила себя, обиженно поджала губки и снова скрылась.

— Что случилось, мама? — спросил Мехман, взяв мать за руку и заглядывая в ее заплаканные, покрасневшие, лучившиеся лаской глаза.

— Ничего особенного не случилось, сынок, — ответила Хатун и сквозь слезы улыбнулась. — Наверно, Зулейха обиделась немножко. Ведь десять дней тебя не было. Как же ей не обижаться? Собрался на два-три дня, а что вышло? Ведь мы здесь одни… Сколько бессонных ночей провела без тебя. Дороги здесь опасные; одни горы да скалы, поскользнется конь, типун мне на язык, да полетит в бездонную пропасть… Зачем же ты так поступаешь? Разве хорошо это? Сам ты к коню не привык, с горами этими не знаком…

— Дел много, мама, — сказал Мехман, пытливо посмотрел в ту сторону, где пряталась Зулейха. — Я ведь не для своего удовольствия ездил, дело было… и чтобы прекратить этот разговор, попросил: — Дай мне воды умыться…

Зулейха и теперь не поднялась с места.

— Я понимаю, что у тебя много дел, но мы, видишь, как беспокоимся, ответила Хатун я проворно принесла воду, мыло и полотенце. Человек в калошах отнял у Хатун кувшин с водой и с улыбкой стал поливать прокурору.

Мехман умылся. Мать подала чай и, желая дать возможность молодым помириться, вышла с человеком в калошах на кухню.

— Что с тобой, моя обидчивая принцесса? — спросил Мехман шутливо. — Чем ты недовольна?

Зулейха заплакала.

— Ты все шутишь, — упрекнула она. — А я не могу больше так жить…

— Как это так?

— Как? — повторила Зулейха. И в свою очередь спросила: — Сколько месяцев уже мы здесь, на чужбине?

— Почему же на чужбине? Разве наш район не в Советском Союзе? — спросил шутливо Мехман.

Но Зулейха не слушала его. Она твердила:

— Никуда не ходим, ничем не развлекаемся. Томимся в ущелье между двумя горами, даже неба не видим… Я… я… я даже не знаю, где ты ездишь, где бываешь.

— Работать, Зулейха, много, очень много мне работать надо. И ведь ты это знаешь, должна знать.

— Работать, работать… — возразила Зулейха. — А для чего? Мацони… Черствый хлеб… Пустой стол. Пустой чай… Пустые дни…

— Так, значит, война разгорелась из-за хлеба? — все еще силился поддержать шутливый тон Мехман.

— Хорошо, не будем говорить о хлебе. Но хоть вдоволь смеяться, разговаривать, быть друг с другом можно нам или этого тоже нельзя?.. Ты меня не любишь. Несчастная я…

Человек в калошах тем временем отвел лошадь в конюшню и, вернувшись, снова поднялся на галерею, где стояла встревоженная Хатун. Прислушавшись к голосам, доносившимся из комнаты, он сказал сочувственно:

— Сколько прокуроров я видел на своем веку, провожал из района и встречал. Но сейчас я удивляюсь, глядя на Мехмана. Таких, как он, я даже не видел. Святой какой-то.

— Народ у нас скандальный. Для нашего народа все на одно лицо — и тот, кто обжирается доотвалу, и тот, кто никогда не съест лакомого куска, у них называются расхитителями. Проглотил ли ты весь мир или ни к чему чужому не притронулся — у народа одно название — расхититель. Так стоит ли с этим считаться? Стоит ли на это обращать внимание? Пускай говорят. А ваш сын даже норму продуктов, законом положенную для ответственных работников, не разрешает взять из кооперативного склада. Что за странный человек? Не пойму. Пророком нашего века хочет быть, что ли? Его устраивает кусок черного хлеба без соли да чашка холодной воды. Разве так можно? Не знаю, как он думает содержать семью, чем будут кормиться его дети? В собственном доме у него готовят плов с шафраном — не где-нибудь, а в собственном доме. И что же? Хлопает дверью, уходит…

Хатун строго, с укором посмотрела на человека в калошах.

— Кому нужны разговоры, что у прокурора собираются собутыльники? сказала она.

— И вы, Хатун-баджи, считаете, что я неправ? — как бы удивляясь, спросил человек в калошах.

— Да, неправ, человек должен беречь честь свою. Не обязательно набивать свой живот жирным пловом.

И Хатун с таким презрением сжала свои бледные губы, что человек в калошах замолчал.

Через раскрытое окно слышно было, как в комнате плакала и жаловалась Зулейха:

— Другие утопают в роскоши… а я — замужняя женщина, называется. Что у меня есть? Обручальное кольцо? Даже часов не имею.

— Значит, ты затеяла со мной это сражение из-за серег и браслетов, Зулейха-ханум? Моя мама — умная женщина. Она всегда говорит: «Награди меня не для желудка, а ради достоинства моего».

— Разве молодость моя не стоит какого-нибудь хорошего подарка, хоть одной безделушки? Ведь дело не в драгоценности, а в твоем внимании, пойми, Мехман!

— Надо протягивать ножки по одежке, Зулейха, дорогая моя. Я возьму для тебя в библиотеке книгу народных поговорок, в ней ты прочтешь: «Ножки по одежке».

— Я прочитала больше романов, чем есть томов во всей здешней библиотеке, — рассердилась Зулейха, переставая плакать. — Ни в одной книге не говорится о том, что девушка не должна одеваться и наряжаться, не должна быть красивой. Ни одна героиня романа не влюбляется в оборвыша, в неряху, в голодранца. Влюбляются в интересных мужчин и красавцев, которые способны оценить женское чувство…

— Плохие, вредные книги ты читала, Зулейха. Бульварные романы, — все более резко отвечал Мехман, возмущенный упреком жены.

— Может быть, ты найдешь какую-нибудь статью в кодексе и упечешь меня в тюрьму за это? Конечно, я тебе мешаю…

— Кто тебя подучивает, Зулейха? Опомнись…

— Почему это подучивает? Не такая уж я дура. И не немая.

— Нельзя так, нельзя…

Зулейха снова зарыдала.

Человек в калошах не выдержал.

— Видишь? — сказал он, обращаясь к Хатун. — Невестка, по-твоему, тоже не права, а? Слышишь, как она упорствует?

— Не твое это дело|! — грозно ответила Хатун. — Не лезь, куда не просят…

Человек в калошах опомнился. Он съежился и втянул голову в плечи.

— А что? Что я говорю? Какое мне дело? Я бедный сторож, дворник, курьер. Я не лезу туда, куда мне не полагается совать нос.

— Тогда не болтай лишнее…

— Разве я болтун? Я простой дворник, сестра, но у меня душа болит. Зачем доводить молодую жену до такого состояния? Я их обоих полюбил, как своих родных детей. — Он ударил себя ладонью в грудь, спустился со ступенек и начал собирать бумажки и щепки под стеной, чтобы подольше послушать, что происходит в доме у прокурора.

Хатун понимала это и знала, какие сплетни и разговоры поползут теперь по городу. Хоть ей и не хотелось перечить невестке, но она все же решилась. И вошла в комнату.

— Послушай меня, Зулейха. — сказала она мягко. — Лучше быть честным пастухом, чем бесчестным султаном. До сих пор я еще ни разу не стыдилась за своего сына, и это мое большое счастье. Помни, доченька, помни, что человек с клеймом хуже заклейменного животного…

— Уй, мама, где ты, мама моя… — завопила Зулейха и зарыдала еще громче. — Все! Все в этом доме обрушились на меня, несчастную, уй, мама…

23

Человек в калошах подобрал, наконец, ключик, который долго искал. Он нащупал больное место, понял, какой конфликт может разрушить единство семьи Мехмана. Зулейха хотела хорошо жить, ей нравились драгоценности. «Вот откуда надо начинать, вот где ключ», — радовался он.

Человек в калошах обдумал план действий. Все у него закружилось, завертелось, все пришло в ход. Он побежал на склад. Мамедхан проверял счета и сшивал толстой ниткой дела, когда длинная тень из окна упала на документы, разбросанные по столу…

Мамедхан заметил эту уродливую тень и поднял голову.

— Зачем опять, Калош? А?

— Есть дело, — сказал человек в калошах и, обогнув здание, вошел. — С просьбой пришел.

— Когда же мы хоть раз придем к тебе с просьбой?

Человек в калошах оскалил зубы.

— Собака спит в тени скалы в воображает, что это ее собственная тень.

Мамедхан смутился, отодвинул счета в сторону, проворно встал.

— Калош, я всегда раб твой. Твой покорный раб, связанный по рукам и ногам.

Калош тронул пальцем лежавшие на столе бумаги.

— Я не раз спасал твою голову от петли… Помнишь?

— Хорошо помню.

— Кто знает, откуда, из-за какой решетки блестели бы сейчас твои глаза? Но недаром говорят: «Подмажь сельского старосту и тогда громи хоть все село».

— Что все это означает? Не можешь ли ты говорить попроще, Калош?

— Это означает, что мне нужны часы.

— Разве я часовщик, Калош?

— Не слышу… Нужны золотые часы.

— Откуда в этой глуши найдешь золото? Еще серебряные как-нибудь достал бы, Калош-джан, но золотые…

— Не скупись. Это нужно для дела.

Мамедхан задумался. Человек в калошах настаивал:

— Расходы твои не пропадут зря. Помни мудрое изречение отцов: «Сто дней корчуй, трудись, в один прекрасный день пригодятся тебе плоды твоего труда».